Номер 9(10) - сентябрь 2010
Александр Баршай

Александр Баршай Дело жизни Рудольфа Баршая

Приложение: Семейные хроники

В маленьком, не помеченном даже на карте, швейцарском городке Рамлинсбург вот уже почти 30 лет живет легендарный дирижер и альтист, создатель не менее легендарного Московского камерного оркестра Рудольф Борисович Баршай. Недавно судьба и дальние родственные связи свели меня со знаменитым Маэстро.

1.

…Из Цюриха едем в сторону Базеля. Проезжаем небольшой город Листаль – центр кантона Базель-Ланд – живописный, как все живописно в Швейцарии – домики с красночерепичными крышами на склонах зеленых гор, синие вагончики железной дороги, непонятно как проложенной среди альпийских гор. После третьего светофора сворачиваем, как и объяснил нам сын Рудольфа Борисовича Владимир, направо. Еще немало петляем по шоссе, пока, наконец, замечаем скромный дорожный указатель: «Ramlinsburg». Слава Богу – доехали! Теперь надо еще найти нужную улицу и нужный дом. Но как их отыскать, если улицы круто взбираются по холмам, а дома – каждый в особинку – забрались еще выше и скрылись за яркой зеленью деревьев и цветов?! Крутимся, плутаем по городку, наконец, находим улицу Hombergstrasse, а вот искомого дома обнаружить никак не удается. Приходится звонить по телефону хозяевам и уточнять. «Так вы же стоите под нашим домом! – отвечает Лена, жена Рудольфа Борисовича. – Вернитесь чуть назад, за собакой, которая мимо вас прошла, а я выйду вас встречать». Возвращаемся назад, за собакой, которой уже и след простыл, но видим на взгорке у светлого дома женщину в ярких брюках. Она приветствует нас и решительно приглашает следовать за ней наверх, к дому. Это и есть Елена Баршай-Раскова, талантливая органистка и клавесинистка, работавшая с Рудольфом Баршаем еще в его Московском камерном оркестре и уехавшая из СССР вслед за мужем в 1979 году.

Поднимаемся на второй этаж просторного и – сразу видно – добротного дома и попадаем в широченную, залитую светом гостиную с огромным концертным роялем посередине. Одна стена залы – стеклянная, она выходит на зеленый склон горы, на уходящие вдаль и вниз холмы, яркие черепичные крыши, утопающие в зелени и цветах.

– Рудик, гости приехали, они уже здесь, встречай их! – торжественно объявляет Елена, и, оторвавшись от телевизора, где идет старый советский фильм «Пираты ХХ века», с диванчика медленно встает невысокий пожилой человек, в кепке, надвинутой на лоб, в простой клетчатой рубашке и легких брюках с подтяжками.

– Здравствуйте, здравствуйте! С приездом! Рад вас видеть, – говорит, улыбаясь, Рудольф Баршай и добавляет, чуть смущенно, – извините, не мог вас встретить сам, недавно ногу сломал, вот вновь учусь ходить…

Усаживаюсь рядом с ним на диванчике и показываю свою газетную статью «Баршай, Габай, Мартинсон». В ней рассказывается о нашей близкой и дальней родне, живущей в разных странах мира, говорится, естественно, и о Рудольфе Баршае, о его сыновьях – японском – Саше-Такеши и «таиландском» – Володе-Вальтере. Статья эта обошла Интернет, печаталась во многих газетах. Но странно, что ее не видел Рудольф Борисович. Он с некоторым волнением глядит на статью, на снимки, помещенные в ней, и пускается в матримониальные воспоминания, которые, как ни крути, тесно связаны с музыкальными.

Взглянув на фотографию Сергея Мартинсона, своего бывшего тестя, РБ замечает:

Я был свидетелем того, как где бы он ни появлялся – в парке, на улице, в магазине – его тут же окружала стайка девушек, которые просили автографы – он же был невероятно популярен. Вообще, необыкновенный был человек…

И тут же – прыжок через три поколения, к правнуку Сергея Мартинсона:

А вы не видели внука моего, Бени, сына Володи? Он на днях приезжал к нам сюда. Какой парень! Красавец! Уже выше Володи. Он ведь спортсмен, чемпион Калифорнии по плаванию среди юношей! И потом он футбольная звезда. Его даже приняли в какой-то особый университет и освободили от платы за учебу, лишь бы он за их команду играл, не уходил! Какой приятный, умный – толковый парень!..

