Номер 1(2) - январь 2010
Александр Избицер

О Т.Л. Фидлер

Светлой памяти Тамары Лазаревны Фидлер

(17 ноября 1916-3 апреля 2009)

1.

Удостоверение А.К. Глазунова

Ленинград, 24 июня 1927 года.

Сим удостоверяю, что малолетняя Тамара Фидлер обладает ярким художественно-музыкальным дарованием, рано определившимся. У неё несомненные пианистические данные. Передача её отличается вдумчивостью и тщательностью технической отделки. У Тамары Фидлер изумительный абсолютный слух, и с первых творческих опытов она обнаруживает удивительный вкус и чувство формы.

Ректор Ленинградской Консерватории Александр Глазунов.

Ни одна из драгоценных граней таланта Т. Фидлер, удививших и изумивших А.К. Глазунова, не только не потускнела в течение грядущих долгих лет, но, напротив, каждая из них достигла своего ярчайшего сияния – чему стали свидетелями сотни и сотни тех, кто соприкоснулся с её творчеством уже в последние десятилетия ушедшего века. Своё девяностолетие Фидлер встретила в Торонто (Канада), и юбилей этот был отпразднован её учениками, коллегами и поклонниками концертом в Петербургской Филармонии.

<…> Её выступления... были всегда сенсацией, всегда чудом, всегда потрясением. Ибо мастерство, являемое Фидлер, было не просто высокого или даже очень высокого уровня – оно было уровня воистину запредельного, воистину трансцендентного, вызывающего в памяти пианизм великого Иосифа Гофмана; о мастерстве же сугубо ансамблевом не приходится и говорить... А забудет ли кто-нибудь из её студентов не просто блестящий, но прямо-таки устрашающий в своей недосягаемости показ проходимых в классе произведений, сочетающийся с неизменной доброжелательностью и внушением достижимости вершин?! <...>

Игорь Урьяш. Из Вступительного слова к концерту, посвящённому 90-летию Т.Л. Фидлер (Малый Зал Санкт-Петербургской Филармонии)

Добавлю к этим словам, что, слушая Т.Л. Фидлер, различить границу между «воистину запредельным мастерством» её и её же уникальным искусством интерпретатора – было невозможно.

Анатолий Павлович Никитин[1], который, как правило, направлял своих студентов в класс камерного ансамбля Т.Л. Фидлер, сказал о ней:

Фидлер – гениальная пианистка, гениальный педагог.

Впрочем, подобные слова вряд ли могли прозвучать в присутствии самой Тамары Лазаревны. Она бы сильно смутилась и, вероятнее всего, её реакция на них была бы таковой: «О-го-го!!! Ничего себе...»()

2.

Школа и Семья

То, чему стал свидетелем легендарный ректор Консерватории, было слиянием, по Платону, и природы, и выучки (αυ περι πηυσεος και τροπηες). Редчайшим даром природы был, e.g., феноменальный слух девочки. В том Глазунов смог убедиться, когда, в частности, «взял» на рояле обоими локтями (!!!) т. н. «кластер» – после чего Тамара безошибочно определила, какие из нот в этом звуковом месиве были выпущены. Но, как видим, её игра уже тогда выявила и особое музыкальное воспитание, и некую превосходную школу фортепьянной игры, основы которой ребёнку удалось постигнуть к своим десяти годам.

То была школа Листа/Рейзенауэра.

Альфред Рейзенауэр, немецкий пианист, композитор и педагог, был одним из двух учеников Листа, которые на рубеже 19-20 столетий делили между собою «фортепьянный Олимп»[2].

С 1900 г. Рейзенауэр начал преподавать в основанной ещё Ф. Мендельсоном Лейпцигской Консерватории (Königlich-Sächsisches Konsevatorium der Music zu Leipzig), которую вскоре возглавил.

***

Ц.М. Фидлер

В числе последних воспитанников Рейзенауэра в Лейпциге была Цецилия Фидлер, завершившая курс обучения в 1907 году, за несколько месяцев до кончины учителя. Превосходная пианистка, Цецилия Моисеевна впоследствии выступала в ансамблях, в т. ч., с виолончелистами Семёном Матвеевичем Козолуповым и Леопольдом Витольдовичем Ростроповичем.

3.

Ко времени рождения дочери Ц.М. Фидлер была профессором Саратовской Консерватории. Она начала заниматься с Тамарой, когда той исполнилось шесть лет.

В Ленинграде, куда переехала семья Фидлер, Цецилия Моисеевна стала преподавать в Музыкальном Техникуме. Поступив туда в класс матери, Тамара вскоре начала выступать публично. Свои первые концерты она сыграла в двенадцатилетнем возрасте: после сольного отделения в Москве (Филармония им. Моцарта) последовало исполнение Первого Концерта Бетховена в Большом зале Ленинградской Филармонии. Оркестром дирижировал Николай Андреевич Малько. Через три года пятнадцатилетняя юница поступила в Ленинградскую Консерваторию, в класс Леонида Владимировича Николаева.

4

Л.В. Николаев (1 (13) августа 1878, Киев – 11 октября 1942, Ташкент)

***

Приходя на урок [к Николаеву], надо было принести произведение в готовом, продуманном виде. Весь класс присутствовал на уроках. Концерты класса проходили при полном зале в Консерватории. Ежегодно давались концерты пианистов школы Николаева в Филармонии, в Капелле. Леонид Владимирович был человеком огромной эрудиции и феноменальной памяти. Когда Леонид Владимирович детально занимался с учеником каким-либо куском произведения, некоторые не выдерживали и говорили, что они теряют свою индивидуальность. В ответ они слышали: «Если она так мала, то туда ей и дорога!»

Т. Фидлер. Из радио-интервью, С.-Петербург, сер. 1990-х.

Залы, где давались концерты класса Л.В.Николаева, были традиционно заполнены публикой до отказа. События эти с нетерпением ожидались, а впоследствии долго оставались предметами горячих обсуждений и ярких воспоминаний. Один из таковых концертов состоялся в Большом зале Ленинградской Филармонии 15 апреля 1938 г. В нём приняли участие, в т.ч., Г.М. Бузе, Н.Е. Перельман, В.Х. Разумовская, С.И. Савшинский, П.А.Серебряков. Третье, заключительное отделение открыла Т.Л. Фидлер, исполнившая Интермеццо Брамса, Гавот Николаева и 12-ю Рапсодию Листа. Заключил же концерт фортепьянный дуэт В.В. Софроницкий – Д.Д. Шостакович (Вариации на тему из 4-х нот для двух фортепьяно Л.В. Николаева).

Слова Фидлер о тех студентах, которые опасались утратить свою индивидуальность, опровергают расхожее суждение о методе Николаева-педагога. Поскольку каждый выдающийся исполнитель из плеяды учеников Леонида Владимировича обладал неповторимым исполнительским почерком, то в представлении многих возникла иллюзия, что Николаев только тем и занимался, что откупоривал ту или иную т.н. «творческую индивидуальность», а затем всячески потакал ей. Как видим, Николаев терпеливо обучал дисциплине, «школе», требуя не чувственно-интуитивного, но мыслительного, аналитического подхода к сочинению («надо было принести произведение в готовом, продуманном виде»). А уж остальное зависело от ученика.

5. Конкурсы

В 1935 г., Фидлер приняла участие во Втором всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей, проходившем в Ленинграде. Она стала финалисткой и должна была получить одно из трёх лидирующих мест. Её соперниками за призовые места стали Яков Флиер и Мария Гринберг, награждённые в итоге, соответственно, Первой и Второй премиями.

Однако в день, когда определялись победители, Л.В. Николаев был выведен из состава жюри и помещён под домашний арест. Это событие стало следствием того, что, начиная с 1934 года, Кремль и Лично встали на стражу, как сейчас бы сказали, «традиционной сексуальной ориентации» советских граждан, принявшись изолировать от советского народа сексуальных вредителей, ориентированных в этом отношении нетрадиционно. Ученица арестанта никак не могла стать лауреатом – Фидлер был вручён Диплом.

***

Следующий Всесоюзный Конкурс музыкантов-исполнителей с участием Т. Фидлер состоялся в конце 1937 г. В своём обзоре Эмиль Гилельс написал:

Во главе ленинградской группы участников конкурса стоит пианистка Фидлер (ученица проф. Николаева). Исполняемые ею вещи звучат всегда интересно и своеобразно (подчёркнуто мною – АИ). Очень сложная и глубокая по мысли вторая часть Сонаты Бетховена ор.111 была сыграна ею превосходно.

«Вечерняя Москва» 26 декабря 1937.

Но тот конкурс стал ареной противоборства двух «группировок» – московской и киевской. Это не осталось секретом, т. к., внезапно продырявился покров, скрывавший «подковёрных» борцов – достоянием гласности стала записка, своеобразный договор сторон: «Вы поддерживаете нас, мы – вас».

Фидлер вновь был вручён Диплом.

Больше в конкурсах солистов Фидлер не участвовала.

Как уже видит читатель, – и ещё увидит впоследствии – уже в те годы талант исполнителя и его достижения не были определяющими при раздаче премий на конкурсах. Правда, в ту пору нарыв «музбизнеса» только-только начинал вызревать. Минует ещё три с небольшим десятилетия, прежде чем летом 1974 г., в Москве, он не прорвётся наружу, обозначив для пианистов конец славной истории Конкурса им. Чайковского.

Класс Л.В. Николаева в 1936 г.

Слева направо. Стоят: М.Л. Минц, С.Н. Корц, Э.А. Якубович, У.М. Дубова-Сергеева, К.Ф. Гринасюк, В.П. Иванова, Б.Г. Гольц, А.А. Гинце.

Сидят: Р.Х. Андриясов, Т.Л. Фидлер, Л.В. Николаев, И.В. Буткевич, Т.С. Самойлович, А.Л. Соковнин, А.Е. Геронимус.

До того, как Т. Фидлер завершила курс у Л.Николаева (1938 г), её учитель убедился ещё в одном её таланте – преподавательском, поскольку нередко поручал ей заниматься со своими учениками. Результаты были впечатляющи, и Николаев посоветовал Тамаре Лазаревне закончить аспирантуру, после чего планировал назначить её ассистентом в своём классе.

Фидлер поступила в аспирантуру к Владимиру Владимировичу Софроницкому, по завершении которой, в 1941-м, осталась в Консерватории в качестве не утверждённого ещё официально ассистента Л.В. Николаева.

Выдающаяся по таланту пианистка, уже имеющая имя в Москве и Ленинграде. Будучи не только превосходной пианисткой, но и всесторонне одарённым музыкантом высокой культуры, Тамара Фидлер является также отличным педагогом, ансамблистом и легко и успешно справится с любой задачей в области музыки.

Л.В. Николаев.Из заключительного отзыва. 1941 г.

Весной 1941 г. Фидлер приняла участие в концертах аспирантов и молодых педагогов Консерватории, прошедших в Москве и Киеве.

6. В Ташкенте

5 сентября 1941 г. в Ташкент прибыл эвакуационный поезд с коллективом Ленинградской Консерватории.

В противоположность подавляющему большинству учителей и студентов, расселённых в непосредственной близи от здания Консерватории, Л.В. Николаев был поселён ректоратом на самой окраине города. Пожилой человек проделывал путь на работу и обратно на велосипеде. В городе было голодно, у Николаева развилась дистрофия.

Н.Е. Перельман рассказывал мне, что однажды Николаев, не удержав на велосипеде равновесия, упал в слякоть. Из-за сильных ушибов он оказался прикованным к постели. Вскоре Леонид Владимирович стал жертвой брюшного тифа, эпидемия которого охватила тогдашний Ташкент. Врач Николаева, Вениамин Львович Левинзон, стал быстро добиваться успеха. Леонид Владимирович начал поправляться и с радостью принимал у себя в больничной палате многочисленных посетителей. Однако 11 октября 1942 г. он скончался от внезапного осложнения – менингита.

«Обидно было, что буквально через несколько месяцев в Ташкенте стали появляться сульфамидные препараты, которые смогли бы спасти жизнь Леонида Владимировича», – писал Александр Львович Соковнин, ученик Николаева.

Первого ноября, на концерте памяти Л.В. Николаева, состоялось последнее публичное выступление Фидлер-солистки. На афише она ещё числится аспирантом. Мы подошли к ответу на вопросы, во-первых, почему столь самобытная, «выдающаяся по таланту пианистка» (Николаев) оставила стезю сольного исполнительства, а во-вторых, как могло произойти, что та, кому Леонид Владимирович, фактически, завещал свой фортепьянный класс, не стала преподавателем рояля на кафедре сольного фортепьяно даже по окончании аспирантуры.

Под формальным предлогом – аспирантура была Фидлер завершена – ректор консерватории изгнал её из вуза. Ташкент военного времени был городом бесхлебным, и П.А. Серебряков, уволив Фидлер, «на законном основании» лишил её продовольственной карточки. С той поры и до конца эвакуации три женщины – Тамара, её мать и её тётя – стали, как тогда говорилось, «жить на одну карточку», которую получала Цецилия Моисеевна.

7.

Б.Ф. Морозов

Там же, в Ташкенте, закончил десятилетку по классу виолончели Бениамин Фёдорович Морозов. Он был вызван с товарищами-выпускниками в военкомат, откуда их привезли на вокзал для отправки на Сталинградский фронт. Однако к тому часу эшелоны уже были переполнены, и молодым людям дали недельную отсрочку.

В Консерватории уже существовал военно-морской факультет, подобный факультету Московской Консерватории, готовившему дирижёров и инструменталистов для войск сухопутных. Вскоре после начала войны студенты военно-морского факультета были отправлены на фронт, где многие из них погибли. Остальных музыкантов направили в Ташкент, где для восстановления факультета был произведён внеочередной набор. Инструменталисты-выпускники Десятилетки автоматически, без вступительных экзаменов были зачислены на факультет. Так Б. Морозов стал студентом Консерватории. После соответствующей, в т. ч., военной подготовки факультет планировали вновь отправить на фронт – чего, в итоге, не произошло.

Спустя некоторое время, на этот факультет была принята аккомпаниатором Тамара Фидлер. Знакомство с Б. Морозовым стало началом творческого, а вскоре и семейного ансамблей.

К тому времени у Тамары Лазаревны уже был опыт читки с листа, столь необходимый как для работы в дирижёрских классах, так и для игры в камерных ансамблях. Она вспоминала о годах своей юности:

Большую роль для меня сыграла встреча с преподавателем аккомпанемента Музыкального Техникума Марией Афанасьевной Федотовой, которая пробудила во мне интерес к искусству ансамбля. Под её влиянием я начала посещать вокальные классы, где аккомпанировала... всем подряд. Научилась играть с листа и разбираться в незнакомом материале различных стилей.

Из радиопередачи.

***

По возвращении в Ленинград Т. Фидлер некоторое время вела в Консерватории класс т. н. «общего фортепьяно», затем – класс аккомпанемента и, наконец – камерного ансамбля. С той поры, в течение почти пяти десятилетий она совмещала концертную деятельность ансамблиста с преподаванием камерного ансамбля в Консерватории.

