Номер 1 - декабрь 2009
    Виктор Данченко           Артур Штильман

                                                                                                                                     

Письма профессора Льва Моисеевича Цейтлина
Публикация Виктора Данченко. Примечания и Послесловие – Артура Штильмана
 

 

Виктор Данченко:

Предлагаемые читателю письма Л.М. Цейтлина, одного из основателей советской скрипичной школы, были адресованы ленинградскому скрипачу и педагогу Самуилу Ефимовичу Ланде.

Самуил Ланде в день своего 60-летия

Письма эти (конца 40-х начала 50-х годов прошлого века *) были переданы мне сыном С.Е. Ланде – Борисом Ланде в мае 2009 года в Балтиморе. Познакомился я с Борисом Ланде через его жену, пианистку Анну Меерову, которую знал ещё по ЦМШ – Центральной музыкальной школе в Москве.

Борис, Анна и их дети: дочь Алла и сын Владимир (в прошлом 1-й гобоист оркестра Ленинградской Филармонии, а теперь дирижёр) с женой Ириной и сыном Антоном эмигрировали в Америку и поселились в Балтиморе в начале 1990 годов. Дочь Алла завершила своё музыкальное образование в Балтиморе по специальности Piano Performance. Жена Анна работала в Preparatory School of the Peabody Institute of Music, где и сегодня работает их невестка Ирина, а Антон учится у меня в классе в Peabody Conservatory. В 1974 году эмигрировала в Америку сестра Бориса Ланде – Мария (упоминаемая в письмах Цейтлина «Маша») со своей семьёй и матерью Надеждой Зиновьевной.

Владимир Ланде сегодня главный дирижёр-гастролёр С-Петербургского Академического Симфонического оркестра, и с этим оркестром мы с ним выступали в декабре прошлого года в С-Петербурге. В программе была Концертная Симфония Моцарта для скрипки и альта. Партию скрипки исполняла Нина Бейлина, я же играл на альте. Наш концерт прошёл очень успешно и в последующие два вечера мы сделали запись на компакт диск, выходящий в декабре этого года.

Таким образом, семья Ланде уже в четырёх поколениях – музыканты, за исключением одного – Бориса. Он доктор наук, физик, по каким-то странным обстоятельствам не стал музыкантом, но он столько знает о скрипке, музыке, скрипичной педагогике, что ему могли бы позавидовать многие профессионалы.

Это человек буквально влюблённый в скрипку и музыку. Он и рассказал мне о своём отце – С.Е. Ланде. По словам Бориса, его отца и Цейтлина связывала тесная дружба. Л.М. Цейтлин не только высоко ценил С.Е. Ланде, но и часто просил его педагогических советов, а иногда, даже, просил заниматься какое-то время с его – Цейтлина – учениками.

Такова предыстория этих писем, полученных мною.

Что касается самих писем, то прочёл их я с большим интересом, и поразили они меня своей наивностью и некоторой провинциальностью. Я имею в виду чисто человеческие качества Л.М. Цейтлина, не его профессионализм. Там, где он рассказывает о всесоюзном отборе к конкурсу им. Яна Кубелика в Праге (1949 год), его оценки и суждения точные, резкие и бескомпромиссные, чего и следует ожидать от музыканта его уровня. В других аспектах жизни он предстаёт человеком наивным, мягким и не очень приспособленным к жизни.

Особняком стоит его высказывание о юбилее Сталина, вызвавшее у меня подлинный шок. Как выяснилось, Лев Моисеевич Цейтлин был несгибаемым, убеждённым и верующим коммунистом, и любые разговоры или обсуждения о политике партии, по словам Я. Милкиса, упоминаемого в письме и бывшего в те годы учеником Цейтлина, мгновенно пресекал.

Надо сказать, что я лично, прежде всего в силу возраста, Цейтлина не знал, хотя видел его пару раз в ЦМШ (в возрасте 6-7 лет). Помню даже раз, как он подошёл ко мне после закрытого прослушивания, погладил по голове и сказал: «Какой хороший мальчик! И хорошо играл!» Мне он тогда показался добрым дедушкой. Однако я очень много слышал о Цейтлине от моего отца, многолетнего артиста Госоркестра СССР М.М. Данченко (конечно, скрипача), от его друга и в прошлом ученика Л.М. Цейтлина Э.Я. Эльбойма, в последние годы от Я. Милкиса и от многих других, и у меня сложился образ Цейтлина не только как выдающегося, возвышавшегося авторитета в музыке и скрипке, но и как мудрого человека широких взглядов. Письма Цейтлина неожиданно для меня осветили другие стороны его натуры.

С удивлением и изумлением прочёл я страницы писем, повествующие о его трудностях работы в Консерватории, о том, как ему в течение 3-х лет не давали новых учеников, об общей нелёгкой атмосфере работы в МГК.

И, хотя ничто не ново под Луной, в особенности для меня, педагога с 30-летним стажем, всё же узнать, как притесняли и ущемляли, кого? Льва Моисеевича Цейтлина! Фигуру № 1 в Консерваторских и музыкальных кругах того времени, было для меня также шоком.

По моему убеждению, письма представляют значительный интерес для музыковедов и музыкантов, в особенности скрипачей, интересующихся своим прошлым и вообще историей своей профессии. Последний документ – некролог в газете, известивший о смерти одного из патриархов советской скрипичной школы, подписанный «Группой товарищей», кажется мне не столько выражением сожаления, сколько выражением удовлетворения.

PS. Орфография и пунктуация писем соответствуют рукописи.

Письмо 1-е.

Без даты – приблизительно весна 1948 г.

Драгоценные друзья мои![1]

Мне, как никогда стыдно, что, думая о вас ежедневно, я до сих пор всё ещё не мог заставить себя написать вам.

Уже я волнуюсь о жел. билете и что скоро я вас увижу (!), но до сих пор не мог зайти в ГУУЗ[2], чтобы согласовать всё, что касается гос-экзаменов.

Отчасти, это было также причиной откладывания письма к вам.

Думаю, что завтра мне удастся выяснить всё, что касается меня на гос-экзаменах.

Предполагается начало 7-го июня думаю, что останусь в Ленинграде до 16-го включительно.

До скорого свидания! Целую всех вас много раз. Привет Бельским[3].

Спокойной ночи! Плохо чувствую себя, а завтра трудный день.

Любящий вас Лев Моисеевич.

Cемья Ланде с Л.М. Цейтлиным. Слева направо: Самуил Ланде, дочь Маша, Л.С. Цейтлин, сын Борис, жена Ланде Надежда Зиновьевна и племянник Цейтлина Ефим Бельский

Письмо 2-е.

27августа 1948 г.

Дорогие мои друзья Надя и Муля!

В связи с ликвидацией работы в ЛОЛГК[4] и с тем, особенно, что мне дали знать поздно, а также в связи с экзаменами и хлопотами c новыми ст-ми голова идёт кругом и я не в состоянии был написать Вам, как я опечален тем, что лишён вас часто видеть, общаться с вами и советоваться. Я очень плохо пишу и времени в этом году будет ещё меньше, чтобы по-настоящему переписываться. Прошу меня не забывать и писать часто и много…

Не думаете ли вы, что это очень нехорошо за несколько дней до начала занятий (почти без предупреждения) делать такие перемены[5].

Ведь, если бы это было заблаговременно, Милкис[6] (которому я дал телеграмму, чтобы он не выезжал в Ленинград), мог успеть приехать сюда, а он опоздал. Если невозможно будет выхлопотать ему поступление, он останется на всё зиму (уже на вторую) без учёбы. Тоже можно сказать насчёт Фимы (Бельского – А.Ш.)

Если бы знать об этом летом, он, в случае желания мог бы успеть обменять комнату и получить работу в Москве. Что ему делать сейчас, и не придумаю! Напишите, дорогие, своё мнение.

Сейчас поздно, голова не работает, потому, что я замучился с хлопотами о переводе из Одессы превосходного студента с виртуозными данными. Напишу ещё, как только смогу. Напишите, как вы все прожили лето? И пожалуйста поподробнее.

У нас в Консерватории новый директор, новые деканы на оркестровом Цыганов (хрен редьки не слаще)[7].

 Освободили из МГК от преподавания: Шебалина, Шостаковича, Житомирского и Белого[8].

На очереди к сокращению ещё 17 педагогов (так упорно говорят).

Когда утрясётся всё, я вам напишу снова.

Простите за безалаберное письмо. Целую вас всех крепко. Пишите.

Жду с нетерпением. Скучаю по Вас.

Вас любящий Л.М.

27/ VIII / 48 г.

P.S. Даже не в силах перечитать наверное, сделал массу ошибок. Уже сплю.

Письмо 3-е.

7/ IX/ 1948

Дорогая Надежда Зиновьевна[9]!

Мне не к кому обращаться, кроме как к Вам, чтобы узнать, что такое случилось, что никто, ни один человек не написал мне ни слова!

Как будто я себя, как педагог и как человек, так скверно зарекомендовал, что обрадовались, узнав, как мне дали по шапке, с удовлетворением приняли к сведению и успокоились!

Ни Фима (племянник Цейтлина – Ефим Бельский – А.Ш), не говоря уже об остальных учениках, ни Владимир Николаевич, никто!

Так бывает ещё, когда в результате искусных интриг, создаётся молчаливый заговор.

Я часто в страхе, что Вы не пишете по причине собственных неприятностей? Или Вы не хотите чем-то меня опечалить? Верно ли это[10]?

Умоляю, напишите, что там ещё произошло или ещё происходит?

Как ваше всех здоровье? Как Муля? (С.Е. Ланде – А.Ш.), как детки?

Что у Фимы? На что он решился? У кого сейчас занимается? У кого занимаются остальные? Остался ли Влад. Ник. в Консерватории[11]?

По вывешенному здесь объявлению о конкурсе на вакантные должности по ЛОЛГК приглашаются желающие занять место доцента по квартетному классу эта вакансия открыта, я думаю, для него.

Как у Вас в театре? Опять приходится Вам работать до потери сознания? Как здоровье Вашей мамы и сестёр?

Как мне делается страшно, что никто мне не отвечает! А у меня ещё одна неприятность повышенное давление крови – 175 и немного более[12].

Жду, как покинутый, с величайшим нетерпением, что кто-нибудь меня вспомнит и порадует своим участием ко мне.

(Если же что-либо случилось такое, что меня решили забыть, так я на прощанье хочу всех вас поблагодарить за сердечное дорогое отношение ко мне)

Целую и обнимаю Вас и всех.

Ваш Л.М.                          7/IX/ 48 г.

P.S. Думаю, что всё-же придётся Фиме вернуться к Шеру?!

Письма 4-е и 5-е.

Дата не обозначена. События апреля 1949 года

Дорогие мои друзья!

Исполняю обещание (правда на день позже).

Итак, до появления Ваймана мой Соболевский[13] был премьером;

Начался третий день отбора: первой выступила Стыс[14] (кл. Мостраса) и играла бледно. Вторым играл Ситковецкий[15], который от начала до конца пыжился на ff (фортиссимо – А.Ш.), в результате всё было однообразно и грубо.

Вслед за ним вышел Вайман и, несмотря на то, что зверски волновался, своей дивной игрой уложил всех в лоск не только Ситковецкого, но всех наших москвичей как игравших, так и не игравших. Имел он огромный успех, как у публики, так и у жюри.

Л. Коган решил под каким-то предлогом не играть вовсе.

Вчера жюри вынесло своё решение, в силу которого Вайман признан самым сильным[16], затем Пикайзен, Соболевский, Безродный, Ситковецкий, Школьникова, Морибель, Силантьев[17] Пархоменко[18]. Причём, Морибеля и Пархоменко предупредили, что они должны доработать свою программу, иначе их сократят.

Далее идёт, как видно из контекста – продолжение письма, хотя оно и начинается с обращения.

Дорогие мои!

