Давид Бен-Гершон (Черногуз)

Литературно-психологическое расследование по письмам Арнольда Шёнберга и Василия Кандинского в 4 актах, прелюдией и эпилогом

(Свет гаснет и начинает звучать Andantino from Drei Klavierstücke 1894)

Великого русского художника Василия Кандинского вряд ли нужно представлять. Один из лидеров европейского авангарда, основоположник абстракционизма. На мировых аукционах цены на его полотна исчисляются десятками миллионов долларов. Независимо от отношения к абстракционизму, его фантастическое мир, буйство красок и форм расцветающее на его полотнах вряд ли оставит кого-либо равнодушным.

А вот кто такой Арнольд Шёнберг?.. Что мы знаем о нем? И много и мало… Литература о Шёнберге огромна. На Западе – Шёнберг – личность легендарная, противоречивая и до сих пор загадочная. Цитирую: «одинокий пророк», «иррациональный экспрессионист», «рациональный звуковой» математик преобразовавший «современную музыку по образу науки»... «...революционный модернист», «реакционный «романтик».[1] Интересно, что все это – правда, причем все эти противоречивые определения относятся только к Шёнбергу-композитору и теоретику музыки. Но музыка была только одним из средств самовыражения этого человека.

В CCCP имя одного из самых влиятельных композиторов ХХ века, новатора, основоположником модернизма в современной музыки, сравнительно мало известно. Как и в Германии, Шёнберга замалчивали и как еврея, и как модерниста и, вероятно, за его пророческое, резко негативное отношение к коммунизму, высказанное еще в 1922! Играла свою роль новизна и необычность его музыки, обращенной к аудитории, готовой к интеллектуальному усилию. С горьким остроумием Шёнберг как-то подсчитал, что в Вене интерес к новой музыке проявляла одна десятитысячная часть населения города:

«В Берлине осмеивали новое после нескольких исполнений, а в Вене – сразу после первого. В случае надобности – и там, и там – даже без исполнения. …Публика в обоих городах понимала, что всегда успеет почтить великого и после его смерти, … что посмертно это можно сделать более пышно и эффектно, а главное, с большей выгодой» (Берлин, 18 июня 1930 года).

Премьера Камерной симфонии весной 1907 года, увенчалась шумным скандалом с драками – в рукопашной принял участие сам Густав Малер, вынужденный вступиться за честь автора, а заодно и свою собственную. Так началась длительная вражда венцев с Шёнбергом. Он никогда не искал признания и не заигрывал с публикой, непоколебимо веря в себя, в свое видение, свою миссию. Даже когда под сомнение ставился его патриотизм и его обвинили в «убийстве» германской музыкальной традиции, Шёнберг отстаивал свое право быть самим собой и всегда оставался верным своему призванию.

Шёнберг всегда вызывал противоречивые чувства – уважение, смешанное с ревностью – у современников, плохо замаскированное нежелание быть обязанным «еще одному еврею» – у критиков. Он дружил и вступал в конфликт со многими выдающимися художниками и мыслителями своего времени – Густавом Малером, Игорем Стравинским и Томасом Манном^{^[2]}. Неординарность его натуры, яркая талантливость, несгибаемая принципиальность, цельность характера, привлекали многочисленных последователей. Его учениками были Альбан Берг, Антон Веберн, Джон Кейдж. Для наиболее близких друзей и учеников, как сказал однажды Альбан Берг, Шёнберг был настоящим «пророком» и «мессией». Антон Веберн писал:

«Поистине, у Шёнберга узнаёшь больше, чем правила искусства. Тому, чьё сердце открыто, здесь указывают пути добра»

Он находил страстных единомышленников – как и он ведущих борьбу с пошлостью и глупостью эпохи, с бессилием искусства на заре зарождавшегося тоталитаризма. Такого единомышленника и друга нашел он в молодом русском художника Василии Кандинском....

Название для этой композиции мне подсказала короткая заметка из российского еженедельника «Weekend»[3]. Цитирую:

«Гении музыки и живописи познакомились в Мюнхене в 1911 году. Побывав на концерте тогда еще не признанного Шёнберга, Кандинский был настолько потрясен услышанным, что написал ему восторженное письмо. Шёнберг ответил. С этого началась дружба гениев. Обнаружилось, что у них много общего, как много схожего между живописью и музыкой… Несколько позже, правда, деятели искусства рассорились из-за пустяка, но сейчас весьма гармонично сочетаются в стенах одного музея».

Критик обходит молчанием поворотный пункт в жизни двух великих художников, точку пересечения их личной судьбы и всей исторической эпохи. Ему вторит другой российский критик[4]:

«Но разве теперь так уж важно, почему разошлись дороги художников, которые к тому времени, вряд ли уже могли повлиять на дальнейшую творческую судьбу друг друга. Разве имеет значение для смотрящих на представленные, на выставке картины, каков был и существовал ли вообще антисемитизм Кандинского? Время проходит, и все второстепенное забывается, остаются лишь сами произведения».

«Пустяк», «нечто второстепенное»… Можно ли согласиться с такой оценкой! Если это не было «пустяком», второстепенным для самих участников этой драмы, какое право мы имеем на такую оценку. Вот так, походя, похлопать гениев по плечу – мне кажется, что это просто неуважение. Кроме того, не упускаем ли мы здесь что-то важное, возможность урока для нас самих?..

В основе предлагаемого литературно-психологического расследования – мое убеждение, что «пустяк» о котором идет речь, а именно утерянное и возвращенное еврейство Шёнберга оказывается ключом к пониманию его жизни и до сих пор загадочного творчества.

Диалогу живописи и музыки, на примере художника Кандинского и композитора Шёнберга, посвящено много материалов, особенно в последние годы. Прошли выставки в Нью-Йорке в 2004 году (на которой я «загорелся» этой темой) и в Москве. Но не эта тема в центре нашего внимания – живописью лучше наслаждаться в музее, а музыкой – в концертном зале... Сегодня мы узнаем, что же о себе, своем искусстве, о своей дружбе думали сами герои. Но вначале давайте вкратце напомним кто они – это гораздо легче сделать сейчас, с дистанции в 50 лет.

Будущий великий художник родился в Москве в 1866 году в семье состоятельного коммерсанта. По семейной легенде, одна из прабабок художника по отцовской линии была монгольской принцессой. Мать – из прибалтийских немцев, и свои первые книжки Вася читал по-немецки. Детство Василий провел в Одессе. Эти детали биографии важны для понимания формирования взглядов Кандинского. После в гимназии Кандинский поступает в Московский университет, где изучает экономику и право. В 1889-м Общество Естественных Наук, Этнографии и Антропологии отправляет его в экспедицию в Вологду. Народное искусство северной России произвело на Кандинского глубокое впечатление. Позже он постоянно обращается к русскому фольклору как источнику вдохновения (The Golden Sail. 1903, Couple Riding. 1906, Volga Song. 1906). Кандинский продолжает академическую карьеру, но все больше внимания уделяет искусству. В 1895 он начинает работать в московском издательстве. В 30 лет (1896), отказавшись от должности профессора юриспруденции в Университете Тарту, Кандинский вместе с женой едет в Германию, чтобы полностью посвятить себя живописи. В 1900-м Кандинский поступает в Мюнхенскую Академию искусства в класс Франца фон Штука, пользовавшегося популярностью у русских художников. Он усердно работает на пленере, и посещает классы. Одним из основных направлений его работы становятся преподавание и организация.

В 1901 Кандинский участвует в организации авангардистского общества «Фаланга», где встречает Габриэль Мюнстер, студентку, ставшую его ученицей, возлюбленной и критиком до их разлуки в 1914-м. В 1903-1907-м вместе с Габриэль Кандинский совершает путешествия в Голландию, Швейцарию, Италию, Северную Африку. Они несколько раз посещают Россию, но большую часть времени проводят в Баварских Альпах, в деревне Мюрнау. Габриэль покупает здесь дом и с 1909-го до начала Первой мировой войны Кандинский регулярно приезжает в Мюрнау и пишет пейзажи.

Постепенно игра цветовых пятен и линий на пейзажах постепенно вытесняет образы реального мира. На смену пейзажам, построенным на цветовых диссонансах, приходят абстрактные композиции. Появляются первые «Импровизации». Позднее Кандинский писал, что источниками его вдохновения были полотна Сезанна и Матисса (Old Town II. 1902, The Blue Mountain. 1908, Cemetery and Vicarage in Kochel. 1909).

В 1911 Кандинский разводится с первой женой. Вместе с другом, немецким художником Францем Марком, Кандинский организует общество Голубой Всадник («Der Blaue Reiter»), целью которого было «разрушение барьеров между различными формами искусства, собирание и продвижение новых идей в изобразительном искусстве, театре и музыке». Он разрабатывает свою теорию изобразительного искусства, пишет статьи для “Blaue Reiter Almanac”, организует выставки – в них принимали участие Клод Моне, Анри Тулуз-Лотрек, Поль Синьяк, и др. Кандинский экспериментирует с разными формами живописи, пишет абстрактные композиции. В 1903-1905 годах проходит его персональные выставки. Кандинского называют преемником Сезанна. Игра красок на его полотнах постепенно освобождается от привычных, узнаваемых форм внешнего мира.