8. Ансамбли

Разумеется, нелепо в разговоре о содружествах такого рода сосредотачиваться лишь на исполнителе фортепьянной партии. К тому же, понять особенности каждого из ансамблей трудно потому, что в одних случаях сохранились записи, а в других – таковых сделано не было; в одних случаях тот или иной ансамбль играл долгие годы, а в других – оказался событием, относительно кратковременным.

Последнее касается дуэта Михаил Вайман Тамара Фидлер. В течение шести лет их выступления были радостными событиями в музыкальной жизни послевоенного города.

М.И. Вайман обучался в классе профессора Юлия Ильича Эйдлина. Помимо этого, он находился под профессиональной и едва ли не отцовской опекой Натана Перельмана, до войны выступавшего в дуэте с Мироном Полякиным. Наконец, те из ещё живущих музыкантов, которые играли с Т.Л. Фидлер, а также множество её учеников, помнящих методы её работы, с лёгкостью вообразят себе, сколь существенное влияние на становление Михаила Израилевича оказывала в те годы его работа с Фидлер, которая, к тому же, была и старше, и опытнее его. Консерваторская среда, как водится, пристально следившая за успехами (а также и за поражениями) своих, как сейчас бы сказали, «звёзд», наблюдала, сколь быстро зрел талант юного скрипача. В итоге, в самом начале 1950-х Вайман стал лауреатом двух крупных международных конкурсов. Хотя провести границу между степенью влияния на молодой талант одного или другого наставника невозможно, но молва тесно связала профессиональный взлёт М. Ваймана с именем Т. Фидлер – что произошло, разумеется, без малейшего участия самой Тамары Лазаревны, наделённой чрезвычайной скромностью и тактичностью. Увы, суждение молвы, склонной к категоричности и преувеличениям, вызвало ревность Эйдлина.

Когда Тамара Лазаревна ушла в декретный отпуск, Эйдлин стал озвучивать коммюнике, что две такие фамилии, как Вайман и Фидлер не могут соседствовать на одной афише. Это прозвучало в нужном месте и в нужное время – на дворе стоял 1952 г. Слова Эйдлина возымели эффект, и когда Фидлер, дав рождение Танечке[3], возвратилась к работе, Вайман уже играл с другой пианисткой.

Впрочем, в итоге образовалось два новых, превосходных дуэта, каждый из которых, да простится мне истёртая фраза, составил яркую, незабвенную страницу в истории исполнительства Ленинграда: Михаил Вайман – Мария Карандашова и Марк Комиссаров – Тамара Фидлер.

Сотрудничество Фидлер с Комиссаровым длилось пятнадцать лет и было запечатлено множеством грамзаписей. После выступления с М. Комиссаровым на Конкурсе им. Венявского (1957 г.) Фидлер получила диплом «За лучший аккомпанемент». (Диплом этот долго носил в своём кармане Д.Ф. Ойстрах, который, по рассеянности, отдал его владелице лишь много лет спустя).

На этом снимке М. Комиссаров и Т. Фидлер – на фоне портретов двух неопознанных композиторов ХХ в. – предположительно, мастеров камерного жанра:

 Скрипачка Нелли Бердичевская, ученица и коллега Фидлер, собрала ряд записей этого дуэта, начиная с Венгерского танца №1 Брамса (транскрипция Й. Иоахима).( )

***

Д.Ф. Ойстрах и сам, подчас, играл с Т.Л. Фидлер. Впервые это произошло во время его гастролей в Ленинграде, когда скрипачу понадобились репетиции с роялем для предстоящего выступления в Филармонии с Концертом Брамса. С ним стал репетировать пианист, который его не устроил. Тогда администрация Филармонии обратилась к Фидлер – и репетиции прошли, как говорится, «на высоком творческом и идейном уровне».

***

В 1954 г. скончалась Цецилия Моисеевна Фидлер, немного не дожив до своего 70-летия. С 1936 г. она возглавляла фортепьянный отдел только открывшейся тогда Школы-десятилетки для особо одарённых детей. В конце 1940-х – начале 1950-х на фортепьянном отделении трудились учителя, каждый из которых, по словам Леонида Евгеньевича Гаккеля, был гением детской фортепьянной педагогики: Лия Ильинична Зелихман, Александра Яковлевна Жуковская, Клара Ефимовна Столяр, Раиса Ильинична Шапиро-Савшинская, Эсфирь Израилевна Штейнбок.

Неоценимую помощь в формировании этого восхитительного коллектива Цецилии Моисеевне оказало сражение Кремля с безродными космополитами. В результате сколь самоотверженной, столь и неравной битвы, некоторые из поименованных выше безродных космополиток были низринуты с консерваторских высот в лощину Десятилетки. Лощина сия непрестанно курилась, испуская клубы дыма – чуть ли не весь педагогический состав (за исключением, пожалуй, Ц.М. Фидлер) питал слабость к «Беломорканалу».

***

Дуэт Бениамин Морозов – Тамара Фидлер выступал многие десятилетия, исполнив в бесчисленных концертах едва ли не весь существующий репертуар для виолончели и фортепьяно. Ряд исполнений сохранился в грамзаписях – в т. ч., несколько сонат Бетховена, Соната Рахманинова, Соната Р.Штрауса.

А.П. Никитин вспоминает:

Исполнение в Филармонии Б. Морозовым и Т. Фидлер Сонаты Рахманинова я не забуду никогда. Едва ли не самое трудное здесь – достичь баланса в звучании инструментов. Редко, кому это удаётся. В основном, верное соотношение зависит от исполнителя партии рояля – очень сложной, с чрезвычайно насыщенной фактурой. Рояль у Тамары Лазаревны звучал как великолепный, совершенный оркестр, он бушевал и неистовствовал, но чудо заключалось в том, что при этом ни одна нота виолончели не была заглушена.

К сожалению, рецензенты нечасто отзывались на концерты камерной музыки и, в частности, на выступления ансамблей с участием Фидлер. Потому мне представилось уместным привести полностью один из таковых откликов.

Ансамбль высокого класса.

Сонатные вечера с пианисткой Тамарой Фидлер и виолончелистом Бениамином Морозовым привлекают особое внимание ленинградских любителей музыки. Каждое их выступление – весомый вклад в концертную жизнь города, свидетельство больших достижений его музыкально-исполнительской культуры. Продуманность программы, тонкий и безупречный вкус в подборе произведений присущи этому дуэту. С редким проникновением в суть авторского замысла Фидлер и Морозов воспроизводят характер, стиль, мельчайшие штрихи композиции в произведениях разных веков и направлений. На одном из последних концертов присутствовавшие в зале словно переносились в разные музыкальные эпохи: от строгой, этически возвышенной бетховенской классики к тончайшему интеллектуализму пьес Фантазии Шумана, к взволнованному, лирико-драматическому миру музыки Франка. Совершенству ансамбля помогают индивидуальные качества обоих инструменталистов. Тамара Фидлер давно и хорошо известна в музыкальном мире нашей страны, как одна из лучших учениц выдающегося советского педагога профессора Л.В. Николаева, воспитавшего плеяду замечательных пианистов. Её игре свойственны активная внутренняя энергия при подчёркнутой глубине и строгости интерпретации, непреклонная ритмическая точность и, одновременно, свобода романтических тембровых «сдвигов». Особо следует сказать о высокой культуре звукоизвлечения, столь осмысленного, что нередко даже начальные звуки исполняемой пьесы сразу же погружают слушателя в мир поэтических, одухотворённых художественных образов музыки. Говоря об искусстве Морозова, воспитанника прославленной школы профессора Александра Яковлевича Штримера, следует в первую очередь упомянуть о великолепном, сильном, будто несущемся в пространстве голосе виолончели. Звуки его, кажется, вмещают всю красочно-выразительную шкалу возможностей этого инструмента. В лице Т. Фидлер и Б. Морозова мы имеем сонатный дуэт высочайшего класса, их игра – достойная примера школа ансамблевого мастерства.

С. Левин, доктор искусствоведения. Ленинград. «Советская Культура», 19 декабря 1981 г.

Позволю себе обратить особое внимание на слова о «редком проникновении в суть авторского замысла», об умении воспроизвести «характер, стиль, мельчайшие штрихи композиции в произведениях разных веков и направлений», а также о том, что «присутствовавшие в зале словно переносились в разные музыкальные эпохи...». По отношению к ансамблям с участием Фидлер эти наблюдения исполнены особого значения и подлинности, а подобные слова тогда ещё не девальвировались от раздачи направо и налево. Т.Л. Фидлер и её партнёры обладали тем редчайшим искусством «звукового перевоплощения», которое я бы сравнил с актёрской игрой, свойственной очень немногим мастерам театральной сцены, способным добиться волшебных преобразований без помощи декораций, костюмов и грима.

Бетховен. Вариации Фа-мажор на тему Ein Madchen oder Weibchen из Волшебной Флейты Моцарта, Op. 169. Б. Морозов-Т. Фидлер. ( )

Мне пришлось однажды быть на концерте, где один известный виолончелист, желая вызвать у публики эффект смены «времян и штилей», перед исполнением каждого из опусов надевал на себя рубашки различных цветов и фасонов. Это «приспособление» оказалось весьма удачным, поскольку публика смогла отличить Бетховена от Стравинского, исключительно благодаря разнообразию гардероба интерпретатора.

***

9. Театр и музыка

В последние годы своей жизни Д.Д. Шостакович всё больше разочаровывался в современном ему театре. Зачастую он испытывал горечь от постановок, популярных в широких театральных кругах и модных в среде элитарной – особенно тех, в которых постановщики якобы делали современными якобы устаревших классиков, но в действительности принижали или даже губили замыслы великих драматургов, взамен являя свету свои т. н. «яркие творческие индивидуальности». Так, например, узнав, что принц Датский в спектакле Театра на Таганке выходит на сцену в джинсах и с гитарой, Дмитрий Дмитриевич предпочёл не ходить в театр и остался дома. Он отдал присланный ему билет на спектакль своему близкому другу И.Д. Гликману, гостившему у него в те дни. (Сам Исаак Давидович принуждён был досмотреть спектакль до конца единственно потому, что Григорий Михайлович Козинцев попросил его, по возвращении в Ленинград, высказать своё суждение о постановке).

Или, в другом случае, И.Д. Гликман записал в своём дневнике:

4 апреля [1973 г.], по инициативе Ирины Антоновны, мы втроём отправились в [Ленинградский] Большой драматический театр на спектакль «Мольер»… К сожалению, гениальный и умнейший Мольер выглядит в этой пьесе ничтожной фигурой. Непонятно, зачем Булгакову понадобилась лживая версия о кровосмесительном браке Мольера?

Дмитрий Дмитриевич всё приговаривал: «Нет, нельзя ходить в театр. Можно ходить только на концерты». («Письма к Другу», стр. 293)

***

И действительно – у Бетховена, Шопена, Бриттена или того же Шостаковича, звучащих во всём их величии в филармонических залах, было и есть несоизмеримо большее преимущество перед Шекспиром или Мольером, которым нередко случается быть погребёнными под театральными подмостками. Концертный зал был единственным убежищем для тех, – пусть и относительно немногих – кто в театре или кинозалах часто наблюдал, как лилипуты вяжут по рукам и ногам великанов, кто «виде[л] мощь у немощи в плену».

Какое счастье, что музыку «ставят» учителя, а не режиссеры, не то появилась бы Аппассионата на Таганке, Лунная на Фонтанке и т. д. и т. п.

Натан Перельман «В классе рояля».

10. С «Танеевцами»

В 1946 г. студент Консерватории Владимир Овчарек создал струнный Квартет Ленинградской Консерватории в составе – В. Овчарек (первая скрипка), Григорий Луцкий (вторая скрипка), Виссарион Соловьёв (альт) и Владимир Познахирко (виолончель). Последнего вскоре сменил Бениамин Морозов. Впоследствии квартет стал именоваться Квартет Ленинградской Филармонии, а с 1963 г. – Квартет имени Танеева. В том же 1963-м Б. Морозов был взят Е.А. Мравинским в свой оркестр, и, после одобрения коллег по Квартету, перешёл на работу в ЗКР вторым концертмейстером виолончельной группы. С 1967 г. постоянным виолончелистом Квартета стал Иосиф Левинзон.

С 1948 г. Тамара Фидлер стала постоянным партнёром Квартета.

Когда человек выступает как солист, интерпретация – его личное дело. Но когда приходится играть в ансамбле, особенно с такой замечательной пианисткой, как Тамара Лазаревна, которая великолепно сама интерпретирует произведения, то тут нужно как-то лавировать. Надо иногда уступать, если какие-то могут быть расхождения, и, если отношения благожелательны, то всегда можно найти общий язык.

Владимир Овчарек. Из радиопередачи.

Практически, все классические фортепьянные квинтеты, квартеты, трио и пр... а также множество камерных сочинений ХХ в. – были сыграны в бесчисленных концертах – как в Питере, так и во время многократных гастролей, проходивших, по преимуществу, в Москве и Прибалтике (Рига, Таллинн, Тарту, Вильнюс). Фортепьянные квинтеты Дворжака, Шумана, Брамса, Танеева, Шостаковича, Дивертисмент и Секстет Глинки были записаны на радио и/или на пластинки. С радио-записей удалось сделать копии.

М. Глинка. Дивертисмент на темы из оперы В.Беллини Сомнамбула.

Т. Фидлер (ф-но), В. Овчарек (скрипка), Г. Луцкий (скрипка), В. Соловьёв (альт), Б. Морозов (виолончель), М. Курбатов (контрабас).

Часть 1 ( )

Часть 2 ( )

***

Параллельно Т.Л. Фидлер выступала в концертах с В. Овчареком и Б. Морозовым – как с каждым в отдельности, так и вместе (Трио Ленинградской Филармонии). В частности, ими был сыгран в Большом Зале Филармонии т. н. Тройной Концерт Бетховена.

Мне было приятно, что Концерт этот я исполнял вместе со своими единомышленниками и друзьями-музыкантами Т.Л. Фидлер и В.Ф. Морозовым. [Как и с Тамарой Лазаревной], с Вениамином Фёдоровичем меня связывает очень большой творческий путь, потому что он около 20 лет играл в Квартете имени Танеева, и я очень высоко чту его как замечательного музыканта. Его знают очень и высоко ценят многие крупные музыканты не только Советского Союза, но и многих других стран.

В.Ю. Овчарек. Из радиопередачи, посвящённой Т.Л. Фидлер

***

В конце 1940-х в Москве проходил конкурсный отбор на Пражский международный конкурс Квартетов. Александр Михайлович Рывкин, легендарный альтист, не входил в состав жюри, но знал, что, согласно полученным баллам, ленинградский ансамбль стал лидером состязания. Однако лидер был смещён, а на первое место вышел Квартет женщин. Это стало результатом давления на жюри со стороны чиновников – о чём также знал Рывкин. Но и после этого ленинградцев в Прагу не пустили. Вместо них на конкурс поехал Квартет из Грузии, завоевавший на отборочном состязании последнее, 12-е место.