Как видите, я хотел сдержать обещание, но не сумел. Опять волна всяких дел ворвалась в мою жизнь и разбила все мои планы в первую очередь вылетают в трубу мои долги по письмам. Итак продолжаю сегодня 18 апреля, когда решается судьба скрипачей. День для меня очень неудачный. Сегодня мой Соболевский играл первым. Начал очень хорошо Чаконну, в Моцарте неожиданно попал в репризу, получилось неприятное замешательство, когда ему пришлось пропустить несколько тактов. Затем он прекрасно сыграл «Поэму» Шоссона, 4 и 6 Капризы Паганини, «Родину» Сметаны, 2-ую часть Брамса, а в 3-ьей сыграл спокойно только 1-ую страницу, а потом загнал и нарушил цельность. Значит, как бы дважды не совладел собой.

После него играла ученица Янкелевича Школьникова[19].

Опять мне помешали, и я продолжпю уже 21-го. Школьникова играла очень хорошо и закончено.

Затем играл Морибель, как всегда талантливо, но грубовато и технически неуверено.

Следующ. играла Яшвили (грузинка). Показала хорошие технические данные, но вместе с тем отсутствие темперамента и артистизма.

Последним играл Коган, волновался и играл бледнее обыкновенного[20]. 19 играли:

Климов (Одесса). Очень хорошие данные, но ещё не артист

Силантьев просто слабый скрипач, которого кто-то вытягивает за уши.

После перерыва играл опять Вайман с громадным успехом и убил всех. Затем очень хорошо играл Безродный и Пархоменко, которую я не слышал.

19-го ночью у предс. Комитета тов. Лебедева было обсуждение в результате: первым прошёл Вайман, вторым Безродный, третьим Пикайзен, четвёртым шёл мой Соболевский, но ввиду того, что он так запутался в последний раз, его место заняла Пархоменко, пятым прошёл Морибель и шестым Тбилисская ученица Яшвили. Кандидатом на место назначили Силантьева, (очень слабого скрипача), который по всей вероятности отпадёт, т.к. он, кк было отмечено на обсуждении, ещё не подготовился.

Когана нашли в худшем виде, чем раньше, когда он был в Праге, а потому не включили в число отправляемых туда[21].

Этот неудачный конец Соболевского, после такого блестящего начала, был большим ударом и для него и для меня.

Но мы уже почти совсем успокоились и взялись снова за работу, чтобы идти всё вперёд и вперёд. Он ещё скажет своё слово.

Сейчас горячее время, т.к. 30/ V экзамены моего класса, а с 1-го июня начинаются Госэкзамены и у меня кончают 5 человек.

Вообще у нас выпуск около 40 студентов и 30 духовиков. А в будущем году, говорят, дают на весь оркестр. фак. 20 чел., в результате чего будут сокращения педагогов и перевод на 1/2 ставки (у меня ассистент и доцент будут переведены на 1/2 ставки).

Как вы поживаете, мои дорогие; я уже тоже не имел от вас давно весточек. Напишите мне скорее о себе. Как здоровье всех, как протекает у всех работа? и т.п.

Целую вас крепко и обнимаю.

Ваш Лев Моисеевич

С наступающими первомайскими праздниками. Пишите?

Где вы думаете быть летом. Кажется Фима приедет в Москву?

Письмо 6-е.

Дата не обозначена. События конца 1949 г.

Дорогие мои Надя и Муля, Боря и Маша!

Как вы, дорогие, поживаете? Часто, часто я вспоминаю про вас! Где то прекрасное время, когда я каждую неделю, или две, имел радость общаться с вами (ведь у меня в Москве кроме Беленького нет совсем друзей).

Как мне жаль, что мои летние планы так изменились, что я так мало видел Мулю. Поездки на пароходе были очень интересны, и я очень поправился, но как только соприкоснулся с нашей милой Консерватории (-ией? А.Ш.), я получил, как обухом по голове.

Мне третий год подряд не дали ни одного нового студента[22], хотя кончили у меня за это время 8 человек.

Всё это было организовано, с целью избавиться от ассистента Беленького и, кроме того лишить меня кафедры[23]

Т.о. (таким образом – А.Ш.) у нас осталось 2 кафедры: 1)Ямпольского и 2) Ойстраха (т.к. Мострас отказался).

Я вошёл в кафедру Ямпольского, а насчёт Беленького я ещё борюсь. На днях будет решение. Кроме этого были ещё волнения большие со здоровьем, т.к. эта история мне стоила много нервов.

Обрадуйте меня хорошим письмом чтобы я хотя бы порадовался за вас, что вам лучше живётся.

В этом году у нас увеличивается методическая работа и я имею поручение от Музгиза к 1 янв. 1950 г. представить редакцию конц. Баха для 2 скр., а мне кажется, что я кому-то одолжил его в Ленинграде.

К 1 марту необходимо представить а-moll’ ный конц. Баха, а к 1/VI все 6 сонат для скрипки solo[24].

Дорогой Муличка!

Мобилизуйте Фиму и разыщите, у кого там находится мой экземпляр двойного концерта Баха (вырванные листы из школы Иоахима) в одной партии: 1-я скр. с правой стороны, а 2-я с левой.

Если найдёте, пусть Фима мне их вышлет. Заодно пусть напишет, как он себя чувствует на новой работе. Какие перспективы? Есть ли шансы у Яши Милкиса[25] попасть к ним он ведь первый кандидат.

Надеюсь скоро получить ответ и скоро ответить вам. Когда поеду-ли в Ленинград, ничего неизвестно.

 Только Шафран[26] названивает ему надо сдавать…

На этом письмо обрывается.

Самуил Ланде – за работой в музыкальной школе

           Письмо 7-е[27]

         Дорогие Надюша и Муля,

Хочу просить мне оказать ещё одну огромную услугу. В Ленинграде только можно достать книгу Топоркова «Станиславский на репетициях». Если вам удастся, достаньте мне 2 экз. этой книги. Если же нет, то я бы просил через Фиму достать в киоске Консерватории 2 книги в мягкой крсной обложке, в которой есть статья Топоркова о Станиславском. Я волнуюсь в связи с приездом Мули. Приедет-ли Муля? Напишите сейчас-же! Я хочу его встретить. Куда Вы Надя поедете с детьми? Я только сегодня собираюсь ехать смотреть 1-ую дачу. А если мы достанем билеты на пароход, то поедем до дачи по Волге.

Жду письмеца. Я всё ещё отсиживаю экзамены – совсем замучился.

Обнимаю и целую всех.

Ваш любящий вас

Л.М.

23-го VI 50.

Письмо 8-е.

2-го янв. 1950 г.

Дорогие Надя, Муля, Боба и Машенька!

Поздравляю вас всех с Новым, конечно счастливым годом, втечении которого должны исполниться все ваши пожелания, а главное пожелание быть здоровым! что я вам от всей души горячо желаю. Что вы так долго мне ничего не пишете?

О здоровье Мули я на днях узнал от моей бывшей ученицы Одинцовой Людмилы, которая сейчас занимается в классе Парашина В.Н.

Т.к. она была здесь неожиданно, я отдал ей струны, которые у меня были, с тем, что Парашин должен будет дать 4 прекрасных ре из них Муле и Фиме (это по 2 алюм. ре)[28]

На днях зайду в мастерскую Бол. т-ра и постараюсь выслать вам соль и ля.

Встречал я Нов. год с младшей дочуркой и её мамой и бабушкой.

В связи с 70-летием И.В. Сталина и необыкновенным подъёмом, с каким этот редчайший юбилей был отмечен всем миром[29], я стал себя лучше чувствовать. Сильное впечатление на меня произвело отношение всей нашей планеты к величайшему гению и его идеям. Теперь несомненно не за горами уже мировая революция.

Хочется пожить и увидеть это. Вот отчего я поправляюсь и надеюсь ещё поправиться.

Правда, я стараюсь больше отдыхать и меньше работать. Вчера получил от д-ра Свешникова разрешение на отпуск недели на 3-4, начиная с 15/1. Куда поеду, ещё не знаю. Хотелось-бы в Ленинград, но это вероятно труднее гораздо сделать, чем под Москвою в двух шагах.

Возможно, что и здесь то-же уже поздно получить путёвку в санаторий. А узнать, есть ли санаторий научных работников под Ленинградом и будут ли там свободные места, также трудно[30].

Возможно, что придётся всё это разрешить здесь, а в Ленинград мечтать попасть весной на Госэкзамены.

Начал я писать это письмо 2-го (в классе), а кончаю 6-го дома. За это время я узнал, что баскú (струна соль А.Ш.) в Б. театре обещали после 15-го янв.

Буду ждать теперь письмо от вас. А пока, целую вас горячо, ещё раз желаю вам всяких удач и трижды здоровья. Любящий вас крепко Ваш Лев Моисеевич.

Письмо 9-е

 3/ХI/ 1950

Дорогие мои Надежда Зиновьевна, Муля, Боба и Маша

Очень мне не нравится, что вы так долго молчите. Во-первых, меня интересует, когда т. Матусевич получил деньги. Я торопил Ямпольского и он обещал выслать их на другой же день после вручения ему смычка. Ах! Как я жалею, что я уступил ему его.

Скрипку Горохов уже закончил и завтра мой ученик будет играть на ней конкурс в Б. театр.

Скрипка получилась очень красивая и очень хорошо звучит. Всем очень нравится. Горелик упрашивает, чтобы я ему переуступил её. Чтобы заказать ему инструмент надо написать заявление директору экспериментальной музыкальной мастерской при Комит./ете/ по дел./ам/ искусств. От таково-то

Заявление

Прошу принять от меня индивидуальный заказ на 1/1 скрипку работы мастера Горохова за наличный расчёт. Аванс в сумме …… при сём препровождаю.

Подпись и адрес

От директора Мих. театра надо взять ходатайство, адресованное этому же директору с просьбой принять заказ.

Лучше всего эти два документа заготовить и прислать мне их сюда, а я их продвину, когда можно будет и когда надо будет.

Мои дела в очень неважном состоянии не хочется даже писать. Только что была больна гриппом дочь Ира теперь поправляется. У меня только что на днях стал проходить грипп на ногах. Чувствую себя убийственно.

15-го приезжает из отпуска нач. ГУУЗа Григорьева и к 20-му должен приехать Свешников, который находится в Румынии.

20/ХI 50 г.

Чувствую себя теперь лучше очевидно грипп прошёл уже. На днях что-нибудь начнёт выясняться уже.

На днях выезжает отсюда комиссия для обследования Лен. консерватории.

Я получил приглашение от одной детск. школы Дзержинского р-на Лен-да дать консультацию педагогам по классу скрипки.

Сегодня Вайман играет у нас в Москве концерт Баха, а в Б. з/але/ Консерватории Симф/онию/. Лало исп./олняет/ Грач. Но я сижу сейчас на дежурстве в окружн./ой/ избират./ельной/ Комиссии. Вообще концертов уже масса. Конкурсов тоже не мало. Подробности сообщу, когда узнаю. Жду от вас радостных вестей. Пока отправляю письмо в таком виде. Обнимаю всех вас и целую крепко.

Ваш Л.М.

Привет от Иры. Здоровье её лучше. Что будет дальше?!

Письмо10-е

 2/IX 51 г

Дорогие мои друзья!

Соскучился я по вас и жажду узнать, как ваше здоровье? Где вы были летом? Поправились ли? Когда приехали? Кончились-ли каникулы и что вам предстоит в этом году?

Очень прошу обо всём мне написать. Что касается меня, то я могу похвастать только внучкой и больше ничем. Здоровье не важно ничего не накопил на зиму. Лето провёл не очень организовано. Неделю жил под Звенигородом. 3 недели ушло на неудачную поездку по Москве, Оке, Волге, Каме, и реке Белой. Погоды были плохие и я в первую и третью неделю был болен гриппом. Приехал такой же замученный, каким уехал.

Сейчас приступаем к занятиям. Снова у меня 8 человек (кончило трое и дали ещё троих).