«Когда потрясены религия, наука и нравственность... и внешние устои угрожают падением, человек обращает свой взор от внешнего внутрь самого себя», – пишет он в своем трактате «О духовном в искусстве», вышедшем в 1911 году. В книге Кандинский устанавливает внутреннею связь между музыкой и живописью. Музыка была одной из наиболее важных компонентов его теории гармонии для живописи как форма искусства, свободного от внешних видимых форм. Книга имела огромный успех, ее сразу же перевели на несколько языков. Она стала настольной книгой европейского авангарда, художественным манифестом абстракционизма, и поставила имя Кандинского на первое место в ряду основоположников нового искусства. Такова вкратце история Кандинского до одной из самых важных встреч его жизни.

Ну а теперь, великий австрийский композитор Арнольд Шёнберг... Минуточку, что-то с этим определением из Энциклопедии не все в порядке. Да, великий, да основоположник, но австрийский? Кто он, Арнольд Шёнберг? Австриец, немец, американец? Да, родился в Австрии. Значит австриец? Но большую часть творческой жизни прожил в Германии. Немец? В конце концов становится американским гражданином. Американец? В судьбе Шёнберга много общего с судьбой Фрейда и Эйнштейна – великих изгнанников, имевших непростые отношения и со своей арийской родиной и своим еврейством.

Для Томаса Манна, которого вряд ли можно заподозрить в антисемитизме, еврейство Шёнберга оказалось неудобным, и он создал герою романа «Доктор Фаустус», вся глубина и достоверность которого построена на музыкальных и теоретических открытиях Шёнберга, вполне благопристойную, чисто немецкую биографию. Вот что пишет Манн в своих воспоминаниях:

«Я открыл в себе или, вернее, заново ощутил давно уже изведанную готовность присвоить все, что воспринимается как свое собственное, все, что имеет отношение ко мне, то есть к делу... Нужно ли, говоря о таком монтаже за счет действительности упомянуть и вызвавшее столько нападок соотнесение с Адрианом Леверкюном двенадцатитоновой... концепции Шёнберга? Пожалуй, я обязан это сделать, и книга, по желанию Шёнберга, будет впредь выходить с припиской, разъясняющей всем, кто не в курсе дела, право на духовную собственность. Мне это не совсем по душе – и даже не потому, что подобное пояснение чуть-чуть нарушит сферическую замкнутость созданного в романе мира, а по той причине, что в сфере моей книги, этого мира дьявольской сделки и черной магии, идея двенадцатитоновой техники приобретает такой оттенок, такой колорит, которого у нее – не правда ли? – вообще-то нет и который в известной мере делает ее поистине моим достоянием, то есть достоянием моей книги. Идея Шёнберга и мой особый ее поворот настолько несхожи, что, помимо всяких соображений стилистического единства, мне было бы просто обидно назвать его имя в тексте[5].

Вот так простенько. Не вписывается чье-то авторство в мой художественный замысел – тем хуже для автора! Сам виноват, что родился не в той семье... Скажу честно, что я был очень разочарован Манном. Ну что такое «Доктор Фаустус» – ну еще один «ремейк», многословный повтор классического сюжета. Погруженность в жизнеописания многочисленных вымышленных персонажей заслонил Манну реальную драму космического масштаба, разворачивавшуюся на его глазах. Уже попав в Америку, он познакомился с Шёнбергом, но не смог он отдать самое значительное, революционное музыкальное открытие современности неарийцу. Это против истины, которая выше скучных фактов жизни. Манн – защитник евреев-жертв. Что касается приоритетов в творчестве – тут счет другой. Лично мне кажется что считая нацизм безусловным злом и антисемитизм – недопустимым для честного человека, Манн тем не менее не был беспристрастен когда речь шла о творческой конкуренции арийского и еврейского гения.

Ну, у нас по поводу Шёнберга, конечно же, свое мнение. Конечно еврей! Папа-сапожник, все как полагается. Арнольд Шёнберг родился в Вене, 13 сентября 1874-го, в семье Самуэля Шёнберга, фабриканта-обувщика. Допустим, еврей. А каково было его мнение по этому вопросу? И как оно менялось на протяжении его жизни? Арнольд вырос в не религиозной семье. Однако уже с раннего возраста Библия становится глубоко важной для него, и он регулярно читает ее. В 24 года в Вене (1898) молодой Шёнберг крестится. Как многие интеллектуалы в Германии того времени, как многие интеллектуалы в России от Пастернака до Бродского. Вспомните гордость еврейского народа – хорошего священника Александра Меня. Да, из нас получаются прекрасные художники и священники.

Надо заметить, что и в случае Шёнберг крещение не было актом конформизма. В отличие от Малера, перешедшего в католицизм, чтобы заполучить директорство над Венской Государственной Оперой и называвшем крещение не более важным чем «переодевание», Шёнберг становится протестантом-лютеранином, что было гораздо менее модным в преимущественно католической Австро-Венгрии.

Несмотря на погруженность в духовную тематику Шёнберг не был «хорошим христианином». Нет никаких свидетельств того, что он получал причастие или вообще посещал церковь. В течение 35 лет своей христианской жизни Шёнберг не получал ни заказов от церковных властей, и нет никаких свидетельств того что церковные лидеры интересовались его искусством. Христианство не спасает Шёнберга от скандалов во время концертов в 1913 году из-за его «еврейского» музыкального стиля. А в 1933-м – накануне восхождения Гитлера к власти – Шёнберг вернулся в иудаизм.

Эти поступки не того, для кого религия является предметом соглашения или удобства. Оба превращения Шёнберга – и крещение – нравится нам это или нет, и возвращение в иудаизм – это акты мужества, вызванные глубоко продуманным духовным решением, о чем лучше всего свидетельствует вся логика его жизни.

Но был ли Шёнберг еврейским композитором? Кем себя считал он сам? И какое значение это имеет для настоящего искусства, не признающего границ... Ну, вдохновился библейскими сюжетами, ну и что? Прокофьев тоже вдохновлялся еврейским фольклором.… Это же не делает его еврейским композитором.

Еврейское происхождение? Ау, Мендельсон, Рубинштейн, Кальман, Гершвин – кто вы? Спиноза, Гейне, Маркс, Люксембург, Троцкий, Фрейд – все эти великие революционеры высмеяли бы (и высмеивали) любого напоминавшего им об их национальных корнях, о связи со своим народом. Каждый из них хотел принадлежать и принадлежит всему человечеству. А нам остается вздыхать и качать головой: «Да, революцию устраивают Троцкие, а расплачиваются за это Бронштейны...»

Как еврей – и в детстве и после возвращения в иудаизм – Шёнберг не посещал синагогу, не делал попыток соблюдения кашрута, никогда не учил иврит. Еврейская община была лишь немногим более чем христианская заинтересована в нем (в 1938 году реформистская синагога в Лос-Анджелесе заказала ему постановку «Kol Nidre»). Так в чем же еврейские претензии на Шёнберга? С чего бы это евреям им гордится? Тем, что он не поменял фамилию? Вообще, что такое еврейский композитор? Что такое еврейское искусство? Имеет ли автор право заключать брак в Израиле или только на репатриацию?

Однако, оставим пока эту увлекательную тему, и спустимся с высоты нашего всезнания – из века XXI – туда, в начало XX, когда молодой и амбициозный русский художник, шокирующий публику своей живописью, впервые попал на концерт тоже молодого и тоже привыкшего к непризнанию композитора.

Дорогой Профессор, пожалуйста, простите меня за то, что пишу Вам, не имея удовольствия знать Вас лично. Я только что был на Вашем концерте, и это доставило мне истинное наслаждение.

Вы не знакомы со мной – а именно с моими работами – поскольку я много не выставляюсь. (...). Однако то за что мы боремся, во всем нашем образе мышления и чувств в целом столько общего, что я чувствую себя полностью оправданным в выражении моего сопереживания. В ваших произведениях вы осуществили то, что я, хотя и в неявной форме так сильно надеялся найти в живописи.

Независимое движение к нашему предназначению, независимая жизнь индивидуальных голосов в Ваших композициях – есть именно то, что я пытаюсь найти в моих картинах.

В живописи сейчас сильная тенденция к открытию «новой» гармонии конструктивистскими средствами, когда ритмичное построено в почти геометрической форме. Мой собственный инстинкт и усилия могут поддержать эти тенденции только наполовину…

Я уверен, что наша собственная современная гармония будет найдена не «геометрическим» путем, но скорее анти-геометрическим, анти-логичным путем. И это путь «диссонансов» в искусстве, живописи в той же степени как в музыке. И «сегодняшние» диссонансы в живописи и музыке, это просто «завтрашнее» благозвучие. Что я могу назвать академичным – «гармоничным» конечно не должно быть исключено этим: человек берет, что ему надо не беспокоясь откуда он берет это, <…>

Мне доставило огромную радость обнаружить, что у вас те же идеи. Я позволяю себе смелость послать мои гравюры почти трехлетней давности, и ...пару фотографий моих довольно новых картин. Я был бы счастлив, если бы эти работы заинтересовали Вас. С чувством действительной близости и искренним уважением,

Я горячо благодарен за Ваше письмо. Оно доставило мне необычайное наслаждение. В настоящее время нет вопроса о том, чтобы мои произведения получили признание у широкой аудитории. Более вероятно, что они получат признание в сердцах немногих избранных – тех действительно стоящих, кто единственно имеют значение для меня. Я особенно счастлив, когда художник, творящий в другой области искусства, находит точки соприкосновения с моим искусством. Определенно есть такие неизвестные связи и общая почва, разделяемая лучшими художниками, пробивающимися сегодня, и я отважусь сказать – они не случайны. Я горд тем, что я наиболее часто встречался с таким свидетельством солидарности от лучших художников.