Отчаявшись добиться справедливости на Земле, декан струнного факультета Ленинградской Консерватории Георгий Степанович Михалёв направил письмо в заоблачные инстанции. Кремль ответил, что решение выездной комиссии диктовалось необходимостью «продвигать национальные кадры». Тогда Михалёв и Рывкин написали письмо Лучшему Другу Советских Квартетистов. Ответа они не дождались.

Спустя годы, Квартет получил призовое место в Варшаве, где проходил конкурс записей – им была прислана запись Квартета В.Е. Баснера. Сразу после этого Баснер был принят в Союз Композиторов.

***

В конце 1980 годов Т. Фидлер сыграла концерт в дуэте с Виктором Семёновичем Либерманом в Большом зале Петербургской филармонии. Основу программы составили сочинения С.С. Прокофьева. До своей эмиграции В.С. Либерман долгие годы был первой скрипкой оркестра Е.А. Мравинского, а ко времени упомянутого концерта состоял концертмейстером амстердамского оркестра Concertgebouw.

***

Планировавшиеся концертные поездки за рубеж с участием Т.Л. Фидлер традиционно отменялись. Однажды она была «снята» с рейса Ленинград-Лондон уже по своём приезде в Пулково.

11.

Вопреки перелому в судьбе, сделанному не столько Свыше, сколько «сверху», под шумок, на фоне отдалённых грохотов страшной войны, Фидлер, посвятив себя ансамблевому исполнительству, смогла сберечь свои достоинства солистки. Сужу о том и по её исполнениям, и по её словам, сказанным мне однажды: «Чтобы хорошо играть в ансамбле, нужно научиться НЕ слушать партнёра». Для самой Тамары Лазаревны умение «не слушать партнёра» было абсолютно безопасным – настолько органично было для неё существование в ансамбле. Но таковое отношение предполагает взгляд на камерный ансамбль как на несколько независимых монологов, сплетающихся воедино велением судеб. И уж, во всяком случае, оно избавляет пианиста от угодливого «обслуживания» амбиций, свойственных, подчас, скрипке, виолончели e tutti quanti при исполнении камерных сочинений.

В этом, думается, и проходит граница между игрой пианиста в камерном ансамбле – и аккомпанементом. О последнем М.В. Юдина говорила:

Здесь определённо присутствует женственная стихия подчинения солисту. Я, кажется, понимаю тайную пружину, психологический корень своего обожания вокалистки – именно подчинение, то есть блаженство, отдых и растворение. Это, разумеется, лишь частица всей суммы причин, почему я не могу жить без этой стихии.

М.В. Юдина. Статьи, воспоминания, материалы. Советский композитор. Москва. 1978, стр. 305

Камерный же ансамбль – по крайней мере, с точки зрения Т.Л. Фидлер – подобное подчинение исключает. Вместо него – «счастливое единение» независимых, равноправных стихий. Впрочем, приведённое выше размышление Юдиной, отмеченное свойственной Марии Вениаминовне печатью самобытности, признаюсь, не во всём ясно мне. По-моему, несправедливо было бы назвать фортепьянные партии в камерных вокальных сочинениях Моцарта, Бетховена, Шуберта etc. аккомпанементом. По крайней мере, не тогда, когда «аккомпанемент» звучал в исполнении, скажем, Джералда Мура или такой изумительной пианистки, подлинной королевы аккомпанемента, каковой была Софья Борисовна Вакман, Сóфочка, под чьими пальцами даже, подчас, скромные партии фортепьянного сопровождения в сочинениях, положим, Беллини или Глинки обнаруживали свою собственную «судьбу». При этом аккомпанемент переставал быть фоном, но, подобно рельефу, выявлял всю полифоническую конструкцию сочинения, сообщая ей красоту и стройность. Несомненно, Фидлер относилась к вокальному «аккомпанементу» так же, поскольку как-то упомянула о пианисте (не назвав его имени), который был способен исполнять самые виртуозные сочинения, однако не смог справиться с «простейшими» вступительными тактами к Ständchen Шуберта.

Вернусь к камерному ансамблю. Велик соблазн предложить прослушать различные исполнения одной и той же пьесы, чтобы «посравнить да посмотреть» общности и различия дуэтов-интерпретаторов. Но, памятуя заповедь О. Мандельштама «Не сравнивай: живущий несравним», предложу читателю/слушателю прослушать Финал Ля-мажорной Сонаты Бетховена для виолончели и фортепьяно ор.69 лишь в исполнении дуэта Б. Морозов – Т. Фидлер.()

Для меня лично это исполнение – образец Ансамбля, где оба исполнителя, не поступаясь ни единым бетховенским императивом, достигли идеальной совместности, искусства резкой смены контрастных настроений при сохранении единой пульсации, единого, «сквозного» движения, не препятствуя вольному потоку музыки, ограждённому брегами Классицизма; здесь стремительные шестнадцатые в Allegro исполнены рассыпчатым, искрящимся, жемчужным non legato – вместо столь соблазнительных и частенько слышимых в иных исполнениях журчащих legatissimo (исполняющихся вопреки воле Бетховена); здесь staccati над заключающими периоды четвертными нотами не гильотинируют звук рояля, но, будучи исполнены благородства и достоинства, наделяются звуковым «шлейфом» (напр., 2 мин. 13-14 сек.); здесь – та яркость и своеобразие, которые «не бьют по ушам» слушателя, но, лишённые нарочитости, сообщают исполнению редко достижимую, подлинную естественность. Здесь всё полно бетховенской сердечной теплоты и юмора. О техническом совершенстве и прозрачности фактуры – что столь существенно при исполнении этой части, «где всё наруже, всё на воле» – я уже (как бы) и не упоминаю.

12. В Консерватории

Так же и в преподавании – те свойства педагога сольного фортепьяно, которые столь высоко ценили в Фидлер Николаев и Софроницкий, остались с Тамарой Лазаревной в её занятиях со студентами камерной музыкой. Счастливцы, принятые ею в свой, традиционно перенаселённый, класс, таким образом, обладали сразу двумя педагогами по специальному фортепьяно. Ибо Фидлер учила слышанию музыки и воплощению слышимого с не меньшей строгостью и тщательностью, с не меньшей мудростью и мастерством, чем обучали (или – должны были обучать) студентов их «основные» профессора. Более того – сказанное относится не только к пианистам, но и к тем скрипачам, альтистам, виолончелистам, флейтистам, кларнетистам etc., с которыми составляли ансамбли её студенты. Она досконально знала особенности игры на каждом из инструментов.

Тысячу и один раз писалось, говорилось, пелось и плясалось, что в искусстве не бывает мелочей, что деталь – едва ли не самое драгоценное в нём, что первый враг искусства – «почти». Ибо «почти вместе» означает не вместе, а «почти ритмично» есть неритмично. (Etc.). Фидлер не успокаивалась, пока не добивалась от студентов той или иной точности. Требования её к ученикам были чрезвычайно строги, а слух – беспощадным. Её контроль за малейшей ритмической, звуковой и пр. погрешностями (не желая терять времени понапрасну, она не любила на первых этапах работы прослушивать сочинение в целом, но непременно прерывала играющего «лёгкими аплодисментами», подчас, не дав ему сыграть и такта) способен был привести к отчаянию – причём, требовала она справиться со всем многообразием задач тотчас же, в её присутствии, не доверяя домашней работе ученика. В частности, она могла «увидеть слухом» причину, не позволяющую звуку лететь в пространство с необходимой свободой – и устраняла эту помеху, обучая студента верно распорядиться своими мышцами.

Любой педагог согласится, что такой метод чрезвычайно рискован. Мне однажды пришлось испытать на себе, как попытка следовать Фидлер в подобной дотошности не привела к успеху одного из её подражателей. То, что было захватывающим процессом в занятиях с нею, становилось тупой зубной болью «в исполнении» иного из её ассистентов. Сама Тамара Лазаревна, по-видимому, обладала каким-то секретом, поскольку даже самых нетерпеливых учеников что-то удерживало от того, чтобы сдаться.

Её придирчивость основывалась на убеждённости, что ученику всё подвластно, и, кроме того, на занятиях витала какая-то невысказанная, скрытая атмосфера едва ли не детской игры. Говоря «это – не вместе, правда?» или «это – неритмично!» или «а почему здесь неровно?» и пр., она нередко улыбалась и даже разражалась своим неповторимым смехом, слегка склонив голову набок и заглядывая в глаза ученику или, в поиске поддержки своему наблюдению, обводя взглядом находящихся в классе студентов (коих всегда было предостаточно). Словно это она сама допустила ошибку, словно сама опять промахнулась, не попав мячом прямиком в корзину – и засмеялась над собой.

Требуемая Фидлер одновременность игры первых же совместных звуков была невозможна, если музыканты за секунды до этого не смогли ощутить единую для них пульсацию, исходящую от безмолвного нотного листа, но, с другой стороны, и общего пульса невозможно было достичь, вступив вразнобой. Т. о., преодоление одной трудности влекло за собою разрешение прочих разнообразных проблем.

Кстати сказать, опытное ухо с лёгкостью различит ансамбль подлинный от quasi-ансамбля, от формального совместного музицирования даже замечательных солистов. Всё дело – в совместности дыханий, вступлений, пульсаций, музыкального мышления и пр., – всего того, что, как показывает практика, не столь легко и часто достижимо.

Прозанимавшись весь семестр первыми двумя страницами сочинения, оставшиеся страницы Фидлер уже доверяла студентам освоить самостоятельно: «Дальше – тот же Брамс!».

13. Рассудок и чувства

Во время занятий ей были свойственны предельная ясность и краткость мысли; поистине научная точность указаний. Она направляла усилия студента на непрестанное, самое внимательное «вчитывание» в разнообразные знаки, запечатленные композитором в клавире, воспитывала его умение, прежде всего, услышать увиденное в нотах – и осознать это. Чтением нотного текста, которое обязано быть предтечей его прочтения, она владела с мастерством, не устававшим восхищать.

Иные педагоги достигают внушительных результатов, апеллируя не столько к мысли, сколько к ощущениям студента. Но Фидлер к таковым не принадлежала. Чувства зыбки, они норовят измениться или даже вовсе испариться, но точно найденная мысль никуда из головы не исчезнет и, к тому же, станет источником самых разнообразных ощущений, открыв, заодно, простор для интуиции. Вот и Н.Е. Перельман советовал: «Сначала – думайте, а потом уже чувствуйте!». Впрочем, излишне говорить, что и думать нужно с умом.

***

Сколь предательским бывает чувство, читатель увидит из нижеследующей повести, не имеющей отношения, впрочем, к проблемам камерного ансамбля.

Роман Иринархович Тихомиров – в ту пору главный режиссёр театра оперы и балета им. Кирова – рассказал мне (передаю вольно, однако за содержание ручаюсь):

«Во-первых, запомните: никогда не спорьте с актёром, особенно если у него есть звание. Я как-то ставил в Кировском «Бориса Годунова». Репетирую сцену в Боярской Думе. Годунова поёт Борис Тимофеевич Штоколов. Я прошу его сесть на трон. Он какое-то время сидит, но вдруг поднимается и говорит мне: «Я не стану сидеть!» – «Почему?» – «А я так не чувствую!». Если бы я настоял на мизансцене, то Борис Тимофеевич сразу после репетиции позвонил бы в Смольный – и меня в Кировском только бы и видели! Поэтому я сказал: «Повторим всю сцену сначала, а Вы, Борис Тимофеевич, пожалуйста, пойте стоя, коли Вы так чувствуете». Когда сцена закончилась, я сказал ему: «Это очень хорошо! Я-то раньше думал, что Вы, монарх, сидя в присутствии стоящих бояр, тем самым возвышаетесь над ними. Но Ваша трактовка глубже и оригинальнее. У Вас Годунов – царь демократический. Бояре стоят – и Вы стоите. На равных. И Вы, как демократ, теперь от артистов хора ничем не отличаетесь. Так и оставим!».

На следующей же репетиции Штоколов сел на трон и не вставал с него до конца сцены».

Читатель, надеюсь, убедился в том, сколь прихотливы, сколь зыбки и переменчивы бывают чувства крупной, ищущей творческой личности!

Кроме того, необходимо заметить, что из-за значительной дистанции, отделяющей исполнителя от публики, даже опытному зрителю, подчас, сложно определить, что именно чувствует актёр. И.Д. Гликман рассказывал, что как-то он был на «Борисе Годунове» в Кировском театре, где сидел рядом с Д.Д. Шостаковичем. Когда Борис в Прологе сообщил залу, что у него «Скорбит душа...», Дмитрий Дмитриевич спросил шёпотом друга: «Как ты думаешь, его душа скорбит?».

14.

Т.Л. Фидлер избегала всяческого рода заклинаний, вроде «Играйте красивым (благородным, поющим и пр.) звуком!». Вместо этого она, зная секрет извлечения такого звука, добивалась его. Игра же самой Тамары Лазаревны отличалась богатейшей звуковой палитрой, особенности которой, боюсь, не в силах передать сохранившиеся записи. Но божественная красота этой палитры вряд ли забудется теми, кто игру эту слышал.

Иван Михайлов, коллега Фидлер (он, впрочем, настаивает, чтобы его называли Ваней Михайловым), ныне преподающий в Консерватории, до сего дня находится под впечатлением от того, как Тамара Лазаревна в классе сыграла подряд несколько частей различных скрипичных Сонат Бетховена. Хотя перед нею были ноты, но создавалось впечатление, что Фидлер знала всю эту музыку наизусть – с таким совершенством ею были сыграны даже сложнейшие части. Несомненно, её память была безграничной. Например, ещё в конце 1940-х, в Москве, во время исполнения В. Овчареком и Т. Фидлер на конкурсе скрипачей Концерта Брамса в зале погас свет – и несколько последних страниц исполнители сыграли наизусть.

Никогда не произнеся фразу «Любите рояль!», она вызывала любовь к инструменту самым «прозаическим» путём – через ту же презренную технику, к работе над которой, в итоге, студент также начинал испытывать любовь – и, подчас, не без взаимности.

При всех своих обширных знаниях в различных областях, Тамара Лазаревна при работе над сочинением избегала каких-либо внемузыкальных аллюзий и параллелей. Напротив – глубина и разнообразие образов, запечатлённых в произведении, выявлялось ею в занятиях со студентами исключительно через звук, ритм, фразировку, штрихи, аппликатуру etc.

Частенько, занимаясь с Фидлер, мы убеждались в том, что ещё не умеем читать написанное автором – в т. ч., и потому, что находились, подчас, под влиянием каких-то иных трактовок, что глаза и слух наши уже были «замылены». Я вынужден привести один пример, чтобы избежать упрёка в голословии.

Однажды я готовился к прослушиванию в оперный театр, где моим «испытательным экзаменом» должна была стать игра на т. н. спевке Don Giovanni. Разумеется, я изучил уже клавир вдоль и поперёк. Разумеется, мною уже были не однажды прослушаны и без того давно знакомые и любимые записи оперы, сделанные немецкими и австрийскими прославленными дирижёрами. Однако «я знал, я чувствовал заране», что Тамара Лазаревна откроет для меня что-то, упущенное и этими дирижёрами, и, разумеется, мною. «Моё предчувствие меня не обмануло!».