Елизавета Борисовна[31] ещё не совсем поправилась да ещё схватила маленькую ангину, т./ак/ ч./то/ первые дни уже на бюллетени. Наташа[32] молодчина чувствует себя хорошо. Ира чувствует себя гораздо бодрее, чем раньше, но у неё плохой обмен веществ, и она черезчур располнела, а внучка чудесная я пришлю вам скоро фотографию сами увидите.

Константин сообщил, что здоров и всё. Итак, жду от вас подробнейшего письма! Как детки? Обнимаю и целую вас крепко и много раз.

Ваш Лев Моисеевич.

P.S. Получил письмо от Е. Ритман. Сообщает, что отец сына заболел психически и помещён в больницу. ЛЦ

 

Портрет Л.М. Цейтлина, находящийся в классе № 8 Московской Консерватории, где он занимался 32 года.

Фото Цейтлина из Музея им. Глинки, подаренное его ученику Я.М. Милкису вдовой Цейтлина (Milkis_Ceitlin)

Примечание

Это последнее письмо Цейтлина, адресованное Самуилу и Надежде Ланде из архива Бориса Ланде. Письмо, пожалуй, самое грустное после письма с оповещением об изгнании из Ленинградской Консерватории от августа 1948 года. Общая ситуация в Москве, надвигающаяся «последняя ночь» сталинского правления с «делом врачей» – всё это давило на достаточно уже больного человека, окружённого хотя и любящими его родными, но постепенно «выдавливаемого» из Консерватории, хотя и баланс студентов был в какой-то мере восстановлен.

Некролог 12/1 52 г.

Умер Лев Моисеевич Цейтлин, старейший профессор Московской Консерватории, доктор искусствоведения, один из основоположников советской скрипичной школы.

Окончив в 1901 году Петербургскую консерваторию по классу профессора Л.С. Ауэра, Л.М. Цейтлин прошёл большой творческий путь.

С первых же дней Великой Октябрьской революции Л.М. Цейтлин становится в ряды активных деятелей советского искусства, занимает ряд ответственных постов в профсоюзных организациях и государственных учреждениях искусств.

Славной страницей в жизни Л.М. Цейтлина является организация и бессменное художественное руководство Первым симфоническим ансамблем им. Моссовета, сыгравшим значительную роль в развитии советской музыкальной культуры.

В 1941 году Л.М. Цейтлин вступил в ряды ВКП/б/.

Проработав свыше 30 лет в Московской консерватории, Центральной музыкальной школе и Музыкальном училище при Московской консерватории, Л.М. Цейтлин воспитал плеяду превосходных скрипачей победителей всесоюзных и международных конкурсов музыкантов-исполнителей.

Л.М. Цейтлин до последних дней вносил в свою работу дух творческой молодости, кипучую энергию и темперамент.

Партия и правительство высоко оценили заслуги Л.М. Цейтлина перед Советским государством, присвоив ему почётное звание заслуженного деятеля искусств РСФСР. Группа товарищей.

Дополнение

Два письма Ирины Цейтлин Самуилу Ланде после смерти отца

1

Милый Муля, посылаю Вам ценной бандеролью новое издание концерта Баха для двух скрипок в редакции папы. Оно вышло из печати, когда он лежал дома ещё; и буквально накануне того, как его увезли в больницу, он сел за стол и надписал для Вас один экземпляр.

Думаю, что это самое ценное, что Вы могли бы получить на память о нём.

Ирина Цейтлин 19 янв. /1952 г./

2

6 февр. 1952 г. Москва

Сейчас отправила Вам заказной бандеролью (ценной не приняли) концерт Баха под редакцией отца.

Я нездорова, поэтому не извиняюсь за задержку. Передайте привет Фиме и Доре Ароновне, а также Вашей жене и детям. Спасибо за телеграммы. Ваша Ирина Цейтлин.

II

Последние дни профессора Л.М. Цейтлина

Письмо супруги Л.М. Цейтлина Е.Б. Брюхачёвой Якову Милкису

10/6 /1952г/

Дорогой Яша!

Не так давно получила ваше письмо, отправленное с Николаевой (известная пианистка Татьяна Николаева – А.Ш.).

Письмо лежало в диспетчерской, куда я редко заглядываю. Ваше письмо меня очень тронуло и вызвало желание ответить немедля.

Уж очень я замотана уроками, да и состояние здоровья после перенесённого инфаркта просто никуда не годится. Смерть Льва Моисеевича сильно подкосила меня.

Поверить в эту смерть очень трудно. Ведь он был воплощением жизни и неисчерпаемой духовной молодости.

Он слёг 19/XII, а умер 9/1 в 4 часа утра. Все дни и ночи я не отходила от него, за исключением часов занятий со студентами, а с 1 января была при нём в клинике неотлучно.

На моих глазах с каждым часом он приближался к смерти и всё же ещё сегодня я не могу с нею примириться.

Лев Моисеевич плохо чувствовал себя ещё с осени, повидимому в результате перенесённого на пароходе гриппа. В Москве он также дважды хворал гриппом и оба раза не вылечился, сколько нужно было. Он резко похудел и изменился на протяжении последних месяцев.

Врач, обслуживающий его в порядке диспансеризации оказался очень плохим врачом, вплоть до того, что прозевал инфаркт, который произошёл, повидимому недели за две до смерти. Нам пришлось поместить Л.М. в клинику Склифосовского, перевезя его туда, так как у него начались исчезновения пульса. Дома невозможно было обеспечить всё необходимое. Он был в очень тяжёлом состоянии, по временам приходил в сознание, страдал очень сильно.

Чуть ли не с первых дней болезни он стал говорить о смерти тогда, когда я ещё не допускала этой мысли. С 28/XII он почти перестал есть. Мы не могли понять почему, и впоследствии оказалось, что у него парализован глотательный нерв, поэтому какие-то попытки проглотить что-нибудь твёрдое вызывали страдания. Погубила его длившаяся в продолжение трёх месяцев бессонница, которую тоже прозевал врач. А когда хватились, то нервная система была так истощена, что не действовал ни один наркотик из числа самых сильных. При инфаркте необходимо поддерживать полусонное состояние днём и ночью, так как основное лечение неподвижность. Выжить при таком стечении обстоятельств он никак не мог. Вскрытие показало абсолютно здоровый организм, сердце девяностолетнего человека (ему был 71 год!) и полное истощение нервной системы.

Вы вероятно знаете, что гражданская панихида была в Большом Зале Консерватории, захоронение урны состоялось 19/ IV на Введенских горах.

3/VII было открытие в Консерватории мемориальной мраморной доски у 8-го класса, в котором Л.М. занимался всю жизнь. В классе повешен прекрасный большой портрет Л.М., для которого нам с Я.И.Рабиновичем удалось достать прекрасную раму. На кладбище будет установлен памятник, для которого сейчас собирают деньги. Уже собрано около четырёх тысяч. Пока я посадила на могиле цветы.

Посылаю вам портрет Л.М., который сделан в 1951 г. фотографом музея музыкальной культуры. Мы все находим его очень удачным. Когда приедете в Москву, зайдите ко мне я вам всё расскажу и покажу фотографии. Можем вместе сходить на кладбище.

Я знаю, что вы его любили, и он любил вас.

Адрес: ул. Чайковского 24 кв. 22 Е.Б. Брюхачёва.

 III

Два письма Л.М. Цейтлина Якову Милкису

(Письма опубликованы с сокращениями. Из книги Я.М. Милкиса «О жизни, музыке и музыкантах»)

1

Москва, 1 декабря 1945 г.

Здесь жизнь бьёт огромным ключом. Вчера закончился I тур конкурса (Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей – Я.М.)

На II тур прошло 11 скрипачей, 8 пианистов, 6 виолончелистов и 2 арфистки.

Не обошлось без сюрпризов. Я посещать конкурс не мог, хотя и состою членом жюри II и III туров. Но мне говорили бывшие на конкурсе, что кое-кто из более сильных не попал, а кое-кто послабее их, попал. Я готовил двоих Горохова и Морибеля и оба попали на II тур; они играли с большим успехом. От Ойстраха играли Пелех и Солодуев (впоследствии концертмейстер оркестра Большого театра Я.М.) последний кончил консерваторию у меня. Пелех не попала, а Солодуев попал. От Ямпольского играло 6-7 человек, а попало трое: Ситковецкий, Коган и Силантьев. От Мостраса играло пятеро, нет шестеро; попало трое Агарков, Андреев, и Лейванд.

Волнение и возбуждение большое. Во всяком случае уровень высокий.

III тур будут передавать по радио и ты сможешь прослушать всех, если будешь к тому времени уже здесь. III тур состоится в конце декабря.

В январе я начну ездить каждый месяц в Ленинград, в консерваторию, куда меня Комитет назначил консультантом на скрипичные классы, которые Комитет нашёл в катастрофическом состоянии. А Игумнов и Нейгауз будут поднимать фортепианный факультет.

Я буду иметь там небольшую группу студентов, буду давать им четыре урока (в течение одной недели) и оставлять задание на остальное время месяца, когда они смогут пользоваться помощью моего ассистента.

Из Ленинграда на II тур прошли два скрипача: Овчарек (впоследствии квартетист, зам. Концертмейстера Оркестра Ленинградской Филармонии, профессор консерватории, народный артист России – Я.М.), и Вайман. Председателем жюри I тура был там Игумнов. Он рассказывает, что Овчарек очень хороший, а Вайман ему не особенно понравился. Овчарек ученик Шера, а Вайман Эйдлина.

Ну, вот, я тебе сделал полный доклад о конкурсе. На следующем конкурсе ты сам будешь участвовать и, я уверен, с большим успехом.

Уже я о тебе здорово соскучился; по правде говоря, у меня здесь в музучилище имеется только трое талантливых учеников: ты, Люся (речь идёт о Л. Эпштейн, ученице Л.М. Цейтлина, впоследствии артистке оркестра Большого театра – Я.М.), если удастся исправить её недостатки, и Надя Тимофеева. Остальные это принудительный ассортимент, от которого я постепенно освобождаюсь.

Любящий тебя Л. Цейтлин

2

Москва-Ленинград 1946 г.

Дорогой Яша!

Только что выехал из Москвы в Ленинград. Первое – это я решил написать тебе Люся должна была тебе отправить струны, нотную бумагу и каденции.

Милый Яша! Твоё письмо производит на меня самое лучшее впечатление. Несмотря на сложные обстоятельства, ты всегда серьёзно думаешь о своих занятиях, о своей любимой скрипке… …Жду твоего возвращения в Москву. Я заранее радуюсь, как мы дивно поработаем. И мне кажется, что мы по своим идеалам друг к другу очень подходим[33].

Вот почему ещё я уверен, что результат нашей совместной работы будет очень ярким.

Несколько слов о Моцартовском концерте. Ты совершенно прав, что моцартовский стиль очень трудно удаётся даже тому, кто хотя его чувствует, но ещё не имеет всех средств выразительности, которые тут нужны, а именно: идеальные штрихи, техника, приёмы, лёгкость, ритм, динамика и художественное чувство меры.

Наряду с кантиленой, надо уметь выражать игривость, беззаботность, радостность, а в редких случаях и драматичность при огромном владении собой, т. е. своими средствами выражения.

Конечно, невозможно в письме объяснить всего для этого нужно было бы написать целый трактат, разнумеровав каждый такт. Уже недалеко то время, когда мы будем с тобой стоять за пюпитром и обсуждать каждый такт. Да! Ты не пишешь о тональности концерта, и я догадываюсь, что это ля-мажорный (хотя нумерация в разных изданиях может быть разной[34]. Я вот, пожалуй, что сделаю размечу подробно ля-мажорный концерт и, если ты мне протелеграфируешь, что это действительно № 5 , то я тебе его вышлю. Чувствую я себя неплохо, а поездки в Ленинград меня вдохновляют и служат некоторым отдыхом от московской работы. Целую тебя крепко. Твой Л.М.