Прежде всего, моя сердечная благодарность за картины. Мне действительно очень понравился ваш портфолио. Я полностью понял их и я уверен, что наша работа имеет много общего – и ...в наиболее важном – в том, что Вы называете «нелогичным» и я называю «устранением сознания из искусства». Я также согласен с тем, что Вы пишите о конструктивном элементе. Каждая формальная процедура, которая обращается к традиционным эффектам, не полностью свободна от сознательной мотивации. Но искусство принадлежит бессознательному! Творец должен выражать себя! Выражать себя непосредственно! Не чей-либо вкус, или воспитание, или интеллектуальность, познания или умение – не все эти приобретенные качества, но врожденное, инстинктивное. И любое формообразование, все сознательное формообразование связано с определенного рода математикой или геометрии или с золотым сечением или чем-либо подобным. Но только бессознательное формообразование, которое устанавливает уравнение «форма = внешняя форма»; фактически создает формы; Это само по себе выдвигает стереотипы, которые имитируются неоригинальными людьми и становятся «формулами». Но любой способный прислушаться к себе, к своим собственным инстинктам и погружающий себя в каждую проблему, не будет нуждаться таких костылях. Чтобы творить таким путем не надо быть пионером – поэтому только тот кто относится к себе серьёзно, относится серьёзно к тому что является истинной задачей человечества в каждой области познания или искусства – познать и выразить познанное!!! Это моя вера! (...)

Мне жаль, что меня не было в Мюнхене. Вероятно, тогда мы бы познакомились …. Я думаю, у нас бы было много чего сказать друг другу. Эта мысль доставляет мне удовольствие, и я надеюсь, в вскоре вы дадите о себе знать.

Так это началось... Они встретились (Кандинский вспоминает их первую встречу в своем последнем письме), подружились семьями... Каждый поддерживал другого на избранном пути. Для первой выставки Синего всадника в 1911 г. Шёнберг предоставил свои «Автопортрет» и два «Видения», над которыми немало посмеивались соратники по объединению. Кандинский вступался за живопись друга и даже способствовал ее показу в России. Они параллельно работали над соединением музыкального звука и цветового образа. Каждый делал эскизы декораций и костюмов к своим творениям. Взгляды Шёнберга оказали на Кандинского большое влияние. Полемическим ответом на «Учение о гармонии» Шёнберга была работа Кандинского «О духовном в искусстве». В ней было дано практически Шёнберговское понятие гармонии, действительное также и для живописи: «Борьба тонов, падающее равновесие, потерянные принципы... вот наша гармония», определен инструментарий творца: «Краска – клавиша, глаз – молоточек, душа – рояль со многими струнами». Прошли годы, наполненные творчеством, дружбой...

В России интерес к творчеству Шёнберга пробудился раньше, чем в Австрии и Германии. Первым познакомил петербургскую публику с фортепианными произведениями Шёнберга двадцатилетний Сергей Прокофьев. В зале поднялся хохот и возмущенные возгласы. Но вскоре по рекомендации Кандинского композитор был приглашен с гастролями в Петербург. Выступления Шёнберга-дирижера в декабре 1912 года с исполнением своей симфонической поэмы «Пеллеас и Мелисанда» захватили и потрясли пламенностью и страстностью, небывалой силой экспрессии. Известный русский критик сравнил воздействие его музыки с творчеством Эдгара По, Достоевского, Гойи. Приемом, оказанным ему в русской столице, Шёнберг был доволен. Строились планы новых поездок в Россию…

Недели, которые Шёнберг с семьей провели вместе с Кандинским летом 1914-го, были прерваны началом Первой мировой войны. Призванный в армию Шёнберг по состоянию здоровья был направлен солдатом в тыловые войска. Когда кто-то его спросил, он ли тот самый композитор Арнольд Шёнберг, он ответил: «Кто-то должен был им быть; желающих не нашлось – пришлось взять это на себя».

Кандинский со своим русским паспортом внезапно становится в Германии враждебным иностранцем. 1 августа 1914 началась война и уже 3 августа Кандинский вместе с Мюнтер бегут в Швейцарию. После 3 месяцев в Швейцарии он уезжает в Россию и остается в Москве, чувствуя необходимость в московских впечатлениях, московском «воздухе» и твердой почве под ногами. Все контакты с Шёнбергом были прерваны.

Весной 1916-го Кандинский выставлялся в Стокгольме и встретился с Габриэль Мюнтер в последний раз. В1916 году Кандинский возвращается в Москву и в феврале 1917 года женится на Нине Андреевской, моложе себя на 27 лет. Став после смерти отца обладателем большого состояния, Кандинский, кажется, уже может не думать о зарабатывании денег, но история распоряжается по-другому: в Москве Кандинский видит революцию из собственных окон.

Он лишается своего состояния, но вскоре Луначарский привлекает его к работе в системе Наркомпроса. Он назначается профессором ВХУТЕМАСа, директором психофизиологического отдела Академии Наук. В 1919-м Кандинский создает Институт художественной культуры, преподает в Московском университете и способствует открытию двадцати двух музеев. В 1920 г. он уже профессор МГУ, в этом же году проходит его выставка. Однако идиллия с новой властью продолжалась недолго.

Из-за несогласия Кандинского с концепцией отрицания «буржуазной» художественной культуры во имя создания новой, «пролетарской культуры», в 1921 году его смещают с должности директора Института Художественной Культуры. Его независимость, отказ служить целям пропаганды, и наконец его абстрактная живопись раздражала как власти, так и многих художников. Таким образом, представившаяся возможность поездки в Германию в качестве представителя Московской Академии Искусств «для установления контактов и постоянных связей» оказалась весьма кстати. В декабре 1921 Кандинский вместе с женой уезжают, оставив в России 22 свои картины, позднее ставших украшением коллекции современного искусства в Эрмитаже.

Сколько художников покидавших Россию неожиданно получали долгожданную и неожиданную оценку – на таможне, когда их произведения признавались художественной ценностью, не подлежащей вывозу, и им цинично предлагалось платить за свое творчество! В Берлине, где царили экспрессионизм и дадаизм, отрицающие чистую абстракцию, Кандинский ощущает профессиональное одиночество.

Не встретив в Берлине Шёнберга, Кандинский переезжает в Вену, а затем в Modling. Весной 1922 г. он знакомится с Вальтером Гропиусом, директором Веймарской школы искусств «Баухауз», куда Гропиус привлекал многие прекрасные таланты: Клее, Мис ван дер Роэ, Оскар Шлемер, Ханес Майер, Барток Хиндемит, Стравинский. Летом 1922 года Кандинский пишет другу.

Мой дорогой Шёнберг, я был очень разочарован когда, прибыв в Берлин, узнал, что Вас более там нет. С самого начала, когда планировалась наше поездка, было наслаждением думать что, Я найду вас в Берлине. Однако мне сказали: Шёнберг уехал и больше не вернется. И письма такая неуклюжая замена. Я надеялся, что мы будем часто видеться и обсуждать так много вопросов.

(Почему Кандинский не спрашивает О ПРИЧИНАХ того что «Шёнберг уехал» – или его это не интересует – это после 8-летней разлуки, или они ему известны – не мог же он, в самом деле, не расспросить – почему «Шёнберг уехал»).

Все настолько изменилось со времени проведенного нами вместе в Баварии. Многое бывшее дерзкой мечтой в то время, сейчас стало прошлым. Мы приобрели опыт столетий... Иногда я изумлен тем, что вообще осталось что-либо из «старых» дней. Здесь, в Германии, я переполнен новыми впечатлениями. Вы знаете, конечно, что мы жили в России 4 года (...) полностью отрезанные от всего мира и не имея представления о том что происходит здесь на Западе. Я прибыл с широко открытым ртом и поглощал и поглощал пока не почувствовал себя полностью по-другому. (…) В России я много работал, но для «общественной пользы» мою собственную работу пришлось оставить; я крал время для неё из «общественной пользы». И я прибыл настолько измотанным и изношенным что я болел целый месяц – я мог только лежать и читать дурацкие книжки. Напишите мне и скажите все, что вы делаете…. Русские музыканты изголодались по вашей книге. (...) Я тепло жму вашу руку и надеюсь, что вскоре вы расскажете мне ваши новости. …Моя жена передает Вам большой привет.