Началось всё с самого начала, с десяти тактов, предшествующих Notte e giorno faticar. Казалось бы, все четвертные ноты, выписанные Моцартом, должны дозвучать до конца, на tenuto. (Однако, согласно какой-то традиции, они обычно обрываются, не прожив своей «тенутной» жизни). Казалось бы, следующие за ними восьмые паузы также должны оставаться восьмыми паузами, в то время, как последующие триоли шестнадцатыми (соответствующие восьмой ноте) обязаны быть исполнены, как триоли (соответствующие одной восьмой). Вот и всё, что попросила меня выполнить Фидлер. Вот и всё, что не выполнялось даже такими дирижёрами, как Furtwängler, Fricsay et al. Что уж говорить обо мне, пребывавшем под чарами трактовок как этих, так и иных гигантов! Но, стоило мне исполнить замеченные Фидлер детали моцартовского письма, как вспыхнул комический эффект такой силы, что все присутствовавшие в классе захохотали – да и я сам из-за смеха не сразу смог продолжить игру. Лепорелло ожил каждой складочкой своего характера, и, к тому же, возникла атмосфера ночной, – сколь таинственной, сколь пугающей, столь и комичной – очередной любовной авантюры Дон Жуана. Dramma Giocoso! Но ведь всё это двести лет было в нотах. Это не было ни наваждением, ни иллюзией, ни фантазией. Однако драгоценность эта оставалась невидимкой из-за слишком хорошего знакомства музыкантов с различными интерпретациями, из-за «лишнего знания», ставшего преградой между Моцартом – и исполнителями/слушателями.

О подобных (бесчисленных) наблюдениях-открытиях Фидлер в камерной музыке, лишённой «программы», я говорить не стану – всё это раскрывалось перед её слушателями и учениками. Она была одной из немногих, способных научить обладателей ушей слышать – что, конечно, зависело и от самих обладателей.

Самый «изматывающий» урок с Фидлер, тем не менее, неизменно окрылял, в итоге вызывая в душе ученика подлинный катарсис – хотя хвалила она крайне редко, хотя ни тени лести ученику не было в её словах. Что до итоговых выступлений её студентов на экзаменах или в концертах, то, как мне представляется, молчаливым откликом, читавшимся в её глазах, был – «Вы сыграли хорошо, но в следующий раз сыграете ещё лучше». Ибо сколь тщательно ни было бы подготовлена программа, у студента Фидлер всегда было ощущение, что даже итоговое выступление – лишь шаг на пути к совершенству, Gradus ad Parnassum.

15.

Как ей удавалось с полнейшей отдачей, без устали, в течение, подчас, двух часов позаниматься с каждым из учеников (или с каждым ансамблем) – непонятно. Впрочем, студенты заранее знали, что даже если урок назначен на 4 часа дня, то ничего больше планировать на этот вечер нельзя. Их урок мог начаться и в 10 вечера, и позднее. Часто она оставалась единственным педагогом, из класса которого доносились звуки музыки, когда здание Консерватории уже было погружено во тьму. Тогда она возвращалась домой далеко за полночь. Разумеется, концентрация такой интенсивности нуждалась в разрядке. На моей памяти эти десяти- или двадцатиминутные передышки протекали следующим образом.

В середине какого-либо урока в класс заглядывает кто-то из студентов.

Фидлер (радостно): «О-о-о-о! Привет! (Из сумочки извлекается маленький блокнотик с расписанием). Так... В семь у меня должны быть Виталий с Ирой и Мишей. Но вряд ли все трое придут – у Иры вчера была температура 38, к вечеру упала, а ночью, где-то к двум часам, опять поднялась. А к Виталию приехали мама и дедушка, и он собирался показать им Гостиный Двор и Русский музей. Кстати, в котором часу музей закрывается, не помнишь? А ты можешь подождать до семи? Хотя, лучше не рисковать. В восемь тридцать... Лиля приходит всегда вовремя, но у неё уже три дня болит зуб. Что у меня с рукой? А, пустяки! Это я по глупости слишком долго копалась в огороде на даче и перекопала руку. Врач сказал, что скоро повязку можно будет снять. Кстати, всё забываю тебя спросить – как ты обычно готовишь фарш для... О-о-о-о! Привет! Заходи, заходи. Что?.. Это только так кажется. В действительности, хотя темп в Весенней сонате у Рахманинова и Крейслера, действительно, сильно качается, но среднее, общее движение ими выдерживается безукоризненно. Вы послушайте внимательно... Ну, если вы оба сможете привести к такому балансу темп, то играйте свободно! На здоровье! Нет, посиди пока здесь или погуляй – я скоро закончу с Квартетом Мессиана, и часика через два... или три... а лучше – четыре можешь приходить. Или лучше, знаешь что, позвони мне завтра утром!».

Однажды мне пришлось быть свидетелем особого ритуала. В перерыве между уроками, о чём-то рассказывая мне, Фидлер из той же сумочки извлекла некий шарообразный предмет, обёрнутый доброй дюжиной белоснежных салфеток. Шаром оказалось громадное яблоко, покрытое алой кожурой. Эту кожуру Тамара Лазаревна долго полировала первой из салфеток. Затем в ход пошла вторая салфетка, которая привела и без того сиявший фрукт, к ещё большему сверканию. То же было проделано с яблоком салфеткой № 3. После того, как вся дюжина (если не больше) этих салфеток была истощена, а само яблоко можно было показывать на ботанической выставке, поместив его за пуленепробиваемое стекло, Тамара Лазаревна достала маленький перочинный ножичек, которым принялась освобождать яблоко от многострадальной кожуры! Последнее, что я успел увидеть, была отрезанная тем же ножичком яблочная долька: не объяснившись, я пулей выскочил из класса, чтобы унять слёзы, ручьём хлынувшие из глаз моих.

16.

О кафедре камерного ансамбля и аккомпанемента, которой обладала Ленинградская Консерватория в годы преподавания Фидлер (я говорю о времени, предшествующем 1980-м годам – с кафедрой 1980-х и далее я, в целом, знаком не был), мог бы мечтать любой музыкальный вуз мира. В этих словах нет ни малейшего преувеличения, и это было ясно всем уже тогда. Помимо того, что все педагоги кафедры были музыкантами большого таланта и опыта – и, притом, в большинстве своём, музыкантами концертирующими – но сама атмосфера была чрезвычайно доброжелательна для каждого из студентов, в чьём бы классе он ни учился. Удачно сыгранный кем-либо зачёт или экзамен, казалось, воспринимался каждым из педагогов собственной победой. Но это – тема особая, и если кому-нибудь придёт в голову воссоздать портретную галерею тогдашней кафедры, то, в случае удачи, перед читателем предстанет парад необыкновенных личностей, каждая из которых обладала своей неповторимой «физиогномией» – как в творчестве, так и в быту. Так было, на моей памяти, тогда, когда во главе кафедры находилась Мария Николаевна Базыкина, так оставалось и в течение нескольких лет после её безвременной кончины. Я же очень сожалею, что даже простое перечисление прекрасных и славных имён того уникального сообщества утяжелит мой, и без того затянувшийся, спич. Вынужден ограничиться фотоснимком, запечатлевшим лишь нескольких членов кафедры (конец 50-х – нач.60-х гг.).

Слева направо. Сидят: И.А. Кугучёва, Р.С. Черноброва-Левина, М.В. Карандашова, А.М. Штример, М.Н. Базыкина, Ф.И. Фондаминская.

Стоят: И.Р.Радина, Г.И. Ганкина, Т.С. Самойлович, Т.Л. Фидлер, С.Б. Вакман, неустановленное лицо (певица, работавшая в классе аккомпанемента), Т.А. Воронина.

***

Она ни разу не пожаловалась на свою судьбу, ни разу не бросила упрёка в адрес кого-либо, не сказала ни единого дурного слова о своих коллегах. Музыкальный слух и понимание аудитории – было тем единственным, к чему она обращалась с концертной сцены.

А, кстати говоря, не пойму я, каков толк от публичных выяснений отношений, от смелых вызовов, бросаемых «музбизнесу» и прочим монстрам, давно присосавшимся к искусству, если подобные выпады, во-первых, заведомо безрезультатны и, помимо этого, часто напоминают «разборки» наследников тех, у кого некогда было теневое влияние – с теми, кто у власти сегодня?

***

Хотя в 1960-70-х годах Т. Фидлер неоднократно проходила конкурс на звание профессора, она ни разу этим званием наделена не была. Казалось, ей была уготована участь «вечного доцента». Однако этой «вечности» наступил конец, когда ректором Консерватории стал Владислав Александрович Чернушенко. А.П. Никитин вспоминает:

Как-то, в разговоре с Чернушенко, я сказал, что мне стыдно быть профессором в то время, как Тамара Лазаревна Фидлер до сих пор – доцент. И вскоре она, наконец, стала профессором.

***

В 1990-х Т.Л. Фидлер был вручён орден «Знак Почёта», а Б.Ф. Морозов стал Заслуженным артистом Республики.

О её уходе из вуза пишет Дмитрий Ерёмин: «Она по-царски ушла из консерватории, хотя могла бы до конца работать – с учениками бы проблем не было. Но как повезло тем, кто успел у неё учиться!».

В 1998 г. Т. Фидлер и Б. Морозов стали жить в Торонто, где к тому времени обосновалась с семьёй их дочь Татьяна. Она совсем недавно ушла из жизни, пережив мать на несколько месяцев.

Я знаю немало пианистов, приезжавших из разных городов и весей в Торонто, чтобы позаниматься с Фидлер. Помогала она безотказно, с радостью и абсолютно бескорыстно – знание, что она по-прежнему необходима, было для неё достаточной наградой. Она была одним из тех редких учителей, о ком невозможно сказать «бывший».

***

Т.Л. Фидлер и Ф.Д. Брянская

Последние несколько лет Тамара Лазаревна тяжело болела и предпочитала никого, кроме членов своей семьи, не видеть. Исключение было сделано лишь для её подруги Фаины Брянской (Boston, USA), бывшей ученицы Фидлер, изумительного детского педагога, которая, к тому же, обладает искусством врачевания.

Т.Л. Фидлер.

Брянская была способна облегчить многие физические страдания Тамары Лазаревны. В частности, Фидлер несколько десятилетий страдала от сильного артрита, на пальцах её образовались бугры – что причиняло ей боль при игре. Врач в Петербурге, взглянув на её руки, не поверил, что она – пианистка. Но Фидлер спасло, в т. ч., её многолетнее «хобби» – она могла часами составлять различные варианты аппликатуры для того или иного пассажа, занося их столбиком в тетрадки. Поэтому, наблюдая и слыша, с каким совершенством Тамара Лазаревна справлялась с самыми сложными фрагментами какого-либо сочинения, никому не приходило в голову, что её вообще может что-либо стеснять.

За неоценимую помощь в написании этой статьи автор её сердечно благодарит Бениамина Фёдоровича Морозова, а также – Нелли Исааковну Бердичевскую (Mannheim, Bundesrepublik Deutschland), Леонида Евгеньевича Гаккеля (Санкт-Петербург, Россия), Елену Медведеву, автора и ведущую радиопередачи, посвящённой Т.Л. Фидлер (Санкт-Петербург, Россия), Виссариона Ефимовича Соловьёва (Санкт-Петербург, Россия), Николая Николаевича Сомова (Toronto, Canada), Иосифа Зусьевича Фридмана (Edmonton, Canada).

Примечания



[1] А.П. Никитин – выдающийся виолончелист, в течение 45 лет возглавлявший виолончельную группу оркестра Петербургской Филармонии (ЗКР), профессор Петербургской Консерватории. О нём см. очерк Л.Е. Гаккеля – http://www.musicalolympus.ru/rus/fund/nikitin.html

[2] В противоположность другой легенде, Морицу Розенталю, Рейзенауэр оставил очень немного граммофонных записей, одна из которых представляет собою особую ценность. Это – фортепьянная транскрипция Листа песни Шопена «Желание» ("Chants Polonaises", no. 1), исполняя которую, Рейзенауэр сознательно имитировал игру своего учителя. Пианист сделал на звуковом ролике надпись: Nach persönlichen Erinnerungen an Franz Liszt (Из личного мемуара о Франце Листе). http://www.youtube.com/watch?v=zZbpAC5h5qU

О Рейзенауэре говорили, что его исполнительский стиль был чрезвычайно близок листовскому. Коли так, то этой имитации можно вполне довериться, и, ergo, мы обладаем кажущейся нереальной возможностью услышать самого Листа.

[3] Татьяна Вениаминовна Морозова (1952-2009).

 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 971




Convert this page - http://7iskusstv.com/2010/Nomer1/Izbicer1.php - to PDF file

Комментарии:

Редактор
- at 2011-09-11 08:39:20 EDT
Alla Aranovskaya
Wichita, KS, USA - at 2011-09-11 07:44:20 EDT
Саша, не могу открыть ни одну музыкальную ссылку!!!. Что делать?!?!?!?!?


Спасибо за внимательность. Ошибка исправлена.
Удачи!

Alla Aranovskaya
Wichita, KS, USA - at 2011-09-11 07:44:20 EDT
Саша, не могу открыть ни одну музыкальную ссылку!!!. Что делать?!?!?!?!?
Александр Избицер
New York, NY, - at 2011-01-10 09:28:01 EDT
Дорогой Пётр, бесконечно тронут Вашим откликом. Не в качестве "алаверды", но истины ради: до сего дня нахожусь под сильнейшим впечатлением от выплеснутой Вами боли (в "Еврейском мире"), от стона Вашего сердца, отозвавшегося на скотскую мерзость - погром, учинённый на старейшем еврейском кладбище в Бруклине. Здоровья Вам и всем Вашим!
Пётр Кимельфельд
Нью-Йорк, N.Y., США - at 2011-01-09 22:18:48 EDT
Дорогой Александр!
...в суете текущих дней забываешь о великих.
Твой Дар музыканта, литератора, исствоведа, сливаясь в певычести русского языка, даёт возможность почувствовать твою любовь и нежность. Светлое Слово о Великих, Гениальных Учителях и Учениках звучит Поминальной Молитвой.

Татьяна Рудник
Нью-Йорк, Нью-Йорк, США - at 2010-06-11 18:48:33 EDT
Педагог,оставивший в учениках такую память и прививший такую любовь к профессии, - это педагог, проживший по-настоящему богатую творческую жизнь.
Татьяна Миловидова-Венц
Нью Хейвен, Конн, США - at 2010-05-27 11:31:38 EDT
Дорогой Александр, умудриться описать биографию музыканта таким образом, чтобы при этом
прочитывалась история
1. страны 2. развития музыкальной жизни
чтобы при этом суметь обьяснить читателю-немузыканту секреты исполнительского мастерства,
секреты звучания оркестра,
секреты исполнительской интерпретации,
и чтобы научная (по сути) статья, написанная с юмором,
читалась бы на одном дыхании,
можете только Вы, Вы - блестящий музыкант, эссеист, культуролог, добрейшей души светлый
человек с благородной и благодарной душой. Пора издавать книгу Ваших статей! Спасибо огромное!