Одна из последних фотографий проф. Л.М. Цейтлина

IV

Артур Штильман.  Заключение

ЛЕВ МОИСЕЕВИЧ ЦЕЙТЛИН
(1881-1952)

В истории советского скрипичного искусства, пожалуй, не было примера, чтобы человек, так много сделавший для её становления и успешного развития, был бы так мало оценён как при жизни, так и после смерти. Конечно, можно всегда возразить – но ведь он был награждён двумя орденами, был удостоен также почётного звания Заслуженного деятеля искусств РСФСР(1927 г.). На стене в коридоре второго этажа у класса № 8 в Московской Консерватории висит памятная мемориальная доска в честь профессора Л.М. Цейтлина, занимавшимся там со студентами с 1920 по 1952 год. Вот, пожалуй, и всё. В последние годы в Консерватории были изданы материалы о жизни и творчестве Цейтлина. И всё же остаётся горькое чувство, когда приоткрывается немного его внутренний мир, отразившийся в помещённых здесь письмах к друзьям. Несмотря на его патриотизм и преданность своей стране, он чувствовал свою незащищённость от произвола окружающего мира, который, как оказалось, стал постепенно враждебен человеку, отдавшему лучшие годы жизни делу воспитания нового поколения советских скрипачей.

Именно Л.М. Цейтлин заполнил известный вакуум в скрипичном мире после отъезда из России Л.С. Ауэра и всех его воспитанников – молодых виртуозов в 1917-18 гг. Правда, что в Московской Консерватории оставались некоторые профессора, работавшие до революций 1917 года – И. Гржимали, Г. Дулов, М. Эрденко, А. Могилевский. Но всё же «разъезд» скрипачей, виолончелистов и вообще музыкантов всех специальностей заграницу был в это тревожное и опасное время слишком велик, и без активных мероприятий по воспитанию нового поколения музыкантов положение в музыкальном мире России очень быстро стало бы критическим. Именно Цейтлин принял самое активное участие в процессе быстрого восстановления традиций скрипичной школы Ауэра. Концертмейстер оркестра Большого театра с 1917 года, организатор квартета им. Ленина, профессор Консерватории с 1920 года, глава музыкального отдела Народного комиссариата просвещения, и ещё огромного количества обязанностей, добровольно и с энтузиазмом возложенных Цейтлиным на самого себя, – всё это принесло огромную пользу восстановлению музыкальной жизни в новой столице РСФСР.

Юный тогда виолончелист – впоследствии всемирно известный артист Григорий Пятигорский, работал в Большом театре и принимал участие в Квартете им. Ленина, организованном Л.М. Цейтлиным. Пятигорский в своей книге «Виолончелист» вспоминал, как их квартет был приглашён в Кремль для выступления в кабинете Ленина. В ожидании своего выступления, сидя в комнате секретаря, Пятигорский по молодости лет вдруг сказал: «Я не понимаю, почему мы должны называться Квартетом имени Ленина? Почему не Бетховена?». Вскоре секретарь пригласил их пройти в кабинет, где состоялось выступление квартета. Окончив играть, собрав инструменты, они начали одеваться, и Ленин даже помог Цейтлину надеть его пальто. «А вы, молодой человек, – сказал он Пятигорскому – задержитесь. Я хочу с вами поговорить». Понятно, какого страху натерпелся Пятигорский, сразу же связав это со своими словами, произнесёнными в комнате секретаря. Ленин их, конечно, слышал. К удивлению Пятигорского, Ленин вполне с ним согласился, и сказал, что «Бетховен останется в истории, а мы все – приходим и уходим…» Он сказал также Пятигорскому, что тот играет на исключительно плохом инструменте, и что таким молодым музыкантам следует играть на первоклассных инструментах, которые всё ещё находятся в руках богачей. Возможно, это и послужило началом идеи создания «Госколлекции» из реквизированных у населения – всех его слоёв, имевших что-то ценное в этом смысле. Как бы то ни было, но Пятигорский с облегчением вздохнул, когда Ленин отпустил его после короткой беседы. Это не удержало Пятигорского в России и летом 1921 года, во время традиционной летней поездки по Украине группы артистов Большого театра, он незаконно перешёл границу с Польшей и в конце концов оказался в Берлине.

История жизни Льва Моисеевича Цейтлина была в известном смысле очень необычной. Сегодня практически нигде нельзя найти информацию о семье, в которой он родился. БСЭ, Электронная энциклопедия Wikapedia, печатные источники в большинстве своём не говорят ни слова о его семье. Только на Интернете мне довелось случайно найти очень маленькую информацию о том, что родился он в Тбилиси (что, понятно, не скрывалось) в 1881 году в семье ювелира. Конечно, это следовало скрывать после Октября 1917 г. «Торговцы, чуждый элемент», – вот лучшее, что могло быть сказано тогда о его социальном происхождении.

Итак, родился в семье ювелира, с детства любил музыку и начал играть на скрипке без педагога – самоучкой. Однако в 1897 году, то есть в возрасте 16 лет поступил в Петербургскую Консерваторию в класс легендарного профессора Ауэра. Окончил её в 1901 году и в следующем 1902-м уехал в Париж, где изучал композицию и другие теоретические дисциплины с известным композитором Венсаном д'Энди. Одновременно с этим был концертмейстером оркестра Эдуарда Колонна – одного из самых популярных тогда симфонических оркестров города на Сене. В Париже он часто играл с различными музыкантами камерную музыку – сонаты, трио, квартеты, а также выступал и как солист. Гастролировал со своим квартетом в Лондоне, Манчестере, Дублине. В 1905 году познакомился с великим венгерским композитором Белой Бартоком и даже исполнил одним из первых с самим автором его Сонату для скрипки и ф-но № 1.

Казалось, что его карьера во Франции успешно развивалась. Можно предположить, что сама поездка в Париж была возможной потому, что у его родителей было достаточно средств, чтобы обеспечить своему сыну, хотя бы на первое время жизни в Париже, приемлемые материальные условия. Цейтлин иногда рассказывал, что в свои молодые годы в Париже страстно влюбился и готов был ради возлюбленной перейти в католицизм (!) Католиком он не стал, но приехал обратно в Россию уже «лютеранином», то есть в Париже принял христианство. Почему? Что именно в Париже, городе неизмеримо свободнее любого места Российской империи, заставило его принять христианство? На это вопрос у исследователей его жизни, кажется, так и не нашлось ответа. Второй вопрос, на который также нет ответа – почему, несмотря на успешно развивавшуюся профессиональную карьеру солиста, ансамблиста и квартетиста, а также позицию концертмейстера лучшего оркестра Парижа он в 1906 году решил вернуться в Россию? В самое, казалось бы неподходящее для этого время – в стране царила реакция после событий первой революции 1905 года, когда многие артисты, в числе которых были два молодых пианиста – Иосиф Левин и его жена Розина Бэсси-Левин эмигрировали в Америку по совету учителя Иосифа Левина профессора Московской Консерватории пианиста и дирижёра В.И. Сафонова. То есть, обстановка в стране никак не способствовала в это время началу сколько-нибудь многообещающей музыкальной карьеры. Недолгое время до возвращения в Москву Цейтлин преподавал в Хельсинки в Народной Консерватории.

Какие-то глухие слухи говорили о тесной связи Льва Моисеевича Цейтлина с социал-демократической партией и её революционным крылом. Но всё это только лишь слухи. А реальностью было возвращение Цейтлина в Москву, где он с 1906 года занял место концертмейстера оркестра частной оперы С. Зимина. У Зимина частыми гостями были лучшие оперные певцы России, в том числе великий Фёдор Шаляпин.

Цейтлин провёл в опере Зимина два года. В это же время он познакомился с молодым амбициозным музыкантом, концертмейстером группы контрабасов оркестра Большого театра Сергеем Кусевицким. Через сорок лет, будучи уже главой Бостонского симфонического оркестра, Кусевицкий наставлял юного Леонарда Бернстайна: «Вы должны, во-первых, креститься. А во-вторых – правильно жениться». Леонард Бернстайн не последовал ни одному его совету и всё же стал всемирно известным дирижёром и композитором.

А пока Кусевицкий, «правильно женившись» на дочери богатого купца, мог позволить себе начать претворять в жизнь свои амбициозные планы – создать свой симфонический оркестр и начать дирижёрскую карьеру. Вот что рассказывал мой профессор в Московской консерватории Д.М. Цыганов со слов Цейтлина: «В пустом зале были расставлены стулья и пульты для большого оркестра. На концертмейстерском месте сидел Лев Моисеевич Цейтлин и играл на скрипке по партитуре все самые важные голоса – всё, самое главное для дирижёра. Цейтлин сам так досконально знал партитуру, что без труда играл всё то, что помогало осваивать музыку его «ученику» – Кусевицкому, дирижировавшему перед пустым «оркестром» под аккомпанемент Цейтлина. «Мы и сегодня, – продолжал Цыганов, можем найти партитуры в нашей библиотеке с пометками Цейтлина его знаменитыми двумя карандашами – синим и красным. На всех этих партитурах стоит печать – «Из нот С.А. Кусевицкого» Таким было начало его знаменитого оркестра и его собственного дирижёрского обучения».

Начало работы оркестра датируется в большинстве российских источников – БСЭ, Музыкально-энциклопедическом словаре и других достойных доверия изданиях – 1908 годом. Эта дата также есть и в книге Натана Мильштейна «Из России на Запад», хорошо знакомого, как с Кусевицким – уже в Америке, так и с Цейтлиным. Американские словари называют дату начал работы оркестра Кусевицкого на… три года позже! Это не имело бы значения, но хорошая книга Л. Понятовского «Персимфанс» – оркестр без дирижёра» тоже почему-то повторяет ошибку американских музыкальных словарей, передвинув даже приезд Цейтлина в Россию на два года вперёд. Непонятная странность!

Итак, с 1908 по 1917 год – Цейтлин концертмейстер, и частый солист оркестра Кусевицкого, с которым начинают выступать такие мировые звёзды как Фриц Крейслер, Пабло Казальс, Сергей Рахманинов. Как скрипач-солист Цейтлин впервые в Москве исполняет свою любимую пьесу – «Поэму» Э. Шоссона, а также Концерт для скрипки с оркестром Сибелиуса.

Становление Кусевицкого-дирижёра – первое значительное достижение Цейтлина-педагога, принявшего участие в создании артистического имени Кусевицкого в новом для него амплуа. Лев Моисеевич Цейтлин, остался при этом «за кадром». Это было первое деяние Цейтлина, первый его вклад в мировую музыкальную культуру, как педагога и как музыканта. Этот вклад, как уже сказано, остался не только неоценённым по достоинству и своему значению, но даже неизвестным критикам и историкам-музыковедам. Оркестр Кусевицкого просуществовал до 1917 года.

С этого же года Л.М. Цейтлин начинает свою работу концертмейстера в оркестре Большого театра. Это было тяжелейшее время в жизни всей России, но в жизни бывшей Императорской Оперы произошли такие большие изменения, что само существование театра было некоторое время под вопросом, как и существование Мариинского театра. И всё же театр и его прославленный оркестр выстояли в это трудное время. Оркестр Большого театра стал тем резервуаром, из которого Цейтлин черпал своих лучших членов будущего Персимфанса – Первого симфонического ансамбля без дирижёра им. Моссовета. Почему именно Моссовета? Потому, что на какое-то время Моссовет взял под свою опеку Персимфанс, у которого не было даже помещения для репетиций. Этот уникальный ансамбль был основан Цейтлиным и его единомышленниками в 1922 году. Время было также исключительно тяжёлым (а когда оно было лёгким в Москве, начиная с 1917 г.?), и нужен был колоссальный энтузиазм его членов, чтобы собираться между своими работами на бесплатные репетиции, чтобы всем вместе попытаться создать нечто до тех пор неизвестное и невиданное – полный симфонический оркестр, но без дирижёра, исполнявший на своих концертах шедевры классической музыки. Понятно, что только энтузиасты и действительно большие артисты могли пойти вместе с основателем этого ансамбля на большие жертвы своего времени и сил, чтобы поддерживать этот уникальный художественный эксперимент в течение десяти лет!