Ответ не заставил себя ждать... Из него, глубоко личного, переполненного информацией мы впервые узнаем о духовных поисках, об обращении композитора к библейскому сюжету. Как человека вселенной или еврея – мы пока не знаем. Мы узнаем также о его раздражении процессами, происходившими в Германии 1922-го, о творческих планах. Письмо близкому другу...

Мой дорогой Кандинский, как я рад, наконец, получить весточку от вас. Как часто я с беспокойством думал о вас на протяжении этих восьми лет! Скольких спрашивал о вас никогда не получая какой-либо определенной и надежной информации. Как много вам пришлось перенести! ...у нас здесь тоже были свои испытания: голод! Это было действительно ужасно. Но (...) поскольку мы, венцы, по-видимому, очень терпеливы – (...) худшее было после разрушения всего, во что-либо веришь.(…)

Когда в том что касается собственной работы, привык расчищать все препятствия собственными неимоверными интеллектуальными усилиями, все эти 8 лет постоянно сталкиваешься с новыми препятствиями, против которых все мышление, вся сила изобретения, вся энергия, все идеи, доказали свою беспомощность, для того для кого его идеи были всем, а их утрата была бы ничем не меньшим чем полное разрушение (...), если не найти поддержку (...) в вере во что-то высшее, за пределами (этой реальности).

Вы бы лучше всего поняли, что я имею ввиду из моего либретто оратории «Лестница Якова» (Послать ли мне вам книгу? Я бы хотел узнать, что вы думаете о ней): – что я имею в виду это – даже без каких-либо организационных кандалов – это религия. Это была моя единственная поддержка в течение этих лет – позвольте здесь это сказать в первый раз. Я могу понять ваше удивление ситуацией с искусством в Берлине. Но вам также это нравится?

Лично мне все эти движения совсем не по вкусу, но, по крайней, мере, я не должен беспокоиться, что они будут долго раздражать меня. Ничего не придет к остановке раньше, чем эти возня – эти люди не продают свою драгоценную собственную кожу, но нашу – вашу и мою. Я нахожу это совершенно отвратительны, по меньшей мере в музыке: эти атоналисты! Будь это все проклято! Я создавал мои композиции, не имея в виду какой-либо «изм». Какое отношение это имеет ко мне?!

Я надеюсь, вскоре вы сможете приступить к работе. (...) Какие у вас планы? Как распространяется ваша книга «О духовном в искусстве»? (...). Может быть, вам будет интересно узнать, что я в настоящее время работаю над «Лестницей Якова» Я начал её несколько лет назад, но должен был прервать работу, чтобы присоединится к армии. (…). Это будет большая работа: хор, вокальные соло, оркестр. Помимо этого я планирую написать меньшую теоретическую книгу «Теория музыкального единства», которая также была в моей голове несколько лет (...) Я думаю о теории Композиции, для которой я проводил предварительные исследования уже годами.... Ладно, я могу тараторить как дитя, которым я перестал быть несколько десятилетий тому назад. Но это так с писанием писем: к тому времени пока разогреешься – уже устал. Сможете ли вы приехать в Австрию в ближайшее время? Я бы очень хотел увидеть вас. В любом случае я надеюсь чаще получать весточки от вас, это дает мне много хорошего. Я горячо приветствую вас...

Мой сын уже увлеченный футболист, который делает мое имя известным в более широких кругах – я отец Джорджа Шёнберга, хорошо известного футболиста.

Прошел почти год. А в апреле 1923 произошло ЭТО. Цитирую:

«Но потом стало происходить что-то ужасное и исследователи не могут полностью документировать, что же собственно произошло. Кажется, что Шёнберг услышал от Альмы Малер, вдовы Густава Малера, что в Баухаузе выражались антисемитские взгляды, в том числе даже Кандинским!

В статье об этих события на сайте Шёнберга приведена, осторожно названная субъективной, версия жены Кандинского, Нины:

«...По-видимому, Альма Малер была настолько разочарована тем, что Кандинский не хотел быть в ее свите, что она решила отомстить, поссорив друзей. Однажды она пришла к Шёнбергу и сказала что Кандинский – антисемит. К сожалению, Шёнберг поверил ей, поскольку у него всегда было чувство, что как еврей он предопределен к неудаче (!!!). По его мнению, его еврейство сделает невозможным карьеру успешного композитора. Он, должно быть, был глубоко уязвлен мыслью, что один из его ближайших друзей был в лагере антисемитов...»

Вот так. Проблема оказывается в «обостренной чувствительности» и интриге. Мне в это мало верится.

Надо заметить, что оснований для подозрения в интриге у Нины Кандинской были. Альма Малер (урожденная Шиндлер) вся свою яркую жизнь была окружена самыми драматическими приключениями и выдающимися мужчинами ХХ века.

В списке ее любовников и мужей художники Gustav Klimt и Oskar Kokoschka, композиторы Alexander Zemlinsky и Gustav Mahler, архитектор Walter Gropius, биолог Paul Kammerer в лаборатории которого Альма изучала поведение богомолов-мант во время линьки, писатель Franz Werfel, и наконец профессор теологии Johannes Hollnsteiner, которому прочили пост кардинала Вены, посвящавший ей свою музыку и живопись. В числе ее друзей писатель Герхарт Гауптман, певец Энрико Карузо. Альбан Берг посвятил ей свою оперу Wozzeck. Леонард Бернстайн, который был поклонником музыки Малера, заявил, что считает ее «живой» связью с Малером и Бергом, с которыми у не было возможности встретиться как человеку, принадлежащему более позднему поколению.

С жизнью Шёнберга судьба Альма была переплетена самым причудливым образом. Альма играла на пианино с детства и ее первые композиции относятся к 9-летнему возрасту. После Gustav Klimt «укравшего ее первый поцелуй», романа разрушенного вмешательством матери, у Альмы был роман с композитором Александром фон Цемлинским (1900), обучавшего ее композиции. У Цемлинского, позднее ставшего его шурином, брал уроки контрапункта и музыкант-самоучка Арнольд Шёнберг.

В 1901 году Альма Шиндлер знакомится с метром, директором Венской Оперы Густавом Малером, бывшем на двадцать лет старше ее. Вскоре Альма становится возлюбленной, а затем женой Малера. Однако условием брака со стороны Малера, «Диктатора Венской Оперы», было то, что Альма откажется от сочинительства. Альма отказывается от собственных амбиций, становится заботливой женой и секретарем Густава, рожает ему двух дочерей, спасает его от долгов. Но творческая неудовлетворенность и в особенности внезапная смерть 5-летней дочери от дифтерии вызывают у Альмы тяжелую депрессию. Вместе со второй дочерью она едет лечиться на горный курорт Тобельбад (описанный в «Волшебной Горе» Томаса Манна). Здесь она знакомится и влюбляется в молодого и талантливого немецкого архитектора Вальтера Гропиуса. Узнав об измене, влюбленный в жену Малер пытается спасти брак. Он добивается консультации у самого Фрейда! Диагноз Фрейда после 4-часового сеанса психоанализа – неявная лицензия на виртуальный инцест: жена Малера Альма любила своего отца Рудольфа Шиндлера и может любить только мужчин этого типа. Малер в свою очередь любил свою мать и искал ее тип в каждой женщине. Возраст Малера, которого он так боялся, было именно то, что делало его столь привлекательным для его жены! Воодушевленный Малер начинает поощрять музыкальные занятия Альмы. Под его руководством она подготавливает для публикации 5 своих песен и в 1910 году издатель Малера печатает их. Альма прекращает отношения с Гропиусом, но было уже слишком поздно. Сердце Малера разбито в буквальном смысле. Во время их поездки в Нью-Йорк, куда его приглашают как дирижера, у Малера диагностируют тяжелую инфекцию, осложненную пороком сердца (все происходит до открытия антибиотиков) и в 1911 после возвращения в Вену он умирает.

После смерти Малера, Альма не сразу возобновляет контакты с Гропиусом. В 1912-1914 годах она становится возлюбленной и музой талантливого чешского художника Оскара Кокошка, многие работы, которого, в том числе знаменитая «Невеста ветра» были вдохновлены Альмой. Однако собственническое поведение Кокошки изматывает Альму. Оба устают от эмоциональных подъемов и спадов в своих отношениях. С началом войны, Кокошка уходит в армию. Альма постепенно отдаляется от него и возобновляет контакты с Гропиусом, который также был в армии.

В 1915 году во время одного из армейских отпусков Гропиуса они женятся. Через год у них рождается дочь, Манон Гропиус, которая умирает от полиомиелита в возрасте 18 лет (Альбан Берг, ученик Шёнберга в память о ней сочиняет скрипичный концерт). Но брак не был счастливым. Из-за службы, Гропиус редко бывает дома, и осенью 1917 Альма влюбляется в поэта и писателя Франца Верфеля, служившего в австро-венгерской армии на русском фронте и в пресс-службе в Вене, ставшего ее последним мужем. Альма забеременела и в 1918 родила сына. Гропиус сначала поверил, что ребенок его, но вскоре измена была обнаружена. В течение года они развелись. Сын Верфеля Мартин, носивший фамилию Гропиуса, болел гидроцефалией и умер в возрасте десяти месяцев. С момента развода с Гропиусом в 1920 году Альма и Верфель жили вместе, но поженились они только в 1929 года. Имя «Альма Малер-Верфель» стало наконец окончательным.