И вновь перемена интонации. От явно горделивой, восторженной – к ироничной, шутливой:

Володя недавно вновь женился – на девушке из Лаоса Пэт, вы ее видели. Он пошел по стопам своего отца. Я ведь тоже женился на японке в свое время. И у меня есть сын – Саша, по-японски Такеши. Какой мальчик! Он врач очень высокой квалификации, уролог. Делает операции чрезвычайно сложные. У него у самого уже двое детей.

– А Саша носит фамилию матери, он не Баршай?

Да, матери. Я пытался дать ему свою фамилию. Обращался в японское правительство, мне посол Японии в СССР – мы дружили с ним – посоветовал лучших адвокатов, это стоило огромных денег, но ничего не помогло. Японское правительство мне ответило, что поскольку сын родился в Японии, то должен оставаться японцем, должен носить фамилию матери и не имеет права эту фамилию менять, кроме того, он должен отслужить в японской армии. Так что ничего не вышло, к сожалению.

– Жена рожала его в Японии?

Да. А её не пускали ко мне, в Советский Союз, но уже не японцы, а наши, так сказать, советские. Она была на девятом месяце. И уже собралась лететь, вроде разрешили. Она хотела по туристской визе приехать. И послала мне телеграмму, мол, лечу, как туристка. А я подумал: «Ну, дурочка, зачем же ты пишешь это, они же здесь все читают!». Все-таки, в назначенный день собрался, отменил репетицию и поехал в аэропорт встречать ее. Самолет-то из Японии благополучно прилетел, а моей Тэруки в нем не было. И только на следующий день утром получаю телеграмму от нее: «Не пустили в самолет. Спроси, почему так жестоко?!». Через пару недель она родила. Мальчика. И лишь через год с лишним ей с сыном разрешили приехать в Москву.

Но и после всего этого безобразия, какое издевательство было над ней там, в Советском союзе, когда мы жили с ней в Москве! Это целая эпопея! Ей не давали жизни. За ней следили. Куда бы я ни ехал на гастроли, ей – как иностранке не разрешали ехать со мной. Или, скажем, хочу снять дачу. Перед этим я должен в милиции взять разрешение на жену. Прихожу, чин говорит: «Минуточку!», выходит в другую комнату, там карты висят всякие, схемы. Он возвращается и объявляет: «Нет, туда нельзя иностранцам!». «А куда можно, вы скажите?». «Нет, этого я вам сказать не могу, вы выберите место, приходите к нам, мы скажем – можно или нельзя». Ну, форменное издевательство! А какая слежка была за ней! Однажды я с оркестром своим, камерным поехал в Ленинград на концерт. И она со мной, естественно. Ну, остановились мы в гостинице ленинградской, все хорошо, принимают нас прекрасно. Утром занимаюсь с оркестром, вдруг она прибегает на репетицию, вся в слезах, рыдает. «Что такое, что случилось, Тэруко, почему ты плачешь?». «Меня выгнали из гостиницы. Сказали, что здесь нельзя иностранцам жить. «Уходите! Уходите немедленно!» Просто выгнали и все. Не дали даже собраться». Я прервал репетицию, поехал в гостиницу, не стал ничего выяснять, переехали в другую – гостиницу «Октябрьскую», что у Московского вокзала. И таких вещей было сколько угодно...