Об этом ансамбле, его истории, солистах, составе исполнителей написана уже упоминавшаяся здесь книга С.П. Понятовского «Персимфанс – оркестр без дирижёра» (Москва, Издательство «Музыка» 2003 г.). Любители музыки найдут в книге очень много интересного материала о работе этого уникального ансамбля.

Нужно сказать, что до 1927 года музыканты в РСФСР пользовались достаточно широкой свободой в выборе репертуара. Ассоциация современной музыки регулярно устраивала концерты в различных залах Москвы с программами, включавшими все возможные новинки мировой музыки – произведения таких композиторов, как А. Казелла, А. Шёнберг, И. Стравинский, Б. Барток, М. Равель, С. Прокофьев и молодых советских композиторов, шедших по пути экспериментов в создании нового музыкального языка и новых форм. Программы симфонических оркестров, как и программы Персимфанса, никем не цензурировались. Это были последние годы революционного энтузиазма, когда слово «коллектив» было ещё магическим. Но с 1927 года, по мере проведения новой политики Сталина в деле коллективизации, свобода творчества стала постепенно сужаться, а потом – в начале 30-х годов и вовсе исчезать, когда все музыкальные ассоциации, как «пролетарские», так и лево-модернистские, были разогнаны, а на их месте стали появляться официальные «творческие союзы»: композиторов, писателей, художников. Эти союзы стали держать под своим контролем всю репертуарную политику филармоний Союза ССР, все издательства, ставшие теперь только государственными, все театры (дольше всего продержались театры под руководством Мейерхольда и Таирова). Время революционного порыва и «силы коллектива» прошло. Наступило время вождей. Оно наступило почти одновременно в России, Германии, а с середины 30-х и в Испании. Самой старой «диктатурой вождя» был итальянский режим дуче Муссолини, установленный в начале 20-х годов, но как ни странно, практически совершенно не ущемлявший свободы творчества. Таким образом сама идея коллектива без руководителя могла теперь казаться ненужной и даже подозрительной на фоне всеобщей централизации власти. То, что дело касалось музыки, большого значения не имело. Время коллектива прошло. На его место пришёл коллектив под руководством… какого-нибудь маленького «вождя», назначенного сверху на данном этапе. В 1932 году после десяти лет артистических и административных усилий и огромных художественных достижений, коллектив был официально распущен. О Персимфансе было много, очень много отзывов выдающихся дирижёров и солистов. Всё это собрано в книге Понятовского, но сейчас хочется привести здесь лишь один отзыв. В недавно вышедшей книге «И.С. Козловский. «Душа моя музыка…» (издательство «Наталис» 2009 г Москва) приводятся строки из дневника одного из величайших певцов в истории России – Ивана Семёновича Козловского о Персимфансе. Вот, что писал он в своих дневниковых заметках:

«А я помню, как в 1927 году Классическую симфонию С. Прокофьева исполняли замечательные музыканты, имя которым «ПЕРСИМФАНС» первый оркестр без дирижёра. Мне доводилось петь с ними и Вагнера, и Моцарта, и новые произведения. Бóльшего единения нельзя было и представить себе. Здесь была и гармония, и фортиссимо, и пианиссимо…»

«Персимфанс коллективный ум, убедительный и блистательный по исполнению. Дирижёр нередко отказывается от этого коллективного ума, становясь диктатором…» (Записки, 1982 г. Снегири)

Персимфанс был вторым творческим свершением проф. Л.М. Цейтлина. Свершением огромного художественного значения, которое на этот раз не осталась «за кадром».

***

С 1920 г. Цейтлин начал преподавать в Московской Консерватории. В 1921 году он приглашает туда своего коллегу, также выпускника Петербургской Консерватории по классу проф. Коргуева – Абрама Ильича Ямпольского, которого Цейтлин всегда ценил исключительно высоко как скрипача, педагога и ансамблиста. Оба они положили начало новой московской школе скрипачей и стали таким образом «отцами-основателями» советской скрипичной школы. Понятно, что эта школа родилась не на пустом месте, но вклад Цейтлина и Ямпольского в дело воспитания профессионалов высочайшего уровня – солистов, ансамблистов, оркестрантов и педагогов был и остаётся поныне основополагающим в московской скрипичной школе. Яков Милкис, в упоминавшейся здесь книге «О жизни, музыке и музыкантах» писал о своём учителе:

«Атмосфера в классе Льва Моисеевича была исключительно дружелюбной, творческой. Студенты его обожали. Однажды я стал свидетелем истинной заботы Цейтлина о своём ученике. У него занимался Борис Морибель, впоследствии крупный скрипач, концертмейстер Большого симфонического оркестра Радио. Ему предстояло участвовать в конкурсе на замещение этого места, и он пришёл к Льву Моисеевичу с пачкой нот для консультаций по поводу исполнения ряда оркестровых соло… Среди них были и очень трудные сочинения, такие, как например соло из симфонической Поэмы Рихарда Штрауса «Жизнь героя» и пр. Естественно, тут находились фрагменты из симфоний Бетховена, Брамса, Чайковского…И вот этот старый человек сыграл всю первую страницу поэмы Р. Штрауса «Дон Жуан» с таким блеском, что мы были совершенно потрясены… Это был самый детальный, обстоятельнейший экскурс в секреты оркестровой игры, свидетельствующий о глубочайшем профессиональном знании Цейтлиным партитур мировой симфонической литературы (весьма весомое подтверждение рассказа Д.М. Цыганова о помощи Кусевицкому в его первых шагах в дирижёрской профессии! А.Ш.) Затем снова зашёл разговор о «Жизни героя». И опять мастер целиком сыграл труднейшее соло из этого сочинения, причём в паузах напевал соответствующие места из партий других инструментов, ибо знал партитуру досконально. Мне довелось стать свидетелем не просто урока, а исключительно яркого и разностороннего музыкального события».

«Как-то я дерзнул принести на урок «Поэму» Шоссона, исполнение которой считалось вершиной сольного искусства Цейтлина. Помню, как восторженно Лев Моисеевич говорил об этом замечательном сочинении, первым исполнителем которого в России он был. С этим исполнением связана одна деталь, очень показательная для Цейтлина. В преклонном возрасте у него немного дрожали руки. Это сказывалось, например, на почерке. Однако смычок в руке мастера и теперь словно прирастал к струне – так, что он мог совершенно непостижимым образом блистательно озвучить начальное си-бемоль шоссоновской «Поэмы». Подобной бесконечности, филировки и полётности звучания мне больше никогда не приходилось слышать… Это был, видимо, его «коронный» номер…Такое потрясающее мастерство владения смычком и звуком воспринималось как нечто невероятное! Когда я выразил удивление по поводу того, что смычок будто не движется, Цейтлин с улыбкой заметил: «Смычок, конечно, движется, но я не транжирю его».

Эти исключительно ценные штрихи к портрету Мастера приоткрывают нам метод преподавания Цейтлина – не сухой методический, но творческий и ярко артистический – вне зависимости от того, шла ли работа над сольным репертуаром, оркестровой партией или известным скрипичным соло из симфонической литературы. Эта работа профессора никогда не осталась «за кадром», никогда не ушла в небытиё – безвестной страницей ещё одного эпизода в истории скрипичного исполнительства России. Она жива и сегодня в работе его музыкальных внуков, правнуков и праправнуков. Даже краткий и неполный список его учеников даёт нам достаточно ясное представление о работе Цейтлина – профессора в деле воспитания музыкантов-скрипачей самого широкого профиля – от выдающихся солистов, до педагогов и солистов ведущих оркестров СССР.

****

И вот, в конце его жизненного пути, выпавшего на тяжёлое время, дух которого ясно отразился на страницах писем к друзьям – Самуилу и Надежде Ланде – грустный финал его жизни: изгнание из Ленинградской Консерватории в 1948 году, лишение собственной кафедры в 1949-м, и, увы, подготовленный такими жизненными ударами финал – мучительная смерть одного из крупнейших музыкантов, по словам Бориса Гольдштейна «так много давшего и так мало оценённого на своей родине». Конечно в эти годы «выдавливание» Цейтлина было не единичным случаем, а практикой государственной политики, давно наметившей его в качестве одной из жертв (см в приложении «Документ 17 августа 1942 года») Ничего не подозревавший старый профессор, сделавший свой огромный вклад в музыкальную культуру России, но волею властей унижённый и оскорблённый, однако не посмевший даже громко сказать ничего в защиту себя как музыканта. Доктор искусствоведения, профессор, автор многих методических работ – впрочем именно такие люди и были целью медленного уничтожения сталинской диктатурой во всех областях человеческого знания и культуры, прошёл свой жизненный путь в СССР в соответствии с ролью, ему отведённой. Как писал Леон Фейхтвангер в своём романе «Семья Оппенгейм» – наступила новая заря для бездарностей, никогда бы не получивших позиции изгнанных только потому, что они были неарийского происхождения. Сегодня также найдутся люди, которые скажут, что всё это «сильно преувеличено и что Ямпольский, Ойстрах и другие, не были изгнаны и продолжали заниматься своим делом». Да продолжали. Но они и сами знали, что до поры до времени. Если бы не смерть Сталина, никто не знает, чем бы всё это кончилось. История Льва Моисеевича Цейтлина – в ряду одной из самых трагических в истории профессуры в СССР, хотя ему, можно сказать, ещё «повезло»: он всё же умер на больничной койке института Склифосовского, а не лагерных нарах. «Спасибо» властям и за это.

Примечания

1) Вот далеко не полный список учеников профессора Цейтлина. Некоторые из них занимались у Цейтлина считанные месяцы, некоторые – долгие годы, но на всех них легла печать цейтлиновских принципов скрипичной игры – превосходного звукоизвлечения, совершенного технического мастерства, высокой музыкальной культуры.

Фишман, Борис Семёнович (1906-1964) – Один из самых выдающихся скрипачей класса Столярского. Окончил Московскую Консерваторию у Л.М. Цейтлина. К сожалению, из-за полиомиелита, перенесённого в ранние годы жизни, скрипач не мог реализовать в полную меру данный ему необычайный исполнительский талант. Несмотря на Первую премию на Первом Всесоюзном Конкурсе скрипачей в 1933 году, он впоследствии быть может даже больше, чем Борис Гольдштейн, подвергался хронической дискриминации из-за своего еврейского происхождения – иначе невозможно объяснить его увольнение из Московской Филармонии (1950), где он работал как солист с 1932 года, а также создание абсолютно невыносимой атмосферы в Киевской Консерватории, где он успешно преподавал с 1949 года по 1954-й. Автору этого очерка удалось услышать лишь раз его игру, когда он пришёл на урок со своей бывшей ученицей в класс профессора Д.М. Цыганова. Его игру отличала необыкновенная жизненная сила, страсть и темперамент, тонкость фразировки и большой масштаб исполнительской манеры – в какие-то моменты казалось, что его исполнение напоминало искусство гениального ученика Ауэра легендарного Мирона Борисовича Полякина.

В 1935 году его без объяснения причин не выпустили на конкурс имени Венявского в Варшаву. Как и его соученик Михаил Файнгет, Борис Фишман закончил свою жизнь в оркестре, правда всё же в качестве концертмейстера симфонического оркестра Кинематографии, и также благодаря участию многих музыкантов Москвы, в том числе и отца автора этого очерка – дирижёра оркестра Кинематографии Давида Штильмана.

Умер Борис Фишман у себя в квартире от инфаркта, сидя за столом – он слушал бессмертную запись на пластинку исполнения Яшей Хейфецем пьесы Сен-Санса «Интродукция и Рондо-Каприччиозо».

Борис Гольдштейн – лауреат международных конкурсов, солист Мос. филармонии, профессор Высшей Школы музыки в Вюрцбурге.

Марк Затуловский – солист, преподаватель Московской, Тбилисской и Свердловской консерваторий.

Авет Габриэлян – солист, первый скрипач Квартета им. Комитаса, доцент Московской Консерватории.

Самуил Фурер – солист Московской Филармонии.