Пражанин-еврей Франц Верфель был дружен с Францем Кафкой, Максом Брод, Мартином Бубером. В Вене Верфель уже состоявшийся писатель, один из ведущих немецкоязычных драматургов. Настоящую международную известность принес ему роман «Сорок дней Муса Дагда», переведенный на все европейские языки, впервые открывший уже забытую страницу недавней истории. Путешествуя по Сирии, в 1929 году Верфель попадает на фабрику, где работали дети армян – беженцев, переживших турецкий геноцид 1915 года. По возвращении в Европу Верфель три года собирает материал в армянском религиозном центре в Вене и в 1933 году публикует свою книгу. На русский язык роман был опубликован только в 1988 году в Армении. Поэт М. Дудин, написавший предисловие к русскому изданию, назвал книгу Верфеля «одним из первых предупреждений всему человечеству о появлении реального фашизма... она была не только памятником геноциду, а прежде всего учебником сопротивления». Фильм, снятый в США по роману Верфеля, был закуплен турецким правительством и уничтожен[6].

Как вы увидите из дальнейшего, Шёнбергу истинное значение фашизма (впрочем, как и коммунизма) было понятно уже в 1923 году – в год провалившегося «Пивного путча», до публикации «Майн Кампф», задолго до «Хрустальной ночи», до погромов и Нюрнбергских законов, еще за 10 лет до прохода Гитлера к власти...

В 1938 году после захвата немцами Австрии, Альма и Франц вынуждены бежать во Францию, где они живут на Ривьере, с лета 1938 до весны 1940. С началом немецкого вторжения во Францию и депортаций евреев и политических противников нацистов в концентрационных лагерях, они пытаются эмигрировать в Соединенные Штаты. Поскольку приобретение выездных виз невозможно, им в числе многих интеллектуалов и художников того времени организуют побег через Пиренеи в Испанию. Отсюда они переезжают в Португалию, где наконец садятся на корабль идущий в Нью-Йорк. Заметим, что Кандинский в числе беженцев не оказался, оставшись в оккупированной Франции до своей смерти в 1944 году.

В США Альма и Франц поселились в Лос-Анджелесе. Роман Верфеля «Песня Бернадетт» получил огромную популярность. Верфель, плодовитый и признанный писатель, умер от сердечного приступа в Калифорнии в 1945 году. Альма Малер-Верфель в 1946 стала гражданкой США. Несколько лет спустя она переехала в Нью-Йорке, где стала одной из главных фигур в культурной жизни города. Альма Малер-Верфель, одна из наиболее колоритных личностей ХХ века, умерла в 1964 году.

Возвращаясь к ее роли в отношениях Шёнберга и Кандинского, я думаю, что простое недоразумение, вряд ли привело бы к разрыву столь долголетних отношений двух сложных, умных, уважавших и любивших друг друга людей. Версию о мелкой мести мне кажется можно целиком оставить на совести Нины Кандинской. Однако вместо интерпретаций, лучше предоставим слово героям...

Дорогой друг, ваше письмо доставило мне огромное удовольствие, и только суматошный темп сегодняшней жизни может объяснить мое долгое молчание.

Напомним – письмо Шёнберга датировано июлем 1922, а Кандинский отвечает лишь 15 апреля 1923. Прошло почти 10 месяцев! Я думаю, что дело вовсе не в занятости, хотя и это было бы оскорбительно для друга – хорошо известно что «недостаток времени» на что-либо, скорее всего, отражает наши приоритеты. Не иметь времени ответить другу и единомышленнику, с которым не общался 8 лет, и о встрече с которым мечтал все эти годы! Впрочем, судите сами...

...В Берлине я вел особенно торопливую жизнь, которую я рассматривал, как временную, поскольку я надеялся найти достаточный покой в «тихом Веймаре». Это было иллюзией, однако. Я никогда не могу достичь половины того, что я бы хотел. И в тоже время, здесь очень мило (!!!): здесь много возможностей и превыше всего возможность формирования центра, который может излучать и зажигать других. Но чтобы сделать это, необходимы значительные силы за пределами нашего ограниченного круга. Как часто я говорил себе «если бы только Шёнберг был здесь!» И вообразите, сейчас он мог бы вероятно приехать, поскольку круг, сформировавшийся здесь, имеет определенное влияние на необходимые инстанции. Вероятно, решение зависит только от вас. Конфиденциально: музыкальная школа здесь должна получить нового директора. И мы немедленно подумали о вас. Напишите мне как можно скорее, могли бы вы согласиться хотя бы в принципе. Если ответ – да, тогда мы немедленно начнем работу (...).

С наилучшими пожеланиями, вам и вашей семье также и от моей жены, как всегда,

Итак, в ответ на глубоко личное, переполненное информацией, чувствами и ожидающее понимания письмо Шёнберга – многомесячное молчание. Кандинский, вероятно, смущен, озадачен. Ему нечего сказать ни по одному вопросу, волнующему Шёнберга, он не понимает этой неизвестно откуда взявшейся «лестницы», ни раздражения Шёнберга своими последователями. Он не узнает своего друга. Кто этот человек, которому он писал?

Наконец, справившись со смущением и замаскировав неспособность поддержать диалог по существу неуклюжим комплиментом, он жалуется на «погоду» и, наконец, попытку «образумить» Шёнберга, делая предложение против которого нельзя устоять. Он не понимает того, что произошло с Шёнбергом и, подливая масла в огонь, пишет о своих хороших отношениях с властями, удовлетворении творческой обстановкой – кому?! – человеку уже изгнанному из этого «рая» после длительной травли юдофобами, обвинявших Шёнберг «в разрушении истинно немецкого искусства». Что это – глупость, наивность – НЕ мог же он не узнать, ПОЧЕМУ Шёнберг покинул Берлин... Документов, прямо подтверждающих антисемитские высказывания Кандинского того периода нет, но очевидно, что он, по крайней мере, прекрасно себя чувствовал в окружении, ранее отторгнувшее его друга. В лучшем случае, лунатическое «приглашение» просто сыплет соль на свежие раны Шёнберга (а сколько их еще будет).

Так что последовавший ответ лично мне не показался ни неожиданным, ни диспропорциональным. Все, как всегда у Шёнберга, предельно четко и логично (и даже неожиданно кратко).

Если бы я получил ваше письмо год назад, я был бы (готов) отбросить все мои принципы, отказался бы от перспективы, наконец, быть свободным сочинять и нырнул бы головой в приключение. Я признаю – даже сегодня я колебался минуту – так изголодался я по преподаванию, так просто воспламенить мой энтузиазм. Но этому не бывать.

Дело в том, что, наконец, я выучил урок, который был преподнесен мне в течение этого года и я никогда не забуду его. Он (состоит) в том, что я не немец, не европеец, действительно вероятно в малой (степени) даже человеческое существо (По крайней мере, европейцы предпочитают мне – худшее из собственной расы), но я еврей.

Я счастлив, что это будет так! Сегодня я больше не желаю быть исключением – у меня нет никаких возражений против смешивания в одну толпу с остальными. Потому что я видел на другой стороне, которая в других отношениях, по моему мнению, далеко от образца, все ту же (...) толпу.

Я увидел что тот, с которым я мыслил себя на (одном) уровне, предпочел искать общество толпы; я услышал, что даже Кандинский видит только зло в действиях евреев, и в их злодейских действиях только еврейство... И на этом я отказываюсь от надежды добиться какого-либо понимания. Это была мечта.

Мы – два сорта людей. Определенно. Так что вы поймете, что я делаю все необходимое, чтобы выжить. Может когда-нибудь следующее поколение сможет эмансипироваться. Я не желаю этого ни им, ни себе. Напротив, несомненно, я бы отдал многое из того, что дано мне, чтобы вызвать их пробуждение.

Я предлагаю Кандинскому, которого я знал в прошлом и сегодняшнему Кандинскому – каждому его справедливую часть моих сердечных и уважительных приветствий. Без подписи.

Историческая справка: В 1921 году Шёнберг и его семья были вынуждены покинуть курорт Mattsee в провинции Salzburg на австрийском озере, где они проводили отпуск, когда нахождение здесь было разрешено только урожденным арийцам (bona fide Aryans) и местные власти приказали всем евреям покинуть курорт[7].

«Кандинский был убит. Он не мог понять, откуда у Шёнберга эти идеи (неясно – идет ли речь об антисемитизме друга или его проснувшиеся еврейские чувства) и боялся что Шёнберг – параноик».

Вот так. Шёнберг сам виноват. Его старый комплекс неполноценности, обострившийся в результате разового инцидента – вот и поверил в сплетню. В чем состоит паранойя – в мании преследования или национализме – это мы не узнаем, пока не прочтем письмо Кандинского.