В связи с этим вспоминаю эпопею со Святославом Рихтером. Рихтер показал себя таким замечательным другом в этой истории. Его в первый раз пригласили в Японию играть. А это был такой момент, когда мы очень сблизились, сдружились с ним, поскольку у него в это время случился какой-то кризис в отношениях с Гербертом фон Караяном. И после этого Рихтер в каком-то интервью сделал заявление, что теперь он играет только с двумя дирижерами – Бриттеном и Баршаем. Только с ними. И когда его японцы пригласили, он сказал: «Хорошо, я буду сольные концерты играть, а симфонические – только если поедет Баршай». Он уже понимал, что меня не пускают никуда. Ох, какая тут история началась, какая история! Я, значит, прихожу к Фурцевой, министру культуры. Она отсылает меня к своему заместителю – он, мол, этими делами занимается – внешними сношениями. Прихожу к нему, а он мне так тихонько: «Невозможно! Это невозможно!». Я говорю: «Как же так, она же японка, и ей нельзя со мной в Японию ехать? Ее не пустят в Японию?». Он говорит: «Пустить-то ее туда пустят, она поедет с вами, а вот обратно в Советский Союз ее уже вряд ли впустят, ей придется остаться там, и вы ничего сделать не сможете, и мы вам не сможем ничем помочь…». Откровенно так.

Словом, ничего у нас с Рихтером не получилось в тот раз. Из-за жены-японки я стал неблагонадежным гражданином для советской власти.

Р. Баршай и С. Рихтер

Да, кто бы мог выдержать откровенное издевательство власти над человеческим достоинством, над элементарными и естественными потребностями человека. И Тэруки не смогла свыкнуться с той сумасшедшей жизнью, пусть даже и рядом с любимым человеком, отцом ее ребенка. В 1974 году вместе с шестилетним Сашей-Такеши она вернулась в Японию и больше уже никогда не была в СССР.

Не смог выдержать этого безумия и Рудольф Баршай. Через три года и он вынужден был покинуть свою родину. И это тоже была целая эпопея. Снова в его жизни возникла романтическая история, и вновь это сильно не понравилось властям. И она, как могла (а могла она крепко), отравляла существование выдающегося музыканта и молодой, талантливой органистки и клавесинистки Елены Расковой. Именно Лена стала героиней последнего романа Рудольфа Баршая. Именно с ней он хотел уехать на Запад, устав от издевающихся над ним бюрократов. Но не тут-то было! Рассказывает Рудольф Борисович:

Я получил приглашение из Израиля и подал заявление на отъезд. А Лену не пускают со мной ни в какую. Мы и так, и эдак – ей категорически запрещают выезд, хотя мы с ней живем вместе уже больше года, мы муж и жена фактически, хотя и без бумаги с печатью. Но вот для лицемерной власти комуняк это была главная зацепка. Не потому, конечно, что они так радели о нравственности, а потому, что печать для них – удобнейший инструмент иезуитских пыток.

У меня был большой приятель, прекрасный философ Борис Грушин, к сожалению, ныне покойный. И вот когда меня не пускали, он предложил созвать совещание, провести такой «мозговой штурм» по поводу моей ситуации. Собрались у него дома люди, заинтересованные в том, чтобы мне помочь, толковые, умные люди, его друзья, в том числе писатель Александр Зиновьев, к тому времени уже получивший разрешение на выезд из СССР. И вот совет решил, что я до отъезда не должен расписываться с Леной ни в коем случае, а ехать один, ибо еще свежа была история Валерия Панова (Шульмана), замечательного танцовщика Кировского театра. Ведь его два года мучили, в тюрьму сажали, за то, что он хотел уехать в Израиль. И не пускали его, представляя дело так, будто жена его не может ехать с ним из-за того, что ее больная мать не дает ей разрешение на выезд. Запугали ее, надавили, как это обычно делалось. Поэтому наш совет постановил, что я должен ехать один, и уже оттуда бороться за выезд Лены. Иначе неизвестно, что произойдет, можно еще десять лет здесь просидеть.