Рафаил Соболевский, лауреат международных конкурсов, солист Росконцерта.

Борис Вельтман – участник Персимфанса, артист оркестра Большого театра, участник квартета Большого театра.

Алексей Горохов – лауреат международного конкурса, проф. Киевской консерватории.

Яков Милкис – Один из ведущих скрипачей прославленного Оркестра Ленинградской Филармонии. Был членом оркестра в течение лучших лет этого коллектива – с середины 50-х по 70-е. В начале 1970-х эмигрировал в Канаду, где занял пост концертмейстера Симфонического оркестра Торонто. Одновременно с этим состоял профессором местного университета по классу скрипки. Перу Я. Милкиса принадлежит книга воспоминаний «О жизни, музыке и музыкантах», где много страниц посвящено его главному учителю – профессору Льву Моисеевичу Цейтлину.

Александр Грузенберг – ученик Цейтлина с детских лет, один из ведущих скрипачей Большого театра, в последние годы жизни в Испании зарекомендовал себя как первоклассный педагог и превосходный солист.

Марина Яблонская (Маркова) – ученица Цейтлина в Центральной музыкальной школе, одна из солисток оркестра Большого театра, руководитель женского струнного Квартета Большого театра. С 1975 г. в США – артистка оркестра Нью-Йорк Сити Оперы; часто выступает как солистка в концертах вместе с сыном Александром Марковым и мужем Альбертом Марковым – известными солистами-виртуозами.

Адольф Лабко – один из ведущих скрипачей Большого театра, Госоркестра, Оркестра Израильской филармонии и Оркестра берлинского радио, также скрипач-солист.

Эмануил Эльбойм – ветеран Госоркестра СССР, педагог Муз. училища при Московской Консерватории.

Фрида Полякина – ученица Цейтлина в ЦМШ, дочь легендарного Мирона Борисовича Полякина. В настоящее время работает в оперно-симфоническом оркестре гор. Овиедо в Испании

Даниил Шиндарёв – пробыл в классе Цейтлина короткое время, но унаследовал ценнейшие принципы первоклассного звукоизвлечения и высокое техническое мастерство. Один из ведущих скрипачей Большого театра. В США концертмейстер ряда оркестров, солист.

Борис Морибель – один из лучших концертмейстеров московских оркестров в 40-50 годы. Впоследствии переехал в Ленинград и занял место концертмейстера оркестра Мариинского театра

Игорь Солодуев – концертмейстер оркестра Большого театра, окончил Московскую Консерваторию у Цейтлина, аспирантуру – у Ойстраха. Сын знаменитого московского валторниста В.Н. Солодуева, одного из сподвижников Цейтлина в деле организации Персимфанса.

Леон Закс – окончил Московскую Консерваторию у Цейтлина, концертмейстер оркестра Большого театра.

Педагоги:

Каюм Байбуров – бывший ассистент проф. Цейтлина в Центральной музыкальной школе, сыгравший большую роль в становлении одного из талантливейших студентов Цейтлина – Рафаила Соболевского, а также ученицы Ямпольского Зори Шихмурзаевой.

Борис Беленький – ассистент проф. Цейтлина в Консерватории, педагог Муз. училища при Московской Консерватории, впоследствии профессор Московской Консерватории.

2) «Документ 17 авг. 1942 года»

В августе 1942 немецкие войска, как известно, развивали большое наступление на всём южном фронте – гитлеровские армии рвались на Кавказ и к Волге, стремясь блокировать центр России от источников нефти. В эти дни заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК Г. Александров писал в своей докладной записке на имя Щербакова и Маленкова следующее:

«Отсутствие правильной и твёрдой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотёк в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссёров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжёлое положение. В течение ряда лет во всех отраслях искусства извращалась национальная политика партии.

В управлениях Комитета по делам искусств и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди, преимущественно евреи.

…В Большом театре Союза ССР, являющемся центром и вышкой (так в тексте – А.Ш.) великой русской музыкальной культуры …руководящий состав целиком нерусский. (Приводится таблица: Самосуд, Файер, Штейнберг – евреи, Мелик-Пашаев – беспартийный, армянин, и т. д. – А.Ш.)Такая же картина и в Московской государственной консерватории, где директор Гольденвейзер, а его заместитель Столяров (еврей). Все основные кафедры Консерватории возглавляют евреи Цейтлин, Ямпольский, Мострас (грек по происхождению – А.Ш.), Дорлиак (происходила из семьи немецких балтийских баронов – А.Ш.), Гедике (потомственный органист, происходивший из обрусевших немцев – А.Ш.), Пекелес, Файнберг… Не случайно, что в консерваториях учащимся не прививается любовь к русской музыке, русской народной песне, большинство наших известных музыкантов и вокалистов: Ойстрах, Э. Гилельс, Флиэр, Л. Гилельс, Гинзбург, Фихтенгольц, Пантофель-Нечецкая имеют в своём репертуаре главным образом произведения западноевропейских композиторов…Вопиющие извращения национальной политики обнаружены в деятельности Московской Филармонии…В штате Филармонии остались почти одни евреи…В музыкальной критике также преобладание нерусских (Шлифштейн, Рабинович, Гринберг, Альшванг, Гольденвейзер, Хубов, Долгополов, Келдыш, Глебов (литературный псевдоним композитора и музыковеда академика Бориса Асафьева – А.Ш.) В своих статьях они замалчивали творчество лучшего советского пианиста Софроницкого (русского), и давали пространные отзывы о концертах Э. Гилельса, Ойстраха, Фихтенгольца и др.

…Во главе отделов литературы и искусства центральных газет также много евреев. Учитывая изложенное, Управление пропаганды и агитации считает необходимым разработать мероприятия по подготовке и выдвижению русских кадров. Произвести уже сейчас частичное обновление руководящих кадров в ряде учреждений искусств.

Нач. Упр. пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Александров

(Отрывки печатаются по сайту «Хронос», «Грани.ру.» и книге В. Костырченко «В плену у красного фараона»).


* Здесь и далее имеется в виду прошлый ХХ век. – Ред.

интернет магазин

Комментарии Артура Штильмана

[1] Как написал в предисловии проф. Виктор Данченко, Льва Моисеевича Цейтлина связывала с семьёй Самуила Ефимовича Ланде многолетняя сердечная дружба, основанная также на очень тесном творческом содружестве в вопросах методики скрипичной игры, педагогики, редактур классических произведений, а также довольно частых просьб Л.М. к своему другу иногда заменять его в работе с учениками – всё же они жили в разных городах. Цейтлин всецело доверял ему эту работу. Борис Ланде сын Самуила Ланде, рассказывает, что Цейтлин очень любил у них бывать, чувствовал себя там совершенно дома, любил и баловал детей Бориса (Бобу) и младшую сестру Марию (Машу), и вообще рассматривался семейством ленинградских друзей в качестве члена семьи.

С.Е. Ланде (1907-1975) был учеником проф. Марии Гамовецкой в Ленинградской Консерватории. Гамовецкая была ученицей проф. Сергея Коргуева – бывшего ассистента Леопольда Ауэра. Впоследствии Коргуев стал полным профессором Петербургской Консерватории. Таким образом Ланде был наследником школы Ауэра, что, быть может, также сближало его с Л.М. Цейтлиным. Жена С.Е. Ланде – Надежда Зиновьевна Ланде (урождённая Пикус) – была театральной художницей и работала в Ленинградском Малом оперном театре.

Нужно отметить, что визит в Ленинград, судя по письму, был последним визитом Цейтлина в качестве профессора-консультанта ленинградской Консерватории, так как уже в августе того же 1948 года проф. Л.М. Цейтлина из этой Консерватории уволили. Но и это было только началом – как гонений на евреев вообще, так и на профессора Цейтлина в частности.

[2] ГУУЗ – Главное управление учебных заведений при Комитет по делам искусств. 

[3] Бельские – родственники Цейтлина. Ефим Бельский – «Фима» – племянник и ученик Цейтлина в Ленинградской Консерватории. Впоследствии был многолетним артистом Оркестра Ленинградской Филармонии.

[4] ЛОЛГК – аббревиатура – Ленинградская ордена Ленина Государственная Консерватория.

[5] Л.М. Цейтлин, быть может, ощущал здесь «третий глаз» – опасался возможного вскрытия письма. Так увольнение с должности постоянного консультанта Ленинградской Консерватории с 1946 года, он чрезмерно деликатно называет «переменами». Совершенно очевидно, что он полон горечи от необъяснимой для него в этот момент вопиющей несправедливости: «не думаете ли вы, что это очень нехорошо – за несколько дней до начала занятий (почти без предупреждения) делать такие перемены».

[6] Л.М. Цейтлин договорился о переводе своего ученика Я.М. Милкиса в Ленинградскую Консерваторию в свой класс, но из-за своего увольнения дал знать Милкису, чтобы он не приезжал в Ленинград. Подробнее о Якове Милкисе в примечании к письму 6-му.

[7] Дмитрий Михайлович Цыганов (1903-1992). Профессор Московской Консерватории. Ученик чешского педагога Гаека в Саратове и Александра Могилевского в Москве. Окончил МГК в 1922 году – от себя, в связи с отъездом Могилевского заграницу. Был организатором и первым скрипачом квартета им. Бетховена в течение сорока лет. В 1922 году Дмитрий Цыганов был приглашён Л.М. Цейтлиным в организованный им ансамбль солистов, получивший название «Персимфанс» – первый симфонический ансамбль без дирижёра, просуществовавший до 1932 года. Цыганов занимал в этом ансамбле место на втором пульте, вместе с проф. К.Г. Мострасом. За первым пультом сидели сам Цейтлин и А.И. Ямпольский.

С 1935 года Цыганов – самый молодой профессор Консерватории. Д.М. Цыганов был крупной личностью, эрудитом в области музыкальной литературы: скрипичной, камерной, симфонической, оперной и фортепианной – от классики до ультрамодерна.

Надо полагать, что Цейтлин достаточно высоко ценил Цыганова – во-первых пригласив его в состав избранных московских солистов в «Персимфанс», во-вторых давая возможность Цыганову выступать с «Персимфансом» также и в качестве солиста. Если учесть, что с «Персимфансом» выступали такие мировые звёзды, как С.С. Прокофьев, Эгон Петри, Жозеф Сигети, Мирон Полякин, Наум Блиндер, Натан Мильштейн, Владимир Горовиц, Артур Рубинштейн, то нет сомнений, что Цейтлин относился к Цыганову-профессионалу с должным уважением, ценя его качества солиста и ансамблиста.

Мне довелось провести в классе Д.М. Цыганова 13 лет (с 1950-го по 1963-й). За эти годы я слышал от своего профессора много рассказов о Цейтлине. Даже самая первая пьеса, над которой начал со мной работать Цыганов – Концерт Мендельсона – хранила аппликатуру и другие пометки, которые, по словам моего профессора, принадлежали в основном Цейтлину. Я помню также рассказ Цыганова, со слов Цейтлина, бывшего с 1908 по 1917 год концертмейстером оркестра Кусевицкого, об исполнении Фрицем Крейслером в Москве Концерта для скрипки Бетховена. Цейтлин поделился именно с Цыгановым этими бесценными воспоминаниями, буквально такт за тактом, эпизод за эпизодом!