Автор статьи на сайте Шёнберга считает, что переписка между Альмой Малер и Шёнбергом подтверждает версию Нины Кандинской. Читаем:

Вальтер Гропиус потребовал объяснений от Альмы, которая, по-видимому шокированная последствиями ее интриги – обратилась к Шёнбергу в мае 1923:

«И сейчас я получила письмо от Гропиуса, и копию вашего письма и все в отчаянии, и требуют от меня правду. Сейчас конечно я признаю, что я сказала вам, по вашему требованию, о моём разговоре с Кандинским – но умоляю вас, написать мне и сказать, должна ли я (признать это публично), и как именно я должна сделать это.

Ваше письмо к Кандинскому действительно очень жесткое. Но с другой стороны это хорошо, если эти арийцы сталкиваются с тем, кто не принимает их оскорбления безропотно. ... Хотя эта ситуация очень унизительна для меня – я рада что они получат свой урок!

Только прошу – не будьте таким непримиримым – ведь Кандинский любит вас, и Гропиус уважает вас.

«По моему мнению, вы не должны говорить Кандинскому и Гропиусу что я от вас узнал, где сейчас находятся их симпатии. Это было бы удобно для них – вместо признания обвинить вас!.. Кроме того, я действительно и без вас мог узнать, что они думают в Веймаре. Я знаю там 5 человек! (...). Я бы написал им (на вашем месте): "Я знаю о письме, которое Шёнберг написал Кандинскому! Почему вы спрашиваете, если это я сказала ему?.. Вы думаете, что такие взгляды как ваши можно сохранить в секрете? Ш. не нужно было узнавать впервые от меня то, что вы думаете: если бы он не понял этого, это пришло бы откуда-нибудь еще». Очевидно, вы знаете только о моем первом письме и не о втором. Оно определенно более резкое, чем первое, но не исключает возможности примирения.

Итак, нет никакого недоразумения. Факт – передача содержания разговора с Кандинским – был. А о взглядах Кандинского вы сейчас услышите сами. Так что, почему собственно, клевета?

Получив первый ответ Шёнберга, Кандинский перепуган и пытается объясниться, по-прежнему не понимая или не желая понять. Читаем...

Дорогой мистер Шёнберг, вчера я получил ваше письмо, которое шокировало и безмерно огорчило меня. Когда-то я и не мог бы предположить что мы – из всех людей – могли бы так писать. Я не знаю, кто и почему кто-то был заинтересован в расстройстве и вероятно в разрушении наших (как я определенно думал) прочных, чисто человеческих отношений! Кому это на пользу?

Я люблю вас как художника и как человека или, возможно, как человека и как художника. В таких случаях я меньше всего думаю о национальности – это вопрос полностью безразличен мне. Среди моих друзей, проверенных многими годами (слово «друг» очень много значит для меня – поэтому я редко использую его) больше евреев, чем русских или немцев. С одним из них у меня прочные взаимоотношения, которые начались в начальной школе и продолжаются уже 40 лет. Такие отношения продолжаются «до могилы».

Те, кто НЕ слышал этого от одного из друзей – пожалуйста, подымите руку.

Когда я не нашел вас в Берлине – после моего возвращения в Германию – я был очень подавлен, потому что я ожидал нашего воссоединения годами. Если бы я встретил вас в Берлине мы, вероятно, обсудили бы наряду с другими срочными вопросами также и «еврейскую проблему». Я очень хочу услышать ваше мнение об этом.

Ну а теперь внимание – вот он объективный взгляд:

Есть времена когда «зло» выкарабкивается на поверхность и ищет мозги и рты, подходящие для своей активности. Поскольку каждая нация имеет определенные особенности, которые могут сдвинуться в определенную орбиту, здесь есть иногда в дополнение к «одержимым» человеческим существам, «одержимые» нации.

Это – болезнь, которая может также быть излечена. Во время этой болезни проявляются два отвратительных качества: негативная (разрушительная) энергия и ложь, которая также приводит к разрушению. Вы понимаете меня? Только в этом смысле можно говорить о «смешивании вместе». Не один из нас не принадлежит к толпе, и наиболее прискорбным для нас было бы взаимно толкать один другого в толпу.

Если человек не подходит для жизни в толпе, он, по меньшей мере, смотрит на свою нацию хладнокровно или с болью, но всегда объективно и экзаменует ее внутренние качества и временные отклонения от этих качеств.

Упрек – ну что ты Ш. сам не видишь, какие вы все гады…

Такие вопросы должны подниматься только свободными людьми. Несвободный человек не поймет этих вопросов и последствие – это сплетня. Почему вы не написали мне сразу, когда вы услышали о моих высказываниях? Вы могли бы написать мне, что возражаете на эти высказывания.

Итак – БЫЛИ высказывания. Какие – написанного вполне достаточно. Так причем здесь недоразумение, клевета, сплетня?

У вас ужасающая картина сегодняшнего Кандинского: я отвергаю вас как еврея, но, тем не менее, я пишу вам хорошее письмо и уверяю вас, что я буду так рад быть с вами здесь, для того чтобы работать вместе!

Т.е. Я не отвергаю Вас – вы хороший, не «типичный» представитель этой «одержимой разрушением» нации. Дальше уже совсем по-нашему – «ты меня уважаешь?»

Дорогой мистер Шёнберг, прежде чем говорить «определенно» просто подумайте, возможно ли послать такому «сегодняшнему Кандинскому» уважительный привет. Я уверен, что здесь не хватает приставки «не».

Мы такие немногие, кто может быть внутренне свободны в некоторой степени, не должны позволить, чтобы между нами вбивали клинья зла. Эта работа – также «черная» работа. Человек должен сопротивляется этому.

Опять попытка подкупа и не оставляющая сомнений мистическая убежденность в существовании «сил зла». Так кого же здесь можно заподозрить в паранойе?

Я не знаю, был ли я способен описать мои чувства достаточно понятно. Нет большой удачи быть евреем, русским, немцем, европейцем. Лучше быть человеком. Но мы должны бороться, чтобы быть «сверхчеловеком» Это обязанность немногих.

Ну, наконец – здравствуй Ницше, привет сверхчеловека сверхчеловеку.

Даже если вы порываете со мной, я шлю вам самые добрые пожелания и выражение моего высочайшего уважения.

Вот так. Нужны ли слухи – весь «джентльменский набор» на месте: «большинство друзей – евреи» что по идее К. свидетельство абсурдности обвинений в антисемитизме, и далее лишь объективные факты: есть больные нации одержимые разрушением и ложью. Но ты мой друг не такой как остальные. Мы принадлежим к избранным «сверх-людям» – это черные силы зла пытаются поссорить нас.

Последовавший ответ Шенберга, хотя уже кратким не назовешь, показывает, что ему полностью понятна аргументация бывшего друга, и он ее полностью отвергает. Не желая быть милостиво прощенным и приглашенным в когорту «сверхчеловеков», он сам выступает с обвинениями как против открытого поднимающегося антисемитизма, так и против ницшеанской позиции Кандинского.

Дорогой Кандинский, я обращаюсь к вам, потому что вы написали, что глубоко тронуты моим письмом. Это именно то, что я ожидал от Кандинского, хотя я не сказал и сотой части того, что воображение Кандинского должно вызвать перед его мысленным взором, если он бы был моим Кандинским!

Потому что я еще не сказал, например, что, когда я иду по улице и каждый встречный смотрит на меня, чтобы увидеть, еврей я или христианин, я не могу очень хорошо объяснить каждому из них, что я тот, которому Кандинский и некоторые другие делают исключение, хотя этот человек, Гитлер не придерживается их мнения.

И тогда этот благосклонный взгляд на меня не будет особенно полезным, даже если бы я как, слепой нищий, написал бы о нем на куске картона и повесил бы на мою шею для того чтобы каждый мог прочитать.

Не должен ли был Кандинский иметь это в виду? Должен ли был Кандинский предположить, что же действительно произошло тогда когда я должен был прервать моё первое рабочее лето за 5 лет, покинуть место, которое я искал для мирной работы, и впоследствии вовсе не мог восстановить душевный покой, необходимый для работы. Потому что немцы не терпят евреев!

Возможно, ли для Кандинского мыслить так же как другие, а не как я? Но возможно ли для него разделять хотя бы единственную общую мысль с ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ СУЩЕСТВАМИ, которые способны нарушить мир, в котором я хочу работать? Это мысль, которую он может разделить с такими людьми? Может это быть правдой?

Мне кажется: Кандинский не мог бы разделять с ними даже такую вещь как геометрия! Это не его позиция или он не стоит там, где стою я!

Я спрашиваю: Почему люди судят о евреях по дельцам на черном рынке? Разве люди судят об арийцах по их наихудшим элементам? Почему об арийце судят по Гете, Шопенгауэре и так далее? Почему же люди не судят о евреях по Малеру, Альтенбергу, Шёнбергу и многим другим?

Почему, если у вас есть человеческие чувства, вы политик? Когда политик это тот, кто не должен принимать во внимание людей, но просто сосредоточить свое зрение на целях его партии?

То, что каждый еврей обнаружил своим крючковатым носом, это не только его собственная вина, но также вина всех этих с крючковатыми носами кто не случился быть здесь. Но если бы собрать вместе сотню арийских преступников, то все, что кто-либо мог бы прочесть по их носам – это их любовь к алкоголю, тогда как во всем остальном они бы считались уважаемыми людьми.