Короче говоря, мне пришлось уехать одному. И практически с первого дня моей жизни на Западе началась борьба за то, чтобы Лену выпустили из Советского Союза. Но кто мне помог по настоящему – это Голда Меир. Ох, какой это замечательный человек был! Невероятно! Однажды она пришла ко мне на концерт в Тель-Авиве и после окончания поднялась на сцену. Поздравить. Обняла меня прямо на сцене. И говорит по-русски: «Господин Баршай, почему вы такой грустный?». Я говорю: «Мою жену не выпускают из СССР». «Ой, как же это?». А она уже слышала, что мы хлопотали, посылали всякие прошения, обращения, ничего не помогает. «Что вы делаете завтра в 12 часов?» спрашивает. «Завтра у меня свободный день». «Приходите ко мне в офис, я буду вас ждать». Я пришел назавтра ровно в 12. Она говорит: «Садитесь, рассказывайте». Я рассказал. Голда подумала немного и говорит: «Так, а если я поговорю с Айзиком Стерном, и мы напишем письмо советскому правительству от имени самых выдающихся артистов мира?». Я сказал ей сразу: «Нет, артисты для них – не авторитет. Они не будут реагировать». «А кто – авторитет?». «Король или, по крайней мере, премьер-министр какой-нибудь страны». «Да?» И сразу же: «Вилли Брандт годится?». Я говорю: «Лучший адресат для этого дела трудно придумать!». Она берет телефон – тут же, прямо при мне набирает номер: «Алло, Вилли? Здравствуй, Вилли, дорогой, это я, Голда. Как у вас там дела?». По-немецки говорит с ним. «Вилли, вот здесь у нашего известного дирижера трудности его жену не выпускают из СССР, надо что-то сделать». И потом слышу: «Что? О, Вилли, узнаю, узнаю тебя, мой Вилли! Хорошо, хорошо, я все ему передам…». А я как раз должен был на днях ехать в Штутгарт. Я там работал в оркестре Южногерманского радио «Зюйддойче рундфунк». Голда говорит: «Он сказал – как только дирижер приедет в Штутгарт – пусть сразу мне позвонит. Вот, дал два телефона надо сразу же позвонить ему. И, наверное, он попросит, чтобы Вы приехали к нему в Бонн и подробно рассказали свою историю».

Так все и было. Мне тут же интендант Радио дал свою машину, и меня отвезли в Бонн, к бывшему канцлеру ФРГ Вилли Брандту. Я ему все рассказал. Он внимательно меня выслушал и сказал: «Я постараюсь сделать все возможное, чтобы Вам помочь. Буду говорить на самом высоком уровне». И потом я регулярно – через два-три дня получал от него письма, в которых он информировал меня о том, как продвигается дело. Ну, как говорится, ждем. А я в это время курсировал между Тель-Авивом, где у меня были концерты, и Штутгартом. И вот однажды меня в гостинице ждет очередное письмо от Вилли Брандта. И с первых же строчек я чувствую какой-то неприятный холодок. И дальше я понимаю, в чем дело. Он пишет очень сухо: «Я предпринял все возможные шаги, как и обещал. И был заверен высшими руководителями СССР, что гражданка Раскова Елена может в любой момент покинуть Советский Союз, но она не хочет ехать из-за престарелой мамы». Вот так! Я тут же звоню в Москву и рассказываю Лене о содержании письма, о том, кто такой Вилли Брандт, и прямо спрашиваю ее, так ли это?». «Нет, конечно, отвечает Лена, это не так. Мама не возражает против моего отъезда, она очень положительно относится к нашему союзу. Вас обманывают, они просто не хотят выпускать меня!». Я тотчас же пошел к интенданту Радио, был такой доктор Бауш, замечательный человек, близкий друг Аденауэра. Я ему все рассказываю, показываю письмо В. Брандта. Он говорит? «Дас гибт эс нихт! Это неправда! Этого не может быть!». Я говорю: «Я только что с ней разговаривал по телефону». Он покачал головой: «Ай-яй-яй! Вы должны об этом написать Вилли Брандту. Немедленно!» «Хорошо. Я напишу все это, как я понимаю, по-русски, а потом переведу вам». Я написал так: «Глубокоуважаемый и дорогой Вилли Брандт! Я ни в коем случае не хочу Вам этого говорить, но, получив Ваше письмо, решил, что истина дороже, и поэтому говорю Вам, дорогой Вилли: Вас обманули. Я только что говорил по телефону с Еленой, она хочет ехать, мать ее не возражает, Раскову попросту не пускают власти». Вижу, доктор Бауш страшно возбужден, сердится, что-то кричит. Но письмо мое он все-таки передал. А что там было дальше, я точно не знаю. Позже мне рассказывали, что, по-видимому, Вилли Брандт позвонил по прямому телефону Брежневу – а это все-таки форс-мажор, ситуация не обычная – и сказал Леониду Ильичу все, что он думает по этому поводу. Короче говоря, вскоре поехал я на очередные выступления в Тель-Авив, а утром мне в гостиницу приходит телеграмма из Москвы, от Елены: «Виза получена. Вылетаю такого-то в Вену». Все-таки мы победили, хотя на это ушло два года жизни!