В своём классе Цыганов неизменно отзывался о Льве Моисеевиче с большим уважением. Данная ремарка Цейтлина мне непонятна. Конечно, я не мог быть в курсе внутренних интриг в Консерватории, да и начал заниматься под руководством Цыганова в октябре 1950 года, но скорее всего это была государственная политика антисемитизма, результатом которой было значительное сокращение количества евреев во всех музыкальных учреждениях, и как первый этап – сокращение всех «совместителей», каковым был Л.М. Цейтлин в ЛГК. Имя Цейтлина упоминается в «документе 17 авг. 1942 года», подписанным Александровым (см. в конце всей публикации)

[8] История «освобождения от преподавания», как деликатно выразился Лев Моисеевич Цейтлин, в действительности было изгнанием из Консерватории неугодных профессоров в связи с начавшейся охотой на «космополитов и формалистов». Шебалина сняли с поста директора МГК и заодно изгнали из Консерватории вообще. И, разумеется, изгнание даже самого Шостаковича никак не зависело от будущего директора А.В. Свешникова. Это была настоящая «чистка» по приказу властей. Пока только изгнание с работы. Очень часто в те годы за этим первым актом следовал второй – арест. Так что все изгнанные так или иначе ощущали ледяное дыхание самого страшного... Подобные акты властей описаны во многих мемуарах и публикациях. Следующее письмо Л.М. Цейтлина совершенно точно отражает мир человека, начавшего чувствовать это, вышеописанное ощущение изоляции от мира, и страха человека, испытавшего только что невероятное унижение после «освобождения» его от работы в ленинградской Консерватории и свою собственную беспомощность.

[9] Это письмо – самое трагическое по характеру из всех десяти, публикующихся здесь. От предыдущего письма его отделяют лишь 11 дней. Но какая разница в настроении автора письма! Вероятно, из осторожности он адресует письмо жене своего друга – Надежде Зиновьевне. Внезапное прекращение писем из Ленинграда, откуда профессора только что «вычистили», и так нуждавшегося в этот момент в сочувствии и дружеском участии, возможно, навело Льва Моисеевича на мысль об аресте друга? Поэтому, быть может, он и адресует письмо жене Самуила Ефимовича Ланде. С другой стороны он всё же думает, что что-то могло произойти и в самой семье, что не дало возможности им написать в это тяжёлое для него время. Понятно, что люди в его положении обладали особой чувствительностью к контактам с окружающими друзьями и знакомыми.

[10] Всеобщее молчание показалось Цейтлину симптоматичным и зловещим. И всё же, его предчувствие относительно возникших внезапно проблем внутри самой семьи его друзей, оказалось правильным. «Мой отец внезапно тяжело заболел – он попал в больницу по поводу прободения с последующим перитонитом застарелой язвы желудка, которой страдал всю жизнь. Отец выжил чудом благодаря искусству замечательного хирурга Татьяны Оскаровны Карякиной, а также пенициллину. Этот процесс выживания занял почти полгода», – рассказал Борис Ланде.

[11] Владимир Николаевич Парашин скрипач, ассистент Л.М. Цейтлина в Ленинградской Консерватории. Парашин пользовался доброй репутацией как человек и как педагог. Но он обладал прямотой высказываний и личной порядочностью, что, как известно, в то нелёгкое время было довольно опасным качеством характера. После изгнания Цейтлина над его ассистентом также стали сгущаться тучи, но в Консерватории его всё же оставили.

[12] Большинство людей, попавших в ситуацию уволенных испытывало ту же самую реакцию – панику. Внезапно оказалось, что многолетние «друзья» оказались не друзьями, а иногда и нéдругами. Паника охватывала всех, кто прошёл через изгнание с работы. Слишком часто это бывало прелюдией к аресту.

Нельзя также забывать, что 1948 год начался очень страшно – 13 января был убит Соломон Михоэлс. Так что для страхов, даже у самой элитарной интеллигенции было более чем достаточно самых веских оснований. Л.С. Цейтлин стал ощущать и физически последствия своего увольнения – у него повысилось кровяное давление – для этого было слишком много причин, помимо чисто медицинских. Это было естественным следствием огромного стресса, пережитого им за эти последние 10-11 дней. Впоследствии, именно гипертония привела его к преждевременной смерти – спустя почти три с половиной года.

[13] Рафаил Соболевский (род. в 1930 г.) скрипач, ученик Л.М. Цейтлина с детских лет в Центральной музыкальной школе в Москве (сначала эта школа называлась «Особая детская группа»). Большую роль в развитии таланта юного скрипача сыграл также ассистент Цейтлина Каюм Байбуров.

Соболевский обладал большим скрипичным талантом – превосходным звуком, отточенностью фразировки, тонким вкусом и значительным художественным воображением. В то же время его игре сопутствовало странное свойство – впечатление от его выступлений часто бывало обратно пропорциональным величине зала, где ему в данный момент приходилось играть. Чем был меньше, камернее зал, тем более сильное впечатление производила его игра. В больших залах, каким-то необъяснимым образом его игра теряла свою силу, масштаб и даже особые тонкости игры, так выгодно отличавшие его исполнение от многих соучеников и коллег – все эти достоинства странным образом блекли, если не исчезали вовсе. Вторым отрицательным моментом его игры, была ненадёжная память, о чём здесь упомянул его профессор. Мне доводилось слышать игру Соболевского в классе проф. Цыганова, к которому он перешёл вскоре после смерти Цейтлина в 1952 году. Исполнение Соболевским в классе таких сочинений, как «Фантазия» Шумана-Крейслера, Концерт Венявского № 2 ре-минор, Концерт Сибелиуса, Концерт № 2 Вьетана, «Мазурка» Заржицкого а также пьесы «Фонтан Аретуз» Шимановского и «Цыгана» Равеля было, пожалуй, несравнимым ни с одним из исполнителей этих пьес, которых мне доводилось слышать в Москве в те годы.

Вершиной успеха Соболевского была завоёванная им вторая премия на Конкурсе им. Жака Тибо в Париже в 1953 году (первая была присуждена Нелли Школьниковой).

Описанное Цейтлиным выступление Соболевского на отборе для Конкурса им. Яна Кубелика в Праге, явилось примером ненадёжности его музыкальной памяти. Те, кто слышал тогда его выступление, даже рассказывали, что Соболевскому пришлось вообще остановиться и посмотреть в клавир ф-ой партии, чтобы восстановить в памяти место, где он споткнулся. Такая же грустная история произошла с ним в 1959 году на Конкурсе им. Королевы Елизаветы в Брюсселе. Во второй части Концерта Сибелиуса он забыл посредине пассажа, и ему пришлось остановиться вместе с оркестром, чтобы заглянуть в партитуру, после чего он продолжил своё выступление. Увы, такие проблемы с памятью посещали его и в годы работы солистом Росконцерта. В начале 1970-х Соболевский эмигрировал в США. Некоторое время он преподавал в Университете гор. Сиракюз, дважды успешно сыграл сольные концерты в Карнеги Холл в Нью-Йорке, получив хорошие отзывы в прессе. К сожалению, его дальнейшая карьера в силу ряда причин не получила развития.

[14] Стыс, Рита. Скрипачка, ученица школы им. Столярского в Одессе и проф. Мостраса в Московской Консерватории. Впоследствии не проявила себя в качестве солистки и свою профессиональную жизнь провела в оркестре Большого театра.

[15] Юлиан Ситковецкий. (1925-1958) Ученик проф. А.И. Ямпольского. Один из самых выдающихся молодых скрипачей-виртуозов конца 40-х начал 50-х годов. Его преждевременная смерть в возрасте 32 лет была большой потерей для советского скрипичного искусства. Описываемое проф. Цейтлиным выступление Юлиана Ситковецкого, вероятно не принадлежало к числу его удач.

[16] О выступлении ученика проф. Эйдлина Михаила Ваймана (1926-1977) на отборочных прослушиваниях говорила вся музыкальная Москва. Тот факт, что он произвёл исключительное впечатление как на публику, так и на жюри, не имел большого значения для властей. В Комитете по делам искусств был разработан свой план – ставка делалась на Игоря Безродного, скрипача исключительно одарённого и одного из самых выдающихся студентов А.И. Ямпольского. Безродный был фаворитом властей благодаря своей более «благозвучной» фамилии, хотя его отец Семён Ильич Безродный был еврейского происхождения, а мать русской, всё же само звучание его имени было предпочтительнее для правительственных чиновников в то «невыносимо-нелёгкое время нашего бытья» – время зрелого сталинизма и свирепой антисемитской политики.

Игоря Безродного студента 3-го курса Московской Консерватории наградили Сталинской премией, как было сказано – «за выдающиеся успехи в концертно-исполнительской деятельности». В 1950 году его даже готовили в качестве замены самому Давиду Ойстраху. Безродный вместо Ойстраха был послан в Лондон на фестиваль советской музыки в Дни культуры СССР. Он исполнял там новый, недавно написанный Концерт для скрипки с оркестром Дмитрия Кабалевского. Несмотря на громадный исполнительский талант Безродного, попытка заменить им Давида Ойстраха оказалась полностью несостоятельной и после ещё одной такой же попытки – теперь уже во Франции – власти от дальнейших шагов по замене Ойстраха отказались из-за неосуществимости подобной идеи. Очень обидно даже и сегодня, что нормальное соревнование молодых талантливейших скрипачей принимало уродливый характер отчётливой расовой политики.

[17] Юрий Силантьев, скрипач, ученик проф. А.Я. Ямпольского. Как видно, сам Силантьев мало интересовался карьерой солиста-скрипача, так как уже в это время активно занимался изучением партитур и дирижёрской техники. Впоследствии – известный дирижёр Эстрадно-симфонического оркестра Всесоюзного радио.

[18] Ольга Пархоменко (род. 1928 г.) Ученица проф. Бертье в Киеве и Давида Ойстраха в Московской Консерватории (с 1950 года). На это прослушивание Пархоменко приезжала ещё из Киева. На финальном туре с оркестром она произвела очень большое впечатление, выступив с Концертом для скрипки Хачатуряна. Её артистизм, тонкость передачи колорита концерта, особенно в медленной части, завоевали ей сразу как симпатии москвичей, так и уважение профессуры. Её трудно было сравнивать с другими скрипачками её поколения, потому что она обладала яркой индивидуальностью и нестандартностью своего таланта интерпретатора: большим темпераментом, тонким лиризмом и совершенной передачей своего артистического замысла на концертной эстраде. И всё же из этой группы скрипачей она была исключена и не поехала в Прагу. Впоследствии лауреат нескольких международных конкурсов и солистка Украинской Филармонии.

[19] Нелли Школьникова (род. в 1928 г.). Ученица Ю.И. Янкелевича. Проходила неоднократно через многие прослушивания к международным конкурсам, но получила разрешение принять участие в международном конкурсе только в 1953 году. Нелли Школьникова с блеском выиграла первую премию на Международном конкурсе им. Жака Тибо в Париже. Она обладала высококачественным полным и красивым звуком в те годы, а также феноменальной чистотой и филигранностью виртуозной техники. Её исполнение Каприса Паганини № 17 едва ли имеет какие-либо аналоги в дискотеке ХХ века.

В 70-е годы её перестали выпускать заграницу. В 1982 году ей, наконец разрешили гастроли в Западном Берлине, откуда она не вернулась. Она поселилась в Австралии, где начала преподавать в Мельбурне. Потом работала почти два десятилетия в Университете штата Индиана, после чего окончательно вернулась в Мельбурн. Школьникова – одна из выдающихся женщин-скрипачек середины ХХ века.

[20] Леонид Коган вероятнее всего вообще не хотел принимать участия в этом конкурсе, понимая, что «расклад» на премии сделан давно в Комитете по делам искусств и ему там места нет. Играть для проформы ему, вероятно, не хотелось, хотя за два года до этого, на международном фестивале молодёжи в Праге Коган, Безродный и Ситковецкий – все трое получили первую премию.

В 1945 году на Всесоюзном конкурсе Леонида Когана не допустили даже до финального прослушивания. Так что печальный опыт участия в конкурсах был ему хорошо знаком.

Несмотря на это, А.И. Ямпольский продолжал с ним упорно работать и когда через два года, в 1951 году, настал тот час, когда без Когана невозможно было обойтись – он был послан на Международный конкурс им. Королевы Елизаветы в Брюссель, где его ждал настоящий триумф и Гран при этого конкурса. Он стал сразу всемирно известным скрипачом. В дальнейшем его мировая карьера развивалась успешно. Он стал одним из самых известных виртуозов мира второй половины ХХ века.