И вы присоединяетесь к вещам такого рода и «отвергаете меня как еврея»? Неужели я когда-либо предлагал вам себя принять?

Вы полагаете что, такой как я, позволит себе быть отвергнутым? Вы думаете что человек, который знает свое значение, даст кому-либо право критиковать его, даже наиболее тривиальные качества? Кто бы это не был, кто мог бы иметь такое право? В каком отношении он был бы лучше?

Да, любой свободен критиковать меня за моей спиной, для этого полно места. Но если я услышу это, он заслуживает моей расплаты и я не уступлю ни пфеннига.

Как мог Кандинский поддержать оскорбляющих меня; как он мог ассоциировать себя с политиками, чья цель в исключения меня из моей естественной сферы деятельности? Как он мог устраниться от борьбы с взглядом на мир, чья цель – это Варфоломеевские ночи, в темноте которых никто не смог бы прочесть маленькую табличку, говорящую о том, что я – исключение!

Я, если бы у меня было какое-либо влияние в этом вопросе, ... ассоциировал бы себя с взглядом ... 2-3 Кандинских, которых мир порождает раз в столетие – я бы придерживался взгляда что только такое видение мира приемлемо для меня. И я бы оставил погромы другим – если бы я не мог сделать ничего чтобы остановить их. Вы назовете это прискорбным отдельным случаем, если я тоже задет результатами антисемитского движения. Но почему люди не видят плохого еврея как прискорбный отдельный случай, вместо того, что типично?

В небольшом кругу моих собственных учеников сразу после войны почти все арийцы не были на действующей службе, но заполучили себе тепленькие местечки. С другой стороны почти все евреи были на действующей службе, были ранены. Как быть с отдельными случаями здесь? Но это не отдельный случай, это не просто совпадение. Напротив, это все часть плана, по которому, не добившись уважения простым обычным путем, я должен идти длинным кружным путем через политику к соглашению.

Конечно, этим людям, для которых моя музыка и мои идеи были помехой, может быть, только приятно обнаружить еще один шанс на время избавиться от меня. Мой успех как артиста не волнует меня – вы знаете это. Но я не позволю себя оскорблять!

Что у меня общего с коммунизмом? Я не коммунист и никогда им не был! Что у меня общего с Сионскими мудрецами? Все что это значит для меня, это название сказки из Тысячи и Одной Ночи, но не то что хотя бы отдаленно заслуживает доверия. Не знал бы я обязательно сам что-нибудь о Сионских мудрецах? Или вы думаете, что я обязан моими открытиями, моим знаниям и мастерству, еврейским махинациям в высоких сферах? Или Эйнштейн обязан своими заданию от Сионских мудрецов? Я не понимаю этого. Это все не выдерживает серьёзного экзамена.

И не было ли у вас достаточно возможностей на войне, чтобы заметить, сколько официального вранья происходит, того, что весь официальный разговор – это ложь. Как наш мозг, в его попытке быть объективным, выключается навсегда при перспективе правды. Вы не знали это или забыли? Забыли ли вы также, какая катастрофа может быть спровоцирована потерей чувствительности? Вы не знаете, что в мирное время каждый, кто бы ужаснулся железнодорожной аварией, в которой 4 человека были убиты, во время войны может слышать о 100 000 погибших даже не пытаясь представить себе несчастье, боль, страх и последствия? И что были люди, которым было приятно читать о гибели как можно большего числа врагов – чем больше, тем лучше!

Я не пацифист; быть против войны бессмысленно, как быть против смерти. Обе неизбежны, обе только в очень слабой степени зависят от нас, и они среди методов регенерации человеческой расы которые изобретены не нами, но высшими силами. Тем же путем сдвиг в социальной структуре, который сейчас происходит, не должен возлагаться на счет какого-либо индивидуума. Это записано в звездах и это неизбежный процесс.

Средние классы были слишком нацелены на идеалы, они не были далее способны сражаться за что-либо и поэтому обездоленные, но сильные элементы поднимаются из низов человечества, чтобы генерировать другой сорт среднего класса, достойный для существования. Это тот, кто купит прекрасную книгу, напечатанную на плохой бумаге, и будет голодать. Так это должно быть и не наоборот – можно ли не увидеть это? И все это, то, что вы хотите предотвратить. И это то, за что вы хотите возложить ответственность на евреев? Я не понимаю это!

Все евреи – коммунисты? Вы знаете также хорошо, как и я, что это не так. Я нет, поскольку я знаю, что здесь недостаточно вещей, которых каждый хотел бы иметь, чтобы разделить всем поровну, но с трудом хватает лишь для десятой части. Чего здесь достаточно – так это несчастий, болезней, уродства, неэффективности и тому подобного. Далее также, поскольку я знаю, что субъективное чувство счастья не зависит от собственности – чувство счастья – это загадочное состояние, которое либо есть, либо нет. И в-третьих, потому что эта земля – это долина слез и не место для развлечений, потому что ... и не в плане Всевышнего обеспечивать всех одинаково хорошо (...)

Сегодня все, что кому-либо надо – это произнести какую-нибудь бессмыслицу на научно-журналистском жаргоне и умнейшие люди принимают это за откровение. Сионские мудрецы – конечно; это то самое имя для современных фильмов, научных работ, оперетт, кабаре, фактически всего, что в наше время приводит в движение интеллектуальный мир. Евреи занимаются бизнесом как дельцы. Но если они помеха их конкурентам – на них нападают, только не как на дельцов, а как на евреев. (...) Сегодня это раса; другой раз я не знаю что.

И Кандинский присоединяется к вещам такого сорта? Большие американские банки давали деньги на коммунизм, не отрицаю (этот) факт. (...)Троцкий и Ленин пролили реки крови (чего впрочем, не могла избежать ни одна революция в истории мира) чтобы превратить теорию (ложную, но которая, как и теории филантропов, которые привели к предыдущим революциям, была с хорошими намерениями) в реальность. Эта злодеяние должно быть проклято и будет наказано, и поэтому тот, кто сейчас направляет свою руку к таким вещам, не должен ошибаться на этот счет! Но будут ли люди лучше и счастливее, если сейчас с тем же фанатизмом и такими же потоками крови другие хотя и противоположные теории,… будут превращены в реальность. Но к чему ведет антисемитизм, если не актам насилия? Это так трудно себе представить?

Вы, возможно, были бы удовлетворены лишением евреев их гражданских прав. Затем, определенно, нужно избавиться от Эйнштейна, Малера, меня и многих других. Но одно определенно – вы не будете способны истребить те гораздо более сильные элементы благодаря стойкости, которых еврейство сохранило себя без помощи против всего человечества в течение ХХ веков. Потому что мы, очевидно, так устроены чтобы выполнить миссию, которую их Б-г возложил на нас: выжить в изгнании, неиспорченными и несломленными пока не придет час спасения!

Антисемиты, в конце концов, пытаются переделать мир не с большей проницательностью и с таким же малым пониманием как коммунисты. Хорошие люди – утописты и плохие люди – дельцы.

Я должен заканчивать, поскольку мои глаза болят от всего этого печатания... Я должен был оставить это несколько дней назад, и сейчас вижу, что морально и тактически говоря, я совершил очень большую ошибку. Я спорил! Я защищал позицию! Я забыл, что это не вопрос правильного и неправильного, правды или неправды, понимания или слепоты, но силы; и в таких вопросах каждый кажется слепым, слепым в ненависти как в любви. Я забыл, нет смысла спорить, поскольку конечно я не буду выслушан; поскольку здесь нет желания понять, но только одно – не слышать, что говорит другой.

Если вы прочтете то, что я написал, я прошу, чтобы вы не посылали мне свои возражения. Не совершайте ту же ошибку, которую сделал я. Я пытаюсь предотвратить вас от этого, говоря вам – я не пойму вас, я не могу понять вас. Возможно, несколько дней я надеялся, что мои аргументы могут произвести некоторое впечатление на вас. Сегодня я больше не верю в это и чувствую, что это было бы ниже моего достоинства – почти как говорить что-либо в защиту моей позиции.

Я хотел ответить на ваше письмо, поскольку я хотел показать вам, что для меня, даже в его новом обличье Кандинский остается здесь и что я не потерял уважение, которое у меня когда-то было к нему. И если вы возьмете на себя передать привет от меня, моему бывшему другу Кандинскому, я бы очень хотел поручить вам для передачи мои самые теплые (пожелания)…

До следующей, нейтральной «пробной» открытки от Кандинского в 1928 году прошло 6 лет. Шёнберг не ответил.