Сабирджан
- at 2010-05-02 22:07:18 EDT
Оглядываясь назад на прожитую жизнь, удивляешься как в мозаике разнообразных событий все взаимосвязано между собой, перевито многочисленными нитями так что каждое движение жизни поддерживается другими и само влияет на них. Узнать / понять /оценить человека можно представив себе эту сложную паутину во всех ее переплетениях.

В этом емком биографическом исследовании Александру удалось воссоздать из отдельных кусочков такое сложное взамодействие, которое в сумме называют "образом".

Александр Избицер
New York, NY, USA - at 2010-03-10 06:50:48 EDT
Дорогой Андрей,
большое спасибо!
Практически, о каждом профессоре, названном Вами, я уже писал. Все эти статьи есть в Интернете. (Напишите мне, пожалуйста, по адресу aizbitser@yahoo.com — и я Вам дам адреса). Но это были рассказы, зачастую не связанные друг с другом. Конечно, хотелось бы и мне составить связные «мемуары» о тех годах и людях. Надеюсь, что когда-нибудь руки до этого дойдут.
Ещё раз — бесконечно благодарю Вас за Ваш отклик!

Дорогие Володя и Оленька!
Спасибо, спасибо, спасибо! Замечательно написал ты, Вова — «некий неповторимый, перманентный, но вместе с тем такой организованный и так любимый нами хаос Тамариных классов, при котором каждое слово сказанное Ею "по делу" превращалось в бесценный алмаз безупречной огранки. То был хаос из которого рождались миры...». Именно так всё и было.
Счастлив вашему отклику - друзей и изумительных музыкантов.
Целую — ваш С.

Владимир Атапин
Oviedo, Spane - at 2010-03-07 11:40:41 EDT
Дорогой Саша
Еще раз хотим выразить благодарность, теперь уже писменно, за замечательную статью.
Какоя это была радость для нас с Олей, столько лет проучившихся в Тамарином классе, словно перенестись на много лет назад, совсвм в другоe место Шарика, чтобы вновь оказаться на Тамарином уроке, ощутить, никакими словами непередаваемый (возможно это удалось лишь тебе) некий неповторимый, перманентный, но вместе с тем такой организованый и так любимый нами хаос Тамариных классов, при котором каждое слово сказаное Ею "по делу" превращалось в бесценный алмаз безупречной огранки. То был хаос из которого рождались миры…..(О эти яблоки, скореее похожие на капусту из-за своих бесчисленых салфеток !... ; о это варенье на Тамариной кухне раздаваемое специальной длинной ложечкой !...).
Но, разумеется, все эти милые “яблочные” детали не есть главное. О главном, o Еë Мастерстве в самом широком значении этого слова, ты замечательно написал в своей статье. Что к этому можно добавить! Наверное, лишь слова нашей с Олей личной безграничной благодарности нашему Учителю, Тамаре Лазаревне Фидлер.
Еще раз спасибо за великолепную статью, за замечательный стиль и язык, которым она написана. “Да никако ты писака!”… – Дорогой Саш! Пиши больше и чаще.

Целуем Вова - Оля


Андрей Беляев
Гамбург, Германия - at 2010-03-04 14:06:10 EDT
Спасибо, Саша! Вы- большая умница! Слышал Вас в Нью-Йорке и НИКОГДА не забуду. Напишите нам всем о Друскине, Вульфинзоне, Дмитриеве, Перельмане (Ваш учитель?), Гликмане, и о всех тех, кого Вам захочется вспомнить по коридорам Ленинградской Консерватории конца 70-х ,первой половины 80-х годов. Буду с нетерпением ждать!!
Евгений Беркович
- at 2010-02-11 02:11:06 EDT
Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-07 01:42:57 EDT
Ты предлагаешь написать для альманаха, но меня никто не приглашал…


Дорогой Александр, вообще-то у нас запросто: гости и авторы приходят без приглашения, и мы всем рады. Но если Вам нужно специальное приглашение, то вот оно: буду рад получить от Вас статью, развивающую темы, которые Вы так "вкусно" обсуждаете с Александром Избицером.
Удачи!

Александр Избицер
- at 2010-02-08 16:57:12 EDT
Дорогой мой друг Саша,
не потому, что мне нечего возразить или сказать тебе, напротив, в поддержку; не потому также, что меня смутил бы объём нашей дискуссии - но решил не отвечать, чтобы твои замечательные воспоминания, размышления и наблюдения стали точкой в нашем диалоге. А для нас с тобой, (которым в будущем, уверен, придётся вернуться к этому) а также и для тех, кто прочтёт наш диалог и для кого всё это послужит поводом к увлекательным - то серьёзным, то шутливым - раздумьям, пусть твои последние заметки станут многоточием.
Спасибо! Обнимаю.

Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-08 15:28:14 EDT
Проявление Г. НЕ ЗАВИСИТ от рода деятельности ч-ка, сказать: что Моцарт – гений, потому что его творения пробились сквозь века, а Македонский – не гений полководческого искусства, так как, “где его империя?” – невозможно. Гениальность – как удар молнии, который далеко не всегда удается запечатлеть и понести сквозь века: ”Внутренний замысел и осуществление гениальной фантазии одновременно предстают нам как удар молнии в их мгновенном взаимопроникновении и неуловимейшей жизненности” (Гегель, Эстетика, Т.3.). Вот таким ударом молнии была игра Логовинского. Возможно, я преувеличиваю, прости, но, пожалуй, не было в моей жизни такого волшебного ошеломления (восторги, восхищения, увлечения были, слава Богу, слышал и Гульда, и Гиллельса, и Рубинштейна, и Софроницкого, и Юдину, и Микеланджело, и… - я счастливый человек!), как от прикосновения его, казалось, невесомых, струящихся рук к роялю. Помню “его” сонаты Скрябина – 9-ю и 10-ю, поздние “мелочи”. Кажется - ! - слышал “Крейслериану”, но не помню, так как был пьян – зашли с Ромочкой на минутку в рюмочную, остановиться, естественно, не смогли. Ты знаешь, я – старый скептик, не верю в “божественные откровения”, “природный звук” и пр. (имею в виду ЕДИНИЧНЫЙ звук на ф-но, который не зависит от пианиста, а только от качества инструмента, акустической системы и “атмосферы” и т.д. – как мы с Ромой спорили на эту тему!!!). Но с Логовинским этот скепсис испарялся. Как правильно написала Вера Часовенная (http://www.forumklassika.ru/showthread.php?t=35535) “было такое впечатление, что это – пришелец из другого мира”. Жил он с Верой Харитоновной в ужасающих коммунальных условиях. Но не потому, что нищенствовал – её профессорская зарплата и его – доцентская – это были хорошие деньги в то время. – Не интересовало это их, они жили в другом измерении. Так вот: умру скоро я, как и немногие оставшиеся мои ровесники, никто об Абраме Давыдовиче не вспомнит, но он был ГЕНИЕМ – за это могу голову на плаху положить.
И вообще, если пользоваться термином Г. в современном понимании (не Сальериевском), то “выживаемость”, как единственный критерий гениальности, критерий СЛУЧАЙНЫЙ - вещь, мягко выражаясь, странная. Ты сам можешь составить список непризнанных гениев. Или. Роман “Леопард” – шедевр ХХ века был найден случайно, уже после смерти автора – графа Джузеппе Томазо ди Лампедузо, чуть ли не на помойке. А если бы не нашли – он остался бы “вещью в себе”, но гениальной (или почти г-ной). Или автор(ы) величайших трагедий, приписываемых Шекспиру, или “Тихого Дона”, приписываемого Шолохову – кто они – думаю, не узнаем, но – гении (правда, их творения живут в веках!). Всё это, бесспорно, очень спорно.
Последнее – в порядке обмена мнениями. Ты “не намеревался писать о редчайших исключениях из общего правила”. Понимаю. Просто в моем понимании, эти ТРИ удачи (целых ТРИ!!!) постановок Д.Д. – правило, а всё остальное – исключения. Также, как миллионы людей разного возраста во всем мире, калечащие творения Баха, Моцарта, Шопена, Шостаковича и т.д. – исключения, а правило – те несколько гениев (или не гениев, согласен), которые несут ИСТИНУ. На ПРАВИЛО мы равняемся, т.е. на гениев - на вершины, которые всегда неизбежно противостоят подавляющему большинству. - Я тАк думаю.
С удовольствием буду ждать твоего ответа. Сам же заканчиваю, т.к. наши диалоги скоро превысят размеры твоей ЧУДНОЙ, СОВЕРШЕННОЙ статьи.
Обнимаю. Твой С.

Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-08 14:04:07 EDT
Дорогой мой друг Саша,
Продолжу.
Приведенная тобой цитата П.: “Где правота, когда священный дар, / Когда бессмертный гений – не в награду / (….) послан, / А озаряет голову безумца,” – убедила меня, что мы говорим о различном НАПОЛНЕНИИ, разном содержании термина “ГЕНИЙ”. И Сальери – наверняка, - и Пушкин – наверное – трактуют это понятие в соответствии устоявшейся традицией ИХ ВРЕМЕНИ – иначе быть не могло. Первоначально и фундаментально ГЕНИЙ (“даймон” – у греков)– это божественный дух – хранитель, “посредник между богом и смертным, истолковывающий и передающий человеческие дела богам, а божественные – людям” (Платон, “Пир”). Сократ в “Федре” писал о своем гении – “даймонионе”, дающем ему знание. В этом смысле, конечно, Божественное начало, как и его эмонации, в том числе и гении – добрые агатодаймоны и злые - какодаймоны – БЕССМЕРТНЫ. Иначе говоря, и греч. “даймон”, и римск. “genius” предполагают природу Бессмертного Г., как Божественную – БЕССМЕРТНУЮ силу вдохновения, озарения и т.д. В Новое время (с16в.) в связи с возрастающей ролью индивидуализма в европ. культуре, питаясь ренессансной идеей ОБОЖАНИЯ человека, традиционное наполнение понятия Г. обогатилось представлением о художнике, как о втором Боге (бессмертном по определению), создающем свой мир, однако “руководимой” божественной, идущей извне силой. В 18 в. ситуация с интерпретацией понятия Г. менялась (Шефтсбери, Кант, Шеллинг), но главное, приходя в равновесие, сближаясь, растворяясь друг в друге, внутренние истоки Гения и внешние – бессмертно – Божественные (или бессмертно – природные: “деятельность Г. глубоко сплетается с деятельностью Вечной природы” – К. Ф. Мориц) НЕ отменяют друг друга. У Шеллинга (труды которого, скорее всего, Сальери знал, тогда все ими зачитывались, а Сальери был широко образован) сказано: “вечное понятие человека в Боге как непосредственная причина его творчества есть то, что называют гением, это как бы genius, обитающее в человеке Божественное” (Философия искусства”). Именно это, не сомневаюсь, имел в виду С. (и, скорее всего, П. и, возможно, Д. Д. и И. Д. – тогда у меня никаких возражений нет и быть не может), говоря о “священно даре”, “бессмертном гении”, но не о судьбе творений ГЕНИАЛЬНО одаренных людей. Других трактовок Г. тогда ещё не было. Только в 19 в. (у Жан-Поля и, особенно, у Гегеля) представление о Г., о гениальности, как высшей творческой способности человека, отпочковывается от мифологемы вдохновляющего божественного (или природного) начала и постепенно наполняется новым содержанием, которым апеллирую я: Г. – феномен, наделенный редким и каждый раз индивидуально структурированным комплексом свойств и способностей; совсем просто: это - наивысшая степень творческих сил чел-ка, выходящих за пределы норм. В определенном смысле Гениальность – аномалия, т.е. явление объективное, НЕ зависящее от восприятия современниками или потомками “сквозь века” (так же как: если человек, скажем, горбат, то он, увы, горбат, вне зависимости от того живет он на необитаемом острове или в центре цивилизации на виду современников и потомков).
НЕ УЛОЖИЛСЯ – СЕЙЧАС ЗАКОНЧУ.

Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-07 21:57:47 EDT
Дорогой Саша,
Нам повезло, что мы живем в разных городах, иначе бы в чудных спорах, беседах, воспоминаниях забыли бы о работе. А на что жить?
По существу. Полностью признаю свою вину. Желание ответить тебе в кратчайший срок полувыходного дня привело к спешке и крайне небрежно высказанным суждениям, приведшим, естественно, к непониманию.
1.“Мелочи”: Конечно, ты прав, говоря об “Афоризмах” Н. Е., как о “зафиксированных вспышках” – парадоксальных, остроумных, провокационных, подчас очень глубоких – его “сиюминутных мыслей” и т. д. Был свидетелем (не частым) рождения этих мыслей, когда Н. Е. заглядывал в 5-й класс к моему профессору С. И. Савшинскому и делился только что пришедшим соображением – всегда точным, саркастически заостренным, “сиюминутно” мудрым. (Это было в начале 60-х). Прекрасно зная, что Н. Е. не только сам себя часто опровергал, но и подшучивая над собой, как и подобает действительно мудрой личности, я бы не прицепился к противопоставлению “плохих Режиссеров” обязательно “хорошим Учителям”. Дело в том КУМИРОТВОРЕНИИ, о котором ниже развернулся такой содержательный разговор. Я знаю довольно широкий круг музыкантов, беспредельно любящих Н. Е., преданных его памяти и пр., которые КАЖДОЕ высказывание своего учителя и друга воспринимаю как истину в последней инстанции, каждую его фразу возводят в ранг непререкаемого закона и т.д. (Кстати, многие из этих, очень мне симпатичных людей, помню, готовы были меня чуть ли не убить, когда я осмеливался высказать какие-то сомнения по поводу “сверхгениальности”, “мессианства” “Великого Рихтера”). Посему возможность возведения в ранг ОБОБЩЕНИЯ -“Закона всемирного тяготения” вскользь брошенного замечания – не лишенного оснований! – меня задело и заставило “встать на дыбы”. Далее: абсолютно согласен с тобой в восприятии “древних” – помню ГЕНИАЛЬНУЮ И. Папас (“гениальная” – не в пику тебе, я так действительно воспринимаю эту актрису – восхищался ею в “Антигоне”, “Электре”, а также в прекрасных фильмах “Грек Зорба, “ Христос остановился в Эболи и т.д.), помню М. Меркури в “Федре”, преклоняюсь перед Аллой Демидовой и в “Плачах” Софокла, и в “Федре”. Другого уровня пример: в упомянутой тобой моей книге “Сны” вспоминаю о “фуроре” “Лягушек” Аристофана в Л-де конца 70-х – смотрел несколько раз, упиваясь. И т.д. Моя вина в том, что я, не желая того, свел АКТУАЛЬНОСТЬ к личным впечатлениям (разделяемых, возможно, тысячами, десятками тысяч единомышленников во всем мире). Подразумевал же я АКТИВНОЕ ОСВОЕНИЕ литературного (музыкального, драматургического, пр.) наследия, когда оно ВКЛЮЧАЕТСЯ в литературно (музыкально -, театрально - etc.) – исторический процесс, а не становится лишь культурным наследием. В разные периоды в разных национальных культурах соотношения активного и пассивного освоения – восприятия менялись, но именно эти соотношения определяют подразумеваемую мною АКТУАЛЬНОСТЬ. Так, к примеру, в начале Х1Х в. Гете в России был чрезвычайно актуален, однако во второй половине того же века, цитирую Жирмунского ”уже перестает быть АКТУАЛЬНЫМ фактором современной литературы. Он уходит в историческое прошлое, в пантеон великих имен, не связанных непосредственно с интересами дня”. (Ж-ский, Гете в русской литературе. Л., 1937, с. 36). Именно это я имел в виду, говоря о временной, не сомневаюсь, утери актуальности названных и многих других гигантов прошлого.
Сложнее вопрос о гениальности и гениях. Но об этом не сегодня. Надо поработать. В следующий раз окончу письмо и затянувшуюся дискуссию – пора и честь знать.
Твой С.