[21] В итоге группа советских скрипачей после распределения премий на Конкурсе им. Яна Кубелика в Праге выглядела так, как и задумывалось в Комитете по делам искусств: 1-я премия – Игорь Безродный, 2-я премия – Виктор Пикайзен, 3-ю получил английский скрипач Алан Лаудей, 4-5 поделили Михаил Вайман и Марина Яшвили. 

[22] Эта политика постепенного «выдавливания» был характерной и эффективной не только в музыкальных учреждениях, но и в театральных, издательских, литературных и даже медицинских. Это была государственная политика постепенного «освобождения» от присутствия людей еврейского происхождения во всех сферах творческой или иной другой практической деятельности.

[23] Как видно, Цейтлин был целью весьма важной – его постепенное исключение и выживание из Консерватории вело также и к «освобождению» его ассистентов, а не наоборот, как это могло показаться тогда самому Льву Моисеевичу. Лишение его своей кафедры было очень сильным ударом, так как именно Цейтлин в 1921 году привлёк к работе в Консерватории А.И. Ямпольского. Интересно в этой связи отметить, что в это время зав. кафедрой марксизма некто К.В. Трошин, откровенный антисемит, во всеуслышание заявил: «Ямпольский занимается дома и не появляется в консерватории. Очень хорошо! Лучше бы он вообще никогда не появлялся здесь. И Ойстрах тоже». Но тут Трошину, дали понять, что всё это так, но Ойстраха трогать никак нельзя. Две неудачных попытки замены Ойстраха заграницей не принесли успеха и советские власти поняли, что на данном этапе Ойстраха заменить никак невозможно. Стареющий профессор Л.М. Цейтлин был принесён в жертву этой политике – «освобождения от некоренных элементов». Кстати, интересно отметить, что и проф. К.Г. Мострас попал в проскрипционные списки «евреев» (см. в конце публикации «Документ 17 августа 1942 г»), хотя был греком по происхождению.

[24] Проект издания 6 Сонат и Партит для скрипки соло в редакции Цейтлина мог бы быть исключительно важным как для советской исполнительской школы, так и для изучения этого цикла студентами. К сожалению, этот проект не состоялся. В конце 50-х годов вместо этой работы Цейтлина была выпущена редакция цикла 6 Сонат и Партит под редакцией проф. К.Г. Мостраса. Она не завоевала себе сколько-нибудь устойчивого места в исполнительской практике, несмотря на её неоднократные переиздания в Москве. Вероятно и потому, что с начала 60-х началась тенденция обращения к подлиннику, то есть к баховскому манускрипту, на основе которого ещё в 20-е годы была выпущена всемирно-известная работа Карла Флеша с его редакцией баховского цикла.

[25] Яков Миронович Милкис (род. в 1928 г.). Один из ведущих скрипачей прославленного Оркестра Ленинградской Филармонии. Он был членом оркестра в течение лучших лет этого коллектива – с середины 50-х по начало 70-х.

Начал заниматься на скрипке в одесской муз. школе у Ильи Штейна. В мае 1941 года выдержал конкурс и поступил в школу им. Столярского, но даже не начал там заниматься из-за начавшейся войны. В эвакуации в Ташкенте занимался почти три года с проф. Ленинградской Консерватории Эйдлиным. Приехав в Москву в 1944 году, в следующем – 1945-м Яков Милкис окончил Музыкальное училище при Московской Государственной Консерватории в классе Льва Моисеевича Цейтлина. Затем ему пришлось поступить в Одесскую Консерваторию, так как по семейным обстоятельствам он должен был вернуться в Одессу. Оттуда он приезжал на уроки к Цейтлину в Москву.

Он исключительно высоко оценивает метод занятий с ним Цейтлина, принесший молодому скрипачу первоклассное звукоизвлечение – как во владении вибрацией левой руки, так и в технике ведения смычка (см. также отрывок из его книги в заключительном очерке «Л.М. Цейтлин»). Важнейшие качества техники звукоизвлечения могли быть использованы далеко не каждым студентом. Но лучших из них всегда можно было безошибочно определить по красоте звукоизвлечения, прекрасного скрипичного «тона», именно как учеников Цейтлина. Яков Милкис в дальнейшем прошёл большую жизненную и творческую школу – был концертмейстером оркестра в Куйбышеве (Самаре), Театре оперы и балета в Алма-Ате, наконец, в оркестре Ленинградского Малого оперного театра – МОЛЕГОТа. Работая там, часто приглашался в Оркестр Ленинградской Филармонии и в 1957 году был принят, как постоянный член оркестра. Проработал там в лучшие годы этого оркестра. В начале 1970-х эмигрировал в Канаду, где занял пост концертмейстера Симфонического оркестра Торонто. Одновременно с этим состоял профессором местного университета по классу скрипки. Перу Я. Милкиса принадлежит превосходная книга воспоминаний «О жизни, музыке и музыкантах», где живо описана культурная жизнь города на Неве, а также много страниц посвящено его главному учителю – профессору Льву Моисеевичу Цейтлину.

[26] Шафран, Даниил Борисович (1923-1997) Один из выдающихся советских виолончелистов. Ученик Я. Штримера, в 14-летнем возрасте заявил о себе, как о будущей звезде советского виолончельного искусства.

[27] Это письмо рисует Л.М. Цейтлина как человека широких интересов во всех областях исполнительского искусства, в том числе и театрального. В это время – начало 50-х – вышли книги как самого К.С. Станиславского, так и воспоминания актёров его театра. Интерес Цейтлина к системе Станиславского не случаен, так как в работе актёра в условиях сцены, как и в исполнительском процессе музыканта на эстраде есть много общего.

[28] Трудности со струнами для скрипачей, альтистов, виолончелистов и контрабасистов разрешались только с помощью производственных мастерских Большого театра, где они делались. Остальные фабрики, пытавшиеся производить струны для профессиональных нужд, не могли качественно идти ни в какое сравнение со «струнами Большого театра» и даже для учебных нужд были практически непригодны. Таким образом, московские «струны Большого театра» были прекрасным подарком для музыкантов.

[29] На сегодняшнего читателя этот абзац письма Цейтлина может произвести комическое впечатление, или даже специально написанным для «чужих глаз», которые в переписке того времени никогда не исключались. И всё же, как это не покажется странным, Лев Моисеевич Цейтлин был совершенно искренен в своём письме. Пожалуй, он только не учёл, что ко времени написания этого письма, идея «мировой революции» для Сталина была скорее идеей Троцкого, хотя и в ретроспективе истории, вполне разделявшаяся всем ленинским окружением.

Кроме того, наивность Цейтлина отчётливо проступает во фразе: «Сильное впечатление на меня произвело отношение всей нашей планеты к величайшему гению и его идеям». Откуда Лев Моисеевич Цейтлин, не имея никаких связей с заграницей, или в лучшем случае имевший возможность прочитать о юбилее Сталина в какой-нибудь газете «Юманите» (что тоже едва ли!), мог знать о реакции в мире на юбилей Сталина? Конечно, он расценивался всеми мировыми лидерами и как недавний партнёр в мировой войне, и как руководитель одной из сверхдержав, но всё же наивность советского человека была действительно тогда безграничной. В своей вере в Сталина Цейтлин был не одинок. Даже арестованные деятели науки и культуры, впоследствии часто писали в своих воспоминаниях, что были уверены в том, что «Сталин не знает» обо всех незаконных репрессиях. Такова была обстановка в последние годы сталинского правления.

[30] «Добывание» путёвок для достаточно высокопоставленных профессоров обычно лежало на секретарях учреждений, где они работали. Как видно из письма, Консерватория совершенно не интересовалась состоянием здоровья своего профессора и не приложила никаких усилий для обеспечения его необходимой путёвкой в один из подмосковных санаториев.

[31] Елизавета Борисовна Брюхачёва – супруга Л.М. Цейтлина, пианистка, многолетняя зав. кафедрой аккомпанемента – «концертмейстерский класс» – Московской Консерватории.

[32] Наташа – дочь Л.М. Цейтлина и Е.Б. Брюхачёвой. 

[33] Яков Милкис рассказывает, что Цейтлин относился к нему на протяжении всех лет их тесного общения с исключительной, отцовской заботой и любовью. Отец Милкиса ушёл добровольцем в армию, несмотря на свой непризывной возраст – около 51 года – и погиб в 1944 году. Узнав об этом Цейтлин, помимо чисто профессионального уважения к своему ученику, испытывал к нему особое чувство как к человеку, потерявшему патриота-отца. 

[34] В те годы в СССР никто не знал точной нумерации концертов Моцарта. Только в 80-х годах в Нью-Йорке было напечатано факсимильное издание партитур всех пяти концертов Моцарта. Долгие годы после войны четыре из них находились в хранилище Ягеллонского Университета в Польше. До Второй мировой войны все четыре оригинальных партитуры, написанных рукой самого Моцарта, принадлежали Берлинской государственной библиотеке, судя по штампу на страницах нот. Во время войны эти четыре партитуры были спрятаны в хранилище Ягеллонского университета. Рукопись Концерта № 5 принадлежит Библиотеке Конгресса США в Вашингтоне. Касаясь желания Л.М. Цейтлина помочь своему студенту как можно быстрее, поражает его готовность, несмотря на большую занятость, отправить размеченные ноты для скорейшего изучения материала концерта своим учеником.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 494




Convert this page - http://7iskusstv.com/2009/Nomer1/Shtilman1.php - to PDF file

Комментарии:

Geda Khatutskaya
Brighton, Massachusetts, United States - at 2017-02-21 16:18:06 EDT
Уважаемый Автор!
Почему Вы не упомянули имя ученика Л.М. Цейтлина-Михаила Семеновича Блока!
Меня,девочку 7-ми лет,Л.М.привел в класс М.С. Блока и я горда тем,что была его ученицей в Мерзляковке,
а потом студенткой в ин-те им Гнесиных!М.С. Блок был потрясающий педагог и музыкант! И я не могу сдержать слез от
такой несправедливости!
Если можно исправьте эту ОШИБКУ!!!

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-05-11 17:35:30 EDT
Большое спасибо Лене Цейтлин за существенно важное добавление к материалам о проф. Л.М.Цейтлине.
Лена Цейтлин
Москва, Россия - at 2010-05-11 15:51:12 EDT
Несколько слов о необъяснимом переходе Льва Моисеевича Цейтлина в лютеранство и приезде в Россию в 1906 г.

По рассказам его дочери, Ирины Львовны, в 1906 г. Л.М. Цейтлин вернулся в Россию проститься с родными перед женитьбой на француженке (кажется, графине Сан Северина) и окончательным переездом в Париж. В Ростове-на-Дону жил один из его братьев, а в ростовской консерватории преподавал друг Л.М., соученик Рахманинова по "классу" Зверева, Миша Слоним. Миша и познакомил Льва Моисеевича с талантливой молодой пианисткой, блестяще окончившей Петербургскую консерваторию, красавицей Верой Константиновной Розиной (1879-1943). Париж остался в прошлом, Лев Моисеевич влюбился и остался в России. Семья его невесты поставила условие - перейти в христианство, проще это было сделать, приняв лютеранство. Венчание состоялось только в 1909 году. От семьи Веры Константиновны Лев Моисеевич тогда получил свадебный подарок - скрипку Гварнери, переданную после его смерти в Госколлекцию. Семья поселилась в Неопалимовском переулке, там выросли старшие дети Льва Моисеевича - Константин (1912) и Ирина (1920). В 1925 Лев Моисеевич из семьи ушел, но нежные и дружеские отношения с первой женой сохранил до ее последних дней.

Йегуда Векслер
Бейтар Илит, Израиль - at 2010-01-02 13:31:29 EDT
Дорогой Артур!
Прекрасно написанное послесловие отчасти восполняет Ваши воспоминания об эйфории после победы, которые заканчиваются на самом интересном месте. Сколько ценных сведений вы сообщаете! С нетерпением жду Ваших статей. Дай Вам Бог доброго здоровья и много сил!
Йегуда

Светлана
Таганрог, Россия - at 2010-01-02 07:23:23 EDT
Интересный и очень печальный материал

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//

_Реклама_

столы трансформеры из Китая