Памяти Бориса Рыжего

(8 сентября 1974-7 мая 2001)

Творчество Бориса Рыжего – одна из самых ярких страниц русской поэзии на рубеже веков, явление самóй Поэзии вопреки столь распространённым нынче её оплакиваниям. Есть встреча и Встреча. Первая моя встреча с ним состоялась тринадцать лет назад на страницах «Звезды» – от неё осталось: «Я жил тут, пользуясь свободами на смерть, на осень и на слёзы». Были и другие – до и после того, как он ушёл, оставив записку c последними в ней словами: «Я всех любил. Без дураков». А Встреча – пару лет назад, когда я провёл несколько месяцев с его книгой «Оправдание жизни». Некоторые блики этой Встречи сложились в цикл стихотворений.

Борис Рыжий

1.

В дом заходя, где нет ни стен, ни крыши –

один шесток для грустного сверчка

да звёзды в тишине, – споткнувшись на пороге,

хозяев окликаешь, но ни звука тебе в ответ.

Печаль колышется, как на окошке штора.

Сверчок, ночной росы набравши в рот,

молчит. Лишь бродят неприкаянные тени

растаявших теней коротких лет.

Протянешь руку – тень её пропустит

сквозь бестелесность тела, будто нож

по рукоять – в распахнутое горло,

и пальцами упрёшься в яркий свет,

строкой стиха плеснёшь на боль ожога,

прильнёшь к шестку спины тугой струной,

раскинешь рук томящиеся крылья

и отразишься в темноте прозрачной

звенящим на семи стихах крестом.

2.

Тот с крестом, да безбожник.

Этот свят без креста,

как счастливый острожник,

как небес чистота.

Жизни боль неземная –

от неё не уйти,

разве только благая

встанет Cмерть на пути,

словно Летнего сада

белый мрамор весной

за решеткой ограды

повстречался с Невой –

– и не наговориться,

и темнеет слюда,

и возносятся лица,

что слизнула вода.

3.

Спасибо за ... За всё благодарю –

за малое, великое и просто

за привкус жизни в вечере погоста,

за привкус смерти, вылитый в зарю,

за свет любви в растерянном грехе,

за тень греха в любви высокой муке,

за встречу с жизнью в алтаре разлуки.

...Осколок льда качается в стихе.

4.

А жизни больше, может быть, на дне,

где истина растворена в вине

и на просвет стакана не видна,

как миру моя смертная вина

за эту жизнь с её глухой тоской

и домовинной струганной доской

в конце, и неизбежностью конца,

записанной на бересте лица,

и где без экивоков говорит

распивший с нами на троих Аид

о жизни, о любви, о Боговой душе,

ко мне щекой прильнувшем малыше –

он на меня восторженно глядит,

и я его люблю, он мне простит,

какого был, такого и любя,

что я его оставил без себя.

5.

Не торопись, постой.

А в судьи призови

поэзию – настой

на смерти и любви.

Кому тебя судить?

Она одна – судья.

Натянутая нить,

две чаши бытия.

Любовь глядит в глаза,

воркует ни о чём.

А шёпот Смерти – за

расправленным плечом.

И жизнь летит строкой,

и миг вмещает век,

и тает под рукой

дыхание, как снег.

6.

Во время, что наутро – óно,

он уже небо обнимал.

Не знаю, знал ли он Вийона,

но, если и не знал, то знал.

Метафора на землю встала

и красно слово ни при чём.

Поэт, как строчка нагадала,

от жажды умер над ручьём.

7.

Чёрной бабочкой – к шее петля.

Дух отбросил ненужное тело:

духу – вечность, а телу – земля.

Время треснуло. Жизнь отлетела.

Дождь по карнизу – майская гроза

смывает накипь с дымного Урала.

Таращатся в окно берёз глаза,

а листьев губы шепчут: «Мало, мало...»

Белой бабочкой вьётся душа

над оборванной трещиной строчкой

словно облаки слов вороша,

чтобы строчка закончилась точкой.

Посмертных книг живые голоса.

Он сделал всё, что жизнь ему сказала.

Ушла душа в небесные леса.

И всё-таки, как мало ... мало ... мало ...