Александр Избицер
- at 2010-02-07 05:12:55 EDT
2. В отношении Шостаковича я писал о правиле, а не об исключениях. Три постановки его опер, которыми он дорожил («Леди Макбет» Н.Смолича, «Катерина Измайлова И. Молостовой и упомянутый тобой «Нос» Б.Покровского), были тремя исключениями. В остальном как советские, так и зарубежные спектакли «Катерины Измайловой» причиняли ему боль пошлостью и своеуправством режиссёров, почитавших, что уже оказали Д.Д. большую честь тем, что взялись ставить его оперу.
А как он огорчился от постановки "Мадонны и Солдата" М.Вайнберга режиссёром Д.Бадушковой!
Было и одно исключение в поздние годы, связанное с интерпретацией классики, о котором известно - сценическая версия "Преступления и наказания" в постановке Ю.Завадского. Словом, подытожу, я не намеревался писать о редчайших исключениях из общего правила.

3. Я целиком разделяю твою нелюбовь к обобщениям, примеры которым ты привёл. Но к афоризмам Н.Перельмана нельзя относиться с твоей серьёзностью - он сам от этого предостерегал. Они не только глубоки, но непременно парадоксальны и остроумны, они - фиксированные «вспышки» сиюминутных мыслей и наблюдений. И они провокационны - чему свидетельством твоя реакция. Так и в этом случае - Н.Е. не опроверг себя в книжечке, но отчасти опроверг свою мысль в одном случае из реальной жизни. Ему очень понравилась моя игра одного цикла (над которым я работал самостоятельно), и он спросил: «Кто Вам поставил это: Мейерхольд? Таиров? Станиславский?». Мне думается, что афоризм его, приведённый мною в статье, не претендует на обобщение, но, благодаря своей «конкретике» - «Аппассионата на Таганке, Лунная на Фонтанке и т. д. и т. п.» - намекает на тех режиссёров, которые, ставя пьесы драматургов бетховенского масштаба, в масштабах собственных (на его, индивидуальный взгляд!) уступают Мейерхольду, Таирову, Станиславскому и т.д., и т.п. Ну, а о том, что учитель учителю - рознь, есть немало афоризмов в той же книжечке.
Спасибо большущее ещё раз - пиши!

Александр Избицер
- at 2010-02-07 04:30:10 EDT
Дорогой Саша, во-первых, "поезд не уйдёт", пока висит в интернете статья и сохранятся её перепечатки на бумаге (о которых мне стало известно).
Затем - ты пишешь в т.ч.: «Актуальность, пробиваемость “сквозь века” и гениальность – вещи “несовместные”, иногда, но не обязательно, соприкасающиеся, САМОСТОЯТЕЛЬНО БЫТУЮЩИЕ».
Коль ты зацепил «Моцарта и Сальери», то вот пушкинский «контраргумент» тебе оттуда же - «Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений...».
Как видишь, гений наделяется Пушкиным (и, разумеется, заодно, и его Сальери) бессмертием как свойством характернейшим, единственно, точно избранным поэтом для определения понятия "гений".
Тому, что плоды исполнительства смертны, ты сам привёл множество примеров. Если они, восхищавшие своих современников, были запечатлены тем же кино или пластинками, то, как ты и сказал, способны сказать многое, в основном, о вкусах своего времени. Существуют, разумеется, и трактовки былых лет, в каких-то отношениях не превзойдённые до сего дня. Но они постепенно утратили былую популярность и, к тому же, неизвестно, сколько ещё им оставаться непревзойдёнными.
Надеюсь, меня невозможно отнести к снобам, но древние греки и французы-классицисты, которых ты назвал, часто меня потрясают до дрожи. И я не думаю, что это ощущение индивидуально, поскольку в наше время ставится, к примеру, та же «Медея» (Лондон, с Дианой Ригг), на спектакли которой билеты в NY раскупались мгновенно. Или же снимается «Электра» (с изумительной Иреной Папас). Или мне известно о концерте в Большом зале Ленинградской филармонии, где некий актёр в 41-м читал сцену прощания Гектора с Андромахой перед переполненным залом, где были и бойцы, едва ли не сразу после концерта уходившие на фронт - и более подходящего «номера» невозможно было подобрать - зал, по свидетельствам очевидцев, дружно рыдал. Это - снобизм?

А от некоторых комедий Аристофана (их-то сбереглось всего одиннадцать) я хохочу до колик лишь при воспоминании о них. "Лисистрату", к примеру, и перерабатывали, и осовременивали многие от Шекспира ("Бесплодные усилия любви") до Шолохова ("Бабий бунт"), но они продолжают жить и в своих оригинальных версиях. Модификации, напр., Ануя жили своей жизнью, не вытесняя оригиналов, а теперь, если не ошибаюсь, о них позабыли. Словом, выходит прав был Пушкин: гений и бессмертие - две вещи неразрывные. Следовательно, правы были и Д.Д. с И.Д.

Не знал, что Логовинский был выдающимся пианистом - ты сделал для меня открытие (он как-то, «застукав» меня играющим в своём классе, продирижировал «моей» Сонатой Гайдна). Но о Разумовской в мою бытность в Консерватории сохранялись самые восторженные воспоминания - в основном, о её звуке необыкновенной красоты. Надеюсь, что есть и исследовательская работа о ней. (Продолжение последует).

А.Избицер
- at 2010-02-07 02:11:39 EDT
Дорогой Саша, мне очень нравится, как ты пишешь - и это (надеюсь, поверишь) не "ответный комплимент". Разумеется, непременно отвечу тебе, но сейчас содрогнулся от твоего "Ты предлагаешь написать для альманаха, но меня никто не приглашал…". Я действительно, будучи здесь приглашённым гостем, "вспылил" (в хорошем смысле) и забылся - в чём виновен и перед Е.М.Берковичем, и перед тобой. Каюсь, стыжусь, прошу прощения у обоих.
Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-07 01:42:57 EDT
Далее: Гений - “лишь тот, чьи творения смогли пробиться сквозь толщу беспощадного времени” – это уже за пределами моего понимания. Т.е. понятие “гения” определяется ЛИШЬ техническими средствами: успели заснять Чаплина (действительно ГЕНИЯ) – гений, не успели – кто - “конь в пальто”, записали Гульда, Гилельса, Рубинштейна, Фидлер (Т. Л. вполне уместна в этом ряду) – гении, не успели, скажем, Шопена, Листа, Моцарта – клавесиниста, Баха – органиста, клависиниста и т.д. – туда же, в отстойник. Проблема же устареваемости, смены вкусовых эпох и устремлений, эстетических установок и пр. никакого отношения к гениальности не имеют. Убежден, что услышь мы сейчас игру Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена, Листа – называю ВЕЛИКИХ ГЕНИЕВ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ (прости!!!), наверняка в лучшем случае смущенно бы потупились… Помню, слышал в 60-х игру ЗАМЕЧАТЕЛЬНЕЙШЕГО (не гения) пианиста А. Браиловского, но ДРУГОЙ ЭПОХИ и радовался! Как будто прокатился на машине времени – когда-то им восхищались ВЕЛИКИЕ, сегодня же так играть нельзя.. Когда то он был АКТУАЛЕН, но когда-то. То же – и с гениями творцами. Пусть сноб кинет в меня камень, но не нахожу я СЕГОДНЯ актуальности в творениях ГЕНИЕВ ушедших эпох, ПРОБИВШИХСЯ СКВОЗЬ ТОЛЩУ ВЕКОВ – Софокла, Аристофана, Корнеля или Расина… Но это не отменяет их гениальности и, возможной, НОВОЙ востребованности. В определении актуальности входит и такое понятие, как принципы освоения иновлияний (прекрасно разработанных акад. Веселовским, Жирмунским, Алексеевым и др.). Актуальность меняется подчас быстро – на протяжении одного поколения. В мою молодость увлечение Скрябиным было повально, сходили с ума от игры Софроницкого или А. Д. Логовинского – ГЕНИАЛЬНОГО интерпретатора – (ещё раз прости!) Скрябина - “пришельца из другого мира” (имя доцента - ?!? - Логовинского забыто начисто, как и имя его жены – “жемчужины из ожерелья” школы Николаева – проф. В. Х. Разумовской – позор!). Потом, в 60-х наступила реакция, Скрябин стал “не актуален”, все “заболели” Прокофьевым. Однако гениальность и Скр., и Прк. для меня несомненна. Актуальность, пробиваемость “сквозь века” и гениальность – вещи “несовместные”, иногда, но не обязательно, соприкасающиеся, САМОСТОЯТЕЛЬНО БЫТУЮЩИЕ. И последнее об исполнительстве и гениях. ВНЕ ИСПОЛНИТЕЛЬСТВА, ВНЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ – прочтения, т.е. толкования - музыкальное искусство и балет, как и театральное (в меньшей степени, с исключениями), в определенном смысле и кино - НЕМЫСЛИМО. Только исполнитель в муз. искусстве, скажем, переводит одну знаковую систему – “ноты”, т.е. иероглифы, в другую – в звуки, т.е. в материал, вне которого музыка не существует. И живет гениальная музыка, прежде всего, благодаря гениям исполнителям (не середнячкам, которые часто дискредитируют и губят творение гения). Именно они дают этой музыке реальную жизнь – как, скажем, Мравинский симфониям Шостаковича. (Порой автор и исполнитель совмещаются в одном лице, но это лишь подтверждает правило).
За сим прервусь. До встречи..
Преданный тебе С.
Ты предлагаешь написать для альманаха, но меня никто не приглашал…

Александр Яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-07 01:39:11 EDT
Дорогой Саша!
Не знаю, каковы временные рамки обсуждения твоей чудной глубокой статьи и не менее интересных комментариев. Ежели поезд ушел, прости. Однако пару мыслишек не могу не высказать (пропадут – не велика потеря!).
1. Ты стократно прав: разговор о весьма неоднозначном Дзаф-ли и бедной, к слову упомянутой Серковой (в 60-е годы она вела спец. форт. как ассистент Серебрякова – были и хуже) заведет Бог знает куда. Но – вспомнилось (если память изменяет, и произошла непроизвольная аберрация, прости старика): Д. Д. весьма высоко (запомнилось его “идеально!”) оценивал постановку Б. Покровским “Нос”а. К сожалению, Покровский был не учителем, а, увы, РЕЖИССЕРОМ. Пишу это к тому, что, как ты знаешь, являюсь максималистом и на дух не переношу ЛЮБЫЕ ОГУЛЬНЫЕ обобщения (даже любимого Перельмана): все учителя – “счастье” в отличие от режиссеров, ВСЁ грузинское вино – г…о, ВСЕ евреи “достойны ненависти и презрения, ибо – Богоубийцы (Хризостом, Проп.), ВСЕ “америкосы” тупые”, “Америка – параша” (российский Агитпром) и т.д. Для меня это – модификации, порой мягкие, скрытые, “побочные”, явления, которое для меня, мягко говоря, неприемлемо.
2. Не понял твою – равно, как Д. Д. и И. Д., – мысль о том, что “гипотетического” т.е. любого интерпретатора нельзя причислить к гениям. Иначе говоря, всем видам исполнительского искусства – балет, муз. исполнительство, театр, отчасти кино, пантомима и т.д. – отказано в наличии a priori такого культурного явления, как гениальность, выявляемую во врожденных и приобретенных уникальных качествах, возвышающих гениев от всех других представителей данной профессии (науки и искусства, прежде всего), запредельно высоком творческом потенциале, даре предвиденья и смелого новаторства и т.д. (О феномене гениальности – есть мощные работы, на русском яз. см.: Н. В. Гончаренко. Гений в искусстве и науке. М., 1991; Эфроимсон В. П. Генетика гениальности. М., 2002). СЕЙЧАС ПРОДОЛЖУ.

А.И.
- at 2010-02-06 14:20:55 EDT
Выходит, что тотальная и сильнейшая страсть к кумиротворению есть особая черта российского сознания.

Может быть, "да", а может - и "нет". В фортепьянном исполнительстве это длилось ок.40 лет. Этого не было прежде, этого нет и сейчас. (Хотя к тому есть тенденция, но, надеюсь, она - рудимент).

Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-06 11:48:27 EDT
Выходит, что тотальная и сильнейшая страсть к кумиротворению есть особая черта российского сознания. Отмеченный тобой феномен музыкальных кумиров - того же поля ягода, что стойкий рейтинг нацлидера.
А.Избицер
- at 2010-02-04 12:22:28 EDT
Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-04 11:05:55 EDT

Лёша, человеческая природа едина, склонность к сотворению кумиров присуща всем, однако, помимо СССР, я другой такой страны не знаю, где, в случае одновременного творчества нескольких крупных исполнителей, имя лишь одного из них было бы искусственно вознесено над всеми другими с таким гигантским отрывом. В США, например, вообще не было и нет неприкасаемых, избегнувших, подчас, резкой критики - и в прессе, и среди слушателей.

Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-04 11:05:55 EDT
Саша, в этой связи остался у меня еще один вопрос: что, в Европе-Америке тоже идет нарастание этой тенденции к кумиротворению-оплевыванию, или же характер полемики исполнителей классической музыки 50-100 летней давности, о которой ты писал, более или менее сохраняется на Западе?
А.Избицер
- at 2010-02-04 02:29:57 EDT
Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-04 00:29:44 EDT


Дорогой Лёша, именно так - «с некоторым запозданием по отношению к менее элитарным сферам». Свобода мнений в политике или в литературе, которой лишись люди под страхом смертной казни или ссылки, сосредоточилась тогда на искусстве бессловесном и гораздо менее «конкретном», чем дозволенное искусство изобразительное - на исполнителях в театре, музыке (но не на сочинителях пьес и музыкальных опусов!). Это было единственным дозволенным сверху островком свободы. Критиковать же сотворённого кумира тоже, естественно, вроде бы и дозволялось, но этой критики не было, во-первых, слышно «за десять шагов», ибо она не могла быть опубликована, а во-вторых, если бы ты высказал своё непочтение ко всеобщему идолу в кругу фанатиков (а именно они и составляют гигантскую массу, питающую культ и распространяющую его, подобно инфекции), то тебя бы, в лучшем случае, зажарили на медленном, а не на быстром пламени.