Ницшеанские взгляды Кандинского не сделали его «своим» в гитлеровской Германии. Нацисты закрывают Баухауз, его полотна либо выбрасывают из музеев, либо вместе с работами других крупнейших художников-модернистов демонстрируются на гитлеровской выставке «Дегенеративного искусства» как пример упадка и разложения. После знаменитой речи Гитлера, где тот сказал, что современное искусство – это искусство либо сумасшедших, либо преступников, Кандинский с женой эмигрирует во Францию. «Для него это было невероятно больно, ведь вся его жизнь в искусстве была связана с Германией», – считает Нина. В своем раннем письме Габриеле Мюнтер Кандинский писал: «Я не патриот... Я только наполовину русский... По воспитанию – я наполовину немец ... Как художник я привязан к Германии, и все немецкое, немецкие древности значат для меня больше, чем для многих немцев». Из Франции он пишет своему бывшему другу. Это письмо усталого, озабоченного но гордого человека. Лишь сейчас оказавшись в положении беженца, он в какой-то мере ближе к пониманию Шёнберга, лишь в какой-то мере...

Дорогой мистер Шёнберг, я был очень счастлив, получить от вас несколько строчек через Mr. Danz. ...Он также дал мне свою книгу «Заратустра», с которой я немного знаком ... (Еще бы!) Моя жена и я скоро уже 3 года в Париже, где мы надеялись найти относительное спокойствие...: пару раз мы спрашивали себя «не паковать ли наши чемоданы снова» Что касается меня, то я уже паковал их 3 раза... После прибытия сюда у меня было удивительное чувство свободы.

…Помните ли вы, дорогой мистер Шёнберг, как мы встретились... И позднее лето в Murnau? Все наши современники по этому времени вздыхают глубоко, когда они вспоминают эту исчезнувшую эпоху и говорят: «Это было прекрасное время». И оно действительно было прекрасно, более чем прекрасно. Как восхитительно жизнь пульсировала тогда, каких быстрых духовных триумфов мы ожидали. Даже сейчас я жду их и наиболее полной уверенностью. Но я знаю, что потребуется долгое, долгое время. Отчет, который вы запросили, стал длинным и детальным. Я буду ждать от вас «ответной любезности». А пока мои наилучшие пожелания также и вашей жене...

П.С. Да было бы мило приехать в Америку, даже если только на время. Я планировал это годами. Но даже помимо не столь несущественных расходов всегда есть всякого рода препятствия до сих пор. В течение первых лет после эмиграции, я вообще не хотел покидать Париж, чтобы как можно полнее насладится наконец пришедшей свободой работать. Но мечта однажды увидеть Америку останется. Кандинский.

Америку Василий Васильевич Кандинский так и не увидел. Он умер 13 декабря 1944 года, во Франции, оккупированной нацистами.

Альма Малер называет носителей взглядов, выражаемых Кандинским, «арийцами». Эта культурная традиция, восходящая к Рихарду Вагнеру, которая у Кандинского была всего лишь теоретической позицией, развита Розенбергом и в конце концов стала программой действия у Гитлера... Наверняка, Кандинский никогда не считал себя антисемитом – ведь он интеллигентный человек и о черносотенцах знает не понаслышке, но его убеждения повлияли, например, на формирование взглядов известного «расового философа» Митриновича, считавшего, что только арийцы (после Второй мировой войны представленные только Америкой и Россией) компетентны в установлении мирового порядка. Живопись Кандинского в огромной степени связана с его увлечением теософской и антропософскими сочинениями Елены Блаватской и Рудольфа Штайнера, отголоски которых могут быть найдены в работе Кандинского «О духовном в искусстве» (1912). Хотя взгляды Штайнера на расы и этнические группы многими критиками рассматриваются как расистские, он сам искренне верил, что человек не должен иметь расовых предубеждений и подчеркивал, что к индивидууму нельзя относиться в основе его расовой, этнической или другой групповой принадлежности, поскольку человечество состоит из отдельных людей и влияние расового, этнического или национального минимально по сравнению с индивидуальными различиями. «Любая расовая предубежденность мешает мне взглянуть в человеческую душу». Штайнер написал серию статей, в которых он атаковал антисемитизм своего времени. Я не думаю, что Кандинский был бытовым антисемитом, но его образ мысли созвучен подходу сознательных антисемитов Вагнера, Форда, Розенберга, Розанова которые общались и дружили с евреями, при том считая еврейское влияние на цивилизацию негативным и активно боровшихся с еврейским засильем. Вера в мировой еврейский заговор Кандинского сближает его с Достоевским, у которого это парадоксальным образом сочетается с восхищением перед упорной еврейской религиозностью. Кандинский не против евреев как народа, в той степени, в которой тот или иной еврей диссоциирует себя от еврейской «толпы», но для него очевидна зловещая, деструктивная роль еврейства в истории. Он искренне не понимает, почему его гениальный друг, один из счастливых избранников, уже давно принадлежащий всему человечеству, давно поднявшийся над национальной ограниченностью и порвавший всякие невольные или сознательные связи с мировым заговором еврейства, вдруг впал в национальную паранойю. Сознание Кандинского не приемлет этого. Говорить не о чем. Того, что произошло с его другом Кандинский так никогда и не понял. Или не принял.

В январе 1923 Шёнберг публикует «Метод композиции с 12 соотнесёнными между собой тонами», революционизировавший традиционную концепцию гармонии. В 1933 нацисты исключают его из Академии. Он уезжает во Францию, где в том же году возвращается в иудаизм. Официальными свидетелями во время церемонии в синагоге были Марк Шагал и зять Альберта Эйнштейна. Сразу после завершения либретто оперы Моше и Аарон Шёнберг эмигрирует в США. Там он читает лекции в Университете Чикаго и Южной Калифорнии, становится профессором, американским гражданином.

После восьмилетнего периода работы профессором композиции Калифорнийского университета, в возрасте 70 лет, он был отправлен на пенсию с мизерным содержанием. На эти деньги было невозможно содержать семью с тремя несовершеннолетними детьми. Не дали результата его обращения к официальным лицам и в благотворительные фонды о материальной поддержке, которая позволила бы полностью посвятить себя творчеству. Чтобы выжить, Шёнбергу пришлось зарабатывать частными уроками, писать статьи и теоретические труды, искать любые формы заработка, даже будучи уже серьезно больным. В 75 лет Шёнбергу было присвоено звание почетного гражданина Вены – событие если не примирившее, то по крайней мере подведшее черту в его отношениях любви и ненависти с родным городом. В 1951, последнем году своей удивительной жизни, в возрасте 77 лет Шёнберг избран почетным президентом Израильской Академии Музыки в Иерусалиме…

На юбилейном концерте Израильского Филармонического Оркестра 26 декабря 2006 года Курт Мазур дирижировал исполнением 9-й симфонией Бетховена и Шёнберговской ораторией «Выживший из Варшавы». Закончить я хочу словами еще одного российского критика, Марины Черкашиной[8]:

Гении человечества проживают свои жизни среди нас, землян, подобно инопланетянам. Их ведут иные, неведомые нам цели. <…>…Каждая такая история поражает неповторимостью единичной судьбы пришельца из высших миров, дарованного человечеству во спасение от угрозы духовного обнищания. Одним из таких загадочных пришельцев был Арнольд Шёнберг – композитор, педагог, дирижер, художник и литератор, но, прежде всего первооткрыватель новых путей в искусстве звуков… который во всем, чего бы ни касался, вел свою особую, неповторимую и единственную беседу с Богом…

Я не ставил перед собой задачу и более или менее полного обзора биографий и творческого пути моих героев – это и невозможно в рамках журнальной публикации – слишком сложна и богата событиями их жизнь. Я попытался рассказать лишь об одной, по моему мнению, важной теме их жизни. Кандинский не мог быть другим – и остался собой. Шёнберг попытался стать другим – но вернулся к себе. Все произведения Шенберга, созданные в последний период его удивительной жизни, связаны с библейской и еврейской темой: оратории «Лестница Иакова» и «Современный псалом» на его собственный текст, и другое. Основная коллизия творческой биографии Шёнберга – трагедия непонимания – находит наиболее полное выражение в самом фундаментальном из сочинений, опере «Моше и Аарон» создававшемся в течение более чем двух последних десятилетий его жизни и, по мнению некоторых критиков, являющимся её итогом и осмыслением.

[1] Auner J., “A Schoenberg Reader: Documents of a Life” (Yale University Press). 2003.

[2] Patner A. “A Legendary Encounter. Plumbing the Brief, Brilliant Friendship of Arnold Schoenberg

[3] Хмара О. «Живопись на два голоса. Арнольд Шёнберг и Василий Кандинский в Третьяковской галерее». Weekend, № 220.

[4] Ютосов А. «Живопись для гибкости пальцев», Культура № 3 (7310) 17-23 января 2002 г.

[5] Манн Т. «История "Доктора Фаустуса". Роман одного романа» Собрание сочинений. Том девятый. ГИХЛ, М., 1960. Пер. с немецкого С. Апта.

[6] Любищев А.А. «Франц Верфель. Сорок дней Муса Дага», В книге: «Расцвет и упадок цивилизаций». Сп-Б., Алетейа. 2008.

[7] Tugendhaft А. Schoenberg’ Moses und Aron. http://humanities.uchicago.edu/journals/jsjournal/tugendhaft.html

[8] Черкашина М. "Земные Странствования Инопланетянина Арнольда Шёнберга". Зеркало недели. 16 февраля, 2002.


	Номер 2(3) - февраль 2010
Давид Бен-Гершон (Черногуз)