А.Избицер
- at 2010-02-04 02:10:26 EDT
(окончание)
Боюсь, что разговор о «Гамлете», о традициях, о верности/неверности авторам, о председателе профкома Е.В.Серковой, о больших плюсах и столь же больших минусах Дзеффирелии и пр., и др., и ср. - действительно может затянуться и превзойти все рамки. Но скажу лишь, что Д.Д. не согласился бы с тобой, причислившим гипотетического интерпретатора к «гениям». Гений - с т.зр. как Д.Д., так и И.Д. - лишь тот, чьи творения смогли пробиться сквозь толщу беспощадного времени. Т.е., автор сочинения, да и то далеко не всякий. Любая, самая захватывающая постановка - в кино, театре - стареет, иногда очень быстро, становясь усладой ограниченного числа знатоков. Актуальность её испаряется. (Я, например, в своё время не мог поверить, что даже записи Каллас когда-нибудь перестанут потрясать). Исключение Шостакович делал лишь для Чаплина - единственного, кого Д.Д. полагал гением в кинематографе. Опять же - такова была точка зрения обоих друзей, с которой иные вольны не соглашаться. Конечно, я помнил об этом, когда привёл слова Никитина о Фидлер. Но, во-первых, здесь ценно эмоциональное насыщение слов Анатолия Павловича, а не буквальное значение слова «гениальная», а во-вторых, действительно - трактовки Фидлер и сегодня абсолютно современны, в т.ч., и потому, что напрочь лишены как раз того, что старится прежде всего: этих манерных рубато, чувствительных придыханий и пр. - того, «что романтизмом мы зовём». Подобные ритмические изыски, как мы знаем, могли сильно впечатлять современников того или иного крупного интерпретатора, но очень скоро протухли со временем, наподобие обильного крема, которым измазан торт. Эти трактовки попали в музей филофонии, и ими наслаждаются лишь особо «тонкие» знатоки либо родственники, потомки исполнителей. Фидлеровские же tempi rubati - чрезвычайно, неправдоподобно тонки и, если можно так сказать, «классичны».
Спасибо, Саша!!! (Как ты знаешь, я пишу, но очень, очень медленно - не профи!).

А.Избицер
New York, NY, USA - at 2010-02-04 01:56:21 EDT
Дорогой Саша,
Напротив, я уверен, что здесь-то как раз и место для полемики между друзьями и коллегами - когда ещё нам с тобой удастся опять, как любил приговаривать Гликман (перефразируя Фонвизина), «засесть в траншею», чтобы распить «бутылку-толстобрюшку»? (Надеюсь, впрочем, что скоро). И потом - главное достоинство полемики здесь - никто никого не перебьёт, каждый выскажет, что хочет, и полно, и - если выйдет - кратко.
«Благодаря тебе, Т. Л. обеспечено бессмертие». Счастлив это прочитать от тебя. Дай-то Бог!

Видишь, ты знаешь о нынешней кафедре больше моего - назвал превосходные имена, без преувеличения, выдающихся музыкантов-педагогов. Скажу тебе, почему я не люблю «и др.». В списках учеников Николаева - книги, статьи, биографические справки и дыр., и пыр - называются всё те же пять-шесть имён, а Фидлер, за редчайшими исключениями, помещается в разряд «и др.». Это - при том, что она была любимицей - и заслуженной! - «позднего» Николаева. Составители сборника «Памяти Л.В.Николаева» не сочли даже нужным попросить её написать несколько слов о своём учителе (возможно, впрочем, что не хотели сердить Палсеича). Вот и всё.

Если ты читал «Письма к Другу», то ты заметил, что между Д.Д. и И.Д. не было серьёзных разногласий. Если же в каких-то частностях они не совпадали, то их «полемика» напоминала «с одной стороны - с другой стороны», т.е., словно один человек спорит с самим собой. Так и здесь Гликман выразил общее для обоих мнение, записав в Дневнике слова Д.Д. Эти совпадения во взглядах возникали не оттого, что кто-то приспосабливал свои пристрастия/антипатии к своему другу, но потому, что единомыслие, единодушие с самого их знакомства было в основе этого редчайшего содружества. Всё это видно, прежде всего, из писем Д.Д. к Гликману. И в данном случае пьеса Булгакова резко не понравилась Шостаковичу - что совпало с мнением и Гликмана. Но я бы это наблюдение не распространял бы, в частности, на трагедии Пушкина.
Уникальность этой ситуации - в том, что сплетня о кровосмесительном браке была выдумана лютыми врагами Мольера и сильно отравила ему жизнь. По всей вероятности, и преждевременная смерть его была вызвана этой травлей. (Об этом Гликман подробнее писал в своей монографии «Мольер»). Между гениями существует какая-то мистическая связь - и Шостаковича огорчило и то, что сплетне Булгаков придал "статус" реальности, и, кроме того, приниженный образ Мольера в пьесе Булгакова.
Ведь когда Пушкин сочинял «Годунова» или «Моцарта и Сальери», то он наделил того же Годунова или Сальери тем гигантским масштабом, которого они были, несомненно, лишены в реальной жизни (на то это и трагедии). Булгаков же поступил противоположно Пушкину: «К сожалению, гениальный и умнейший Мольер выглядит в этой пьесе ничтожной фигурой». Кроме того, - если мне позволено это откомментировать - если Пушкин создал «маленькую трагедию» конгениальной иному шедевру Моцарта, то булгаковская пьеса сильно «не дотягивает» ни до «Мизантропа», ни до «Мещанина во дворянстве».
Впрочем, Гликман не раз предупреждает читателя в том духе, что «с этим мнением кое-кто может и не согласиться, но таков был Дмитрий Дмитриевич». Если ты считаешь пьесу Булгакова конгениальной «Моцарту и Сальери» Пушкина - твоё естественное, законное право. Например, подозреваю, С.Юрский так (или почти так) и считает.
Перельман же сам себя с удовольствием опровергает на каждом шагу - о чём и написал. В частности - "Любое живое рассуждение можно оспорить ибо оно подобно лицу, где профиль оспаривает фас. Но как оспорить безличное?!".
(Продолжение сейчас же последует).

Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-04 00:29:44 EDT
Саша, думаю, что кумиротворение и оплевывание - две стороны одной медали: инфантильности. В прошедшем веке произошло "восстание масс", по термину Ортеги. Вот это оно и есть. Диктат толпы - любящей и ниц падать, и оплевывать. Твое описание эволюции музыкальной жизни СССР-России показывает, что это восстание захлестнуло классическую музыку с некоторым запозданием, по отношению к менее элитарным сферам. Что, в общем, тоже понятно. Спасибо тебе за пояснения, дорогой.
александр яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-02-03 22:43:52 EDT
Дорогой Саша,
Думаю, негоже превращать комментарии к твоей статье в переписку – полемику двух друзей – коллег, однако некоторыми размышлениями хочу поделиться.
По поводу “проклятого “др.”” – НЕ ПРОКЛЯТОГО! Я назвал несколько имен – “и др.”, ты, как из волшебного рукава, высыпал ещё имена других замечательных музыкантов – “и др.” Не сомневаюсь, кто-то следующий расшифрует твое “др.”, может, напишет, а может просто вспомнит, – и это прекрасно, ибо этим можно продолжить жизнь этих замечательных людей и музыкантов – в нашей памяти. Благодаря тебе, Т. Л. обеспечено бессмертие. Далее по поводу “прекрасного” “др.”:
1.“Дело Фидлер живет - побеждает!” – сегодня (даже сегодня!) кафедра камерного ансамбля в нашей Alma mater представлена блистательными именами Татьяны Ворониной (любимой ученицы и верного адепта Т. Л.) – бесспорным неформальным творческим лидером кафедры, Сережи Урываева (не помню, тоже, кажется, фидлеровский) –глубокий мощный музыкант, Наташи Арзумановой (ученица Ф. М. Фондаминской), Вани Михайлова и “ДР.” – На кафедрах спец. фортепиано таких “глыб” нет…
2.Твоя статья подобно богатому черноземному полю: столько уже выросло, и столько поспевает. В частности раздумья и сомненья.
Не знаю (хотя подозреваю), согласен ли ты с многоуважаемым мною И. Д. Гликманом, но меня его реплика по поводу Мольера удивила (и расстроила) чрезвычайно (Говорю не о постановке БДТ – весьма неоднозначной, а о пьесе Б. – великолепной пьесе!). С таким же успехом можно сказать: “зачем Пушкину понадобилась лживая версия об “отравителе Сальери”, об “убийце царевича Борисе”, об отождествлении Гр. Отрепьева с “Императором Димитрием Ивановичем” (Пушкин не мог не знать, что реальный Отрепьев был на 10 лет старше реального “Лжедмитрия” – уж Карамзина П. проштудировал!) и т. д. Художественное произведение по своей природе в корне отличается от научного труда; “герой” Булгакова, Пушкина, Толстого или Зощенко (Сулла) живет по совершенно другим законам, нежели его исторический однофамилец (не более!), часто удивляя автора своими “выходками”. Уж Гликману этого не знать!
3. Говорить о моем отношении к Шостаковичу, думаю, не надо. Помимо
любви и преклонения перед этим гением сказываются и “родственные” чувства “пианистического внука Николаева” (твой покорный слуга”) к “пианистическому сыну “ Леонида Вл-ча – Д. Д. Но принять за аксиому его высказывание и о театре (ВООБЩЕ! – то-то в филармонических залах лилипуты никогда не вязали великанов!), и о “Гамлете” (В ЧАСТНОСТИ) категорически не могу. Я не видел “Г.” на Таганке – не попал, но если бы мог, – пошел и внимательно, ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНО просмотрел, проникся бы от начала до конца, а затем вынес бы свое суждение (скорее всего, отрицательное, так как с большим скепсисом относился и к театру, и к Любимову – особенно после блистательного – отвратительного спектакля по книге негодяя – пробольшевика Дж. Рида “10 дней…”, да и к Высоцкому). Однако нельзя забывать, что НАСТОЯЩЕЕ ПРОИЗВЕДЕИЕ искусства всегда поливалентно, то есть неоднозначно и имеет множество толкований, ОДНО ИЗ КОТОРОЫХ – авторский замысел. Творение гения развивается, меняется со временем и всегда заново открывается гением – интерпретатором. И здесь законы одни и те же, что в театре, что в музыке, и всегда новое прочтение встречается в штыки (помню – сам слышал негодования “ревнителей” Баха после первого приезда Г. Гудьда в Л-д в 57 году, знаю – читал о реакции “ревнителей” Бетховена на первые “шаги” Шнабеля и т.д.). Посему “с порога”, a priori отвергать саму идею нового прочтения…. – мне это странно. Так же, как и афоризм обожаемого Н. Е. Перельмана – КАКОГО УЧИЕЛЯ, КАКОГО РЕЖИССЕРА?!? = “Счастье”, если музыку ставит УЧИТЕЛЬ Серкова (если помнишь, кто это такая), а не РЕЖИССЕР Дзефирелли – простите!
Пишу не для того, что полемизировать с Гликманом, Шостаковичем, Перельманом – они, увы, не ответят. Пишу, чтобы сказать, твоя статья, как НАСТОЯЩЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУСТВА, многомерна и плодотворна. Поэтому повторюсь: ПИШИ ДАЛЬШЕ.
Твой С.

А.Избицер
- at 2010-02-03 16:16:13 EDT
Лёша, я писал не о фактическом возрастании, а о тенденции к этому. А также о том, что параллельно существует и противоположная тенденция - оплёвывание как того, что достойно уважения, так и тех, кто достоин больших похвал. Т.е., на мой взгляд, сейчас царит, в основном, некая растерянность, возникшая от потери большинством слущателей ориентиров. А эта потеря, в свой черёд, стала результатом недавних культов. Разумеется, классическая фортепьянная музыка, в итоге, утратила громадное количество слушателей - люди, естественно, устали восхвалять тех, на чьих концертах они спали. Самообман ведь утомителен.

В прошлом подобного не было. В СССР существовало одновременно целое созвездие великих пианистов, но не было культа ни одного из них. Были поклонники одних и ниспровергатели других, были столкновения между "группами" и т.д. Публика была свидетельницей и соучастницей, как я писал, захватывающих дискуссий о той или иной интерпретации. Музыканты знали, что их труды не пройдут незамеченными. Когда начались обожествления - трудно сказать. При этом сейчас есть несколько поразительных музыкантов (раз, два - и обчёлся), но они, как правило, не обсуждаются, в частности, крикунами на музыкальных интернет-форумах. Их замалчивают и "толкают своих".

Алексей Буров
Нейпервилль, - at 2010-02-03 15:16:36 EDT
Да, Саша - кумиротворение - вечный соблазн человека. И как незаметно в него человек может впадать! Как незаметно может быть это "бегство от свободы"! И если в политике горчайший опыт недавнего прошлого (России, Германии, Италии) вопиет против кумиротворения - в искусстве, в музыке прежде всего, этот соблазн так незаметен, так прикрыт одеждой восхищения - и столь заслуженного! - что власть его возрастает особенно. Но все это ведь было и в прошлом, не так ли? Ты же говоришь об усилении диктата кумиров со временем. Вот это мне непонятно, признаюсь. Почему же власть кумиров в музыке возрастает, как ты думаешь? Или это результат возросшей массовости искусства?
А.Избицер
- at 2010-02-03 04:56:00 EDT
Алёша, конечно, говорить на эту, на мой взгляд, очень важную тему здесь уместно. Хотя, чтобы её раскрыть всесторонне, нужно гораздо большее пространство, чем постинг в Комментариях. Но попытаюсь. Во-первых, я не писал об усилившемся к сегодняшнему дню монополизме в исполнительстве - если мои слова произвели такое впечатление, то - моя вина. Напротив - как и в политике, сегодня мы видим откат от самого принципа «культов личностей в искусстве». Монополизм этот - а я, подобно тебе, имею в виду, прежде всего Россию как одну из стран, где «произошло крушение тоталитарных режимов» -, действительно уже в прошлом. Сейчас же мы пожинаем плоды этих культов, царивших десятилетиями в прошлом. Ты же наблюдаешь в политике, с одной стороны, такую критику всех и вся, что какой там культ - нет ни одного человека, пользовавшегося бы всеобщим уважением. Но с другой стороны, значительная часть общества тоскует - нет, не по заслуженно авторитетным фигурам, но по фигурам символическим, олицетворившим бы некое величие, представительство в мире и пр., т.е., по новой личности, достойной сотворения кумира.
В искусстве происходят схожие тенденции.
В прошлом номере «Семи Искусств» люди прочитали слова А.Гаврилова:
«На мой следующий приезд <...> московская пресса приветствовала меня словами: «Андрей, возвращайтесь скорее, у предыдущих поколений был Рихтер, у нынешней молодёжи должен быть свой Рихтер в Вашем лице».
http://7iskusstv.com/2009/Nomer1/Neuhaus1.php

Если действительно вся московская пресса (или значительная часть её) «зовёт Бориса на царство», если новый Борис «принять венец смиренно согласится» (а он не только не возражает принять его в будущем, но и, как говорится, УЖЕ), то опять в центральных журналах будут публиковаться дневники, где день за днём, час за часом станет описываться, в котором часу А.Г. проснулся, когда вышел на прогулку, куда сходил, когда вернулся, что съел на завтрак, сколько часов позанимался на рояле, сколько времени провёл у мольберта и какой изумительный лимон изобразил. При этом в стране будут музыканты, намного превосходящие А.Г., но книг о них в баснословном количестве выходить не будет. К чему всё это приведёт? К тому, что и так уже ослеплённая, оглушённая, оглуплённая публика, которой внушалось десятилетиями мысль о превосходстве Единственного, ещё больше оглупеет и оглохнет. Какая тут возможна полемика на концертных площадках? Разве возможно разнообразие интерпретаций, замеченных и отмеченных по достоинству как широкой публикой, так и прессой, в таких навязанных «предлагаемых обстоятельствах»? Как и прежде, даже превосходные рецензии на концерт нового Софроницкого или Гилельса или Юдиной утонут в шквале похвал каждой ноте, изданной Неподражаемым.
Так что, как видишь, с моей точки зрения, параллели между политикой и искусством есть. Единственное, что успокаивает - новый культ, возникающий на обломках старого, пока что сильно напоминает фарс.

Алексей Буров
Напервилль, - at 2010-02-03 02:34:13 EDT
Саша, хотел бы тебя порасспрашивать поподробнее на затронутую тобой тему, если это здесь уместно. А именно, ты говоришь об усилившемся монополизме в музыке по сравнению с "прежними временами". Я хотел бы спросить, а уверен ли ты, что это не иллюзорное впечатление? Ведь в других областях жизни - в науке, политике, религии, экономике, литературе, СМИ - такого усиления, на мой взгляд, не происходит. Скорее даже наоборот - произошло крушение тоталитарных режимов, расширение свобод вообще и свободы вероисповедания в частности. Если твое наблюдение справедливо, то оно говорит о том, что музыка идет как-то против общего вектора - что было бы удивительно.

А.Избицер
New York, NY, USA - at 2010-02-02 16:11:43 EDT
Алексей Буров
Naperville, IL, - at 2010-02-02 02:39:09 EDT


Благодарю тебя, Лёша!
Должен сказать, что полемика между музыкантами в прежние времена пылала безмолвно, исключительно через фактически звучавшие трактовки. Она была такой захватывающей! В наше же время она сильно поутихла - по причинам, которые я здесь не стану приводить. Одну лишь упомяну - в ситуации, когда лишь один исполнитель искусственно поднимается на недостижимую для других крупных музыкантов (не уступающих ему в дарованиях, а, часто и превосходящих его) высоту - поднимается как им самим, так и определённым слоем общества, так и власть имущими, так и прессой - то эта подлинная полемика между интерпретаторами становится недоступной для большинства любителей музыки. Её свидетелями и соучастниками становится очень узкий круг слушателей, не желающих подпадать под гипноз Единственного Имени.
Правда, на одних музыкантов (ищущих, теряющих и находящих) это обстоятельство не влияет, но у многих других из той же когорты опускаются руки.

А.Избицер
New York, NY, USA - at 2010-02-02 15:48:27 EDT
александр яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-01-31 19:33:30 EDT


Дорогой Саша!
Спасибо! К сожалению, я вынужден был сделать большие сокращения в тексте - что оказалось и к лучшему, и к худшему. Даже начать перечисление замечательных имён членов кафедры я не рискнул, боясь кого-либо упустить. У каждого из нас, конечно же, были свои предпочтения - в т.ч., и в профессиональном отношении. Но все без исключения члены кафедры были словно опекунами каждого из нас. И потому я, чтобы избежать «и др.», решил вообще никого больше не упоминать (кроме зав.кафедрой М.Н.Базыкиной. М.В.Карандашову и С.Б.Вакман я, впрочем, упомянул в других контекстах). Конечно же, я должен был поместить хотя бы одну групповую фотографию членов кафедры - из нескольких сохранившихся.
Некоторые из них собрала Нелли Бердичевская в своём блоге -
http://vkontakte.ru/album-9946274_93377044
- но для просмотра там нужна регистрация.
Есть слабенькая надежда, что это ещё не поздно сделать. С другой стороны, преимущество публикации в этом альманахе - в том, что Комментарии становятся частью статьи. Поэтому те несколько имён, которые назвал ты, - спасибо тебе! - уже, считай, здесь прозвучали. Добавлю - Е.О.Брик, А.М.Штример, А.А.Люблинский, Л.С.Печерская, И.Кугучёва, Н.Х.Нуриджанян, Т.Воронина, Г.И.Ганкина, Т.С.Самойлович, И.Р.Радина... (Как поётся в "Пиковой Даме" - "Какие имена!"). Но всё равно этого проклятого «и др.» не избежать...
Я также сократил ту часть, где писал о твоих превосходных, ярких экскурсах в консерваторское прошлое - в т.ч., твои воспоминания об учёбе у Т.Л. - из твоей книги «Сны». Теперь, конечно, жалею об этом и некоторых других сокращениях.
Кстати, основательную работу об истории той кафедры написал Ваня Михайлов. Но она недоступна и, к тому же, подозреваю, сама природа той работы, скорее, научная.
Но что-нибудь придумаем и, уверен, восполним пробелы, как сумеем. Может, напишешь на эту тему для альманаха?

Алексей Буров
Naperville, IL, - at 2010-02-02 02:39:09 EDT
Саша, я был рад прочесть твое памятное слово о твоем учителе Тамаре Лазаревне. Рассказ получился прекрасным - богатым деталями, трогательным, смешным, поучительным... Вот поучителен случай с Don Giovanni - и не только для музыкантов. Стремление к истине требует отваги, личной отваги - выйти и заявить, что до сих пор все авторитеты неправильно понимали формулу - а я сейчас покажу, как ее надо понимать. Где человек находит опору для такого вызова? В той ясности и несомненности, что открывается ему в его одиноком поиске истины - а где же еще? "Ты сам свой высший суд, Всех лучше свой ты оценить сумеешь труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник?"
александр яблонский
Бостон, MA, USA - at 2010-01-31 19:33:30 EDT
Дорогой Саша,

Поздравляю с прекрасной статьей о Тамаре Лазаревне. Тебе удалось достичь практически недостижимого: совместить профессиональный анализ (высокой пробы) с теплой и удивительно достоверной интонацией. Прошло более сорока пяти лет с моего последнего урока у Т. Л. и около пятнадцати - с нашей последней встречи в Консерватории, а прочитал твою статью – и снова очутился в том прекрасном – молодом, консерваторском (хотя и ненавидимом - советском) времени, увидел всегда доброжелательную улыбчивую Т.Л., услышал бриллиантовую россыпь её пассажей, ощутил обаяние её открытой и мощной личности. Жаль, что рамки статьи не позволили назвать хотя бы несколько имен выдающихся музыкантов, среди которых блистало имя Фидлер: Е. Шендерович, Ф. Фондаминская, М. Карандашева, С. Вакман, Е. Шафран и др. – невиданное созвездие!
Спасибо, ПИШИ ДАЛЬШЕ!!!

А.Избицер
New York, NY, USA - at 2010-01-30 12:09:38 EDT
С радостью прочитал отклики и безмерно благодарю вас, дорогие Анна, Читатель, Виктор, ВЕК, Артур, Марина, Нелли, Софья, Евгений, Joseph и Элиезер!

Дорогой Артур, как я могу сердиться на Вас! Наоборот - спасибо за замечание. Подобно иным, я очень высоко ценю и Ваш профессионализм, и Ваши знания, и Ваше неравнодушие, в данном случае, к этой теме. Но, как я Вам и писал, я очень хорошо помню ту запись «Весенней», слушал её неоднократно и даже могу воспроизвести некоторые особенности tempo rubato. Это было, как Вы понимаете, несколько шокирующим, ибо с такой свободой Бетховена давненько не играют. Но, на тот случай, если память меня всё же подвела, я попросил Евгения Михайловича изъять из текста «Весеннюю».
С кабинетом звукозаписи в Ленинградской Консерватории произошла история, аналогичная той, о которой рассказали Вы в связи с московской коллекцией. В предновогоднюю ночь с 1978 на 1979-й преподаватель гражданской обороны отметил праздник у себя в кабинете, открыл форточку, чтобы проветрить кабинет и ушёл домой. Ночью грянул мороз, лопнули раскалённые трубы отопления, и залило находившуюся этажом ниже коллекцию бесценных плёнок. Погибли, преимущественно, сочинения композиторов на букву «М». Т.е., Моцарта, Малера, Мендельсона и Вано Мурадели. Я очень надеюсь, что «Весенняя» Бетховена в исполнении Крейслера-Рахманинова (была только первая часть, если не ошибаюсь) уцелела. Недавно в сети я набрёл на полный каталог той коллекции. Сейчас не могу найти. Так что, есть вероятность, что та запись не исчезла.
Ещё раз - спасибо и Вам, и каждому из откликнувшихся!

PS. В статью скоро, надеюсь, будут внесены последние корректуры, а также будет представлено большее количество записей.

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-01-28 22:19:27 EDT
Дорогой Александр!А Вы знаете, возможно, что в чём-то Вы и правы. Возможно, что существовал некоммерческий "тэйк" пары сторон Сонаты №5. Мне рассказывал мой друг, что в одном доме он слышал 1-ю часть Крейцеровой Сонаты в исполнении Крейслера и Рахманинова. Но ни в одном каталоге, ни в одной коллекции этой записи нет. Как и запись "Маргариток" -тоже Крейслера и Рахманинова.
У нас в Московской Консерватории тоже была замечательная коллекция записей, но потом её пропил зав. кабинетом некто Ковалёв. Я лично записал себе послушать и СЛУШАЛ "Голубую Рапсодию" Гершвина в исполнении Рахманинова с Филадельфийским оркестром и солистом Бенни Гудманом. Я эту запись слышал, но попробуйте найти её. Так что моё замечание - условно. Возможно, вполне возможно, что такая запись,не пошедшая в продажу и была.Так же я слышал по радио из Парижа в 1948 году "Прелюдию и аллегро" в Стиле Пуньяни / Крейслер/ в исполнении самого Крейслера, но слышно было очень плохо, а в конце я ясно услышал, кто играл. Так что ещё раз - пожалуйста не сердитесь на меня. Ваш Артур.

Элиэзер М. Рабинович
- at 2010-01-28 01:46:06 EDT
Исключительно итересное чтение.
Joseph
Edmonton, Canada - at 2010-01-27 16:39:52 EDT
Упоительное чтение! Помимо всего прочего - замечательного стиля, ума и любви, твоя статья открыла мне гораздо более широкую перспективу на время и место нашей тогдашней жизни в консерватории, в Ленинграде и в стране. Неоценимо также твоё постоянное личное присутствие, комментарии, вызывающие желание "вступить в разговор".
Спасибо, Саша!
Жду новых статей.

Joseph.

Е.Майбурд
- at 2010-01-27 00:14:56 EDT
Александр, я ведь давно убеждал вас что-нибудь написать. Чувствовал, что вы можете. Понравился стиль.
Софья Гильмсон
Austin, TX, USA - at 2010-01-26 22:37:23 EDT
Теплая сердечная статья музыканта о музыканте. Замечательно! Спасибо.
Нелли Бердичевская
Мангейм, Германия - at 2010-01-26 15:20:40 EDT
Поздравляю тебя, Саша, с выходом в свет великолепной статьи о нашем любимом УЧИТЕЛЕ. Талантливо написанная, от первого слова до последнего,она читается на одном дыхании с большим интересом. Браво! Браво!
марина
санкт-петербург, россия - at 2010-01-26 11:43:24 EDT
Я имела счастье в конце 80-х начале 90-х заниматься в классе Тамары Лазаревны в СПб Консерватории. Я согласна с каждым словом в этой статье о Фидлер. Много интересных фактов мне открылось. И портрет Т.Л., который воссоздан в этой статье, мне кажется, очень точный. Могу добавить: по рассказам ее соседей по "филармоническому" дому на 5-й Советской, Тамара Лазаревна каждое утро начинала с Этюдов Шопена, невзирая на погоду.
Спасибо за великолепную статью, было очень приятно вспомнить о Тамаре Лазаревне и еще раз в душе поблагодарить ее за незабываемые уроки.

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-01-26 01:50:44 EDT
Уважаемый Александр!
Ваша статья вызывает уважение своей благородной идеей - не дать уйти в лету истории жизни любимого педагога.Вы сделали замечательное и благородное дело. Я - не ленинградец, а бывший москвич, и кроме Леонида Николавева почти ни о ком не знал, за исключением, понятно, Овчарека, Либермана, Вак.Но Вы рассказали о Фидлер так тепло и прекрасно, что её облик- совершенно живой как в человеческом плане, так и в профессиональном и педагогическом. История с Серебряковым в Ташкенте - история с хлебными карточками - вполне "достойна" Серебрякова. Мой профессор в Московской Консерватории Д.М.Цыганов говорил, что двух ленинградских пианистов следует называть одним именем - "Серебрюшков"!
Одно замечание: увы, записи "Весенней Сонаты" Бетховена /Сонаты №5 фа-мажор/ в исполнении Крейслера и Рахманинова, к сожалению не существует. Вероятно Фидлер имела в виду единственную запись бетховенской Сонаты №8 соль мажор, сделанную этими двумя титанами. Они записали кроме этой сонаты ещё Дуэт Шуберта и Сонату Грига №3.Был проект записи всех Сонат Бетховена, но, к сожалению он не состоялся из-за невозможности скоординировать гастрольные планы Рахманинова и Крейслера. Об этом проекте было объявлено в 1928 году, и Крейслер записал все Сонаты Бетховена с Францем Руппом в 1935-36 годах.Но это замечание не существенно. Главное, что Вы познакомили читателей с замечательным педагогом и человеком. Спасибо.

ВЕК
- at 2010-01-25 19:45:35 EDT
Саша, читал с непередаваемым удовольствием, не будучи, в принципе, любителем биографического жанра. Очень высокого уровня текст. Спасибо.
Виктор (Бруклайн)
- at 2010-01-25 18:42:01 EDT
Дорогой Саша! С преогромным удовольствием прочитал Вашу долгожданную статью! Не сомневаюсь, что Вы ещё не раз порадуете своими работами читателей портала "Заметки по еврейской истории".
Читатель
- at 2010-01-25 14:37:45 EDT
Совершенно изумительная статья! Прочел на одном дыхании. Статья пронизана не только любовью к музыке и Фидлер, но и высочашим уровнем профессионализма автора. Написана прекрасным языком. Считаю, что эта статья - бесспорно лучшая из тех, что появлялись в альманахе о музыке и музыкантах. Браво, Александр! А редакцию поздравляю с преобретением великолепного автора. Надеюсь, ваше сотрудничество будет продолжаться на радость всем нам. Еще раз - СПАСИБО!!!
Анна
Таллин, - at 2010-01-25 08:39:58 EDT
Прекрасный очерк о прекрасном человеке. Любовь видна в каждой строчке. Спасибо!

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//