Нехемия Леванон – он, по-моему, был заместителем министра иностранных дел Израиля и подчинялся непосредственно Голде Меир, такой милый человек, чудесно ко мне относился, – сказал мне: «Обязательно поезжайте в Вену встречать жену». Я, конечно, полетел, и там была такая встреча торжественная. Привез ее в Тель-Авив, и в Израиле был очень теплый прием. А когда вернулся в Штутгарт, меня ждало письмо от Вилли Брандта: «Уважаемый маэстро Баршай и уважаемая фрау Баршай! Рад приветствовать вас на земле свободной Германии, желаю вам счастливой жизни и творчества на нашей свободной земле!».

Справедливости ради, должен сказать, что борьба за выезд Елены велась и там, в Москве. Горячее участие в этом деле принял Дмитрий Дмитриевич Шостакович, который был моим учителем, кроме всего прочего. Как-то я был у него дома и рассказал ему эту историю. Он говорит жене: «Подумай, какое несчастье!» и, обращаясь ко мне: «Я запишусь на прием к Косыгину. «Пойду-пойду к Косыгину, пойду!». А на следующий день мне звонит жена Шостаковича и говорит: «Какая беда случилась! На завтра Дмитрий Дмитриевич записан на прием к Косыгину. А сегодня утром он гулял по парку на даче в Жуковке, упал и сломал ногу. Сейчас лежит в больнице. Естественно, не сможет пойти к Косыгину».

 Но что сделал этот удивительный человек!? Он позвонил оттуда, из больницы Хачатуряну и сказал ему: «Арам, я знаю, что ты лично знаком и даже дружишь с Андроповым. Так вот, у меня к тебе просьба. Ты как можно быстрей подъезжай ко мне в больницу, я написал тут одно письмо на имя Андропова, я уверен, что ты тоже согласишься подписаться под этим письмом». Потом мне Дмитрий Дмитриевич рассказал, что как только он Хачатуряну сообщил обо мне, тот сразу закричал: «Так это же великий дирижер!». «Ну, вот, тем более. Значит, ты точно подпишешься. В общем, вот тебе это письмо, подпиши сам и поезжай дай подписать Хренникову. И сразу же передай наше письмо в руки Андропову – не через секретаря, не по почте, а только лично в руки. Обещаешь мне?» Тот говорит: «Да-а!».

И потом так получилось, совпадение такое. Я должен был лететь в Армению, дирижировать ереванским симфоническим оркестром. Меня пригласил главный дирижер оркестра Вартанян сын большого московского начальника из Комитета по делам искусств. Приезжаю я в Ереван, меня встречают по-царски, то есть, с кавказской широтой и гостеприимством. Устроили торжественный обед в ресторане на открытом воздухе, в парке, где-то за городом. С соседних столиков посыпались к нам бутылки с вином и коньяком. Слышим восторженный шепот: «Это Вартанян – ученик Караяна, и его гость – дирижер из Москвы». Публика, конечно, немного преувеличила – Вартанян не был учеником Герберта фон Караяна, просто побывал однажды на семинаре великого дирижера. Но не важно. Продирижировал я оркестром, уж не знаю, как дирижировал после таких возлияний. А утром в гостиницу на мое имя пришла телеграмма от Хачатуряна: «Ваша просьба удовлетворена!».

Но, увы, все наши мытарства продолжались: Лену все равно еще два года не выпускали, и мне пришлось уехать самому. Тем не менее, я не мог не восхищаться поступком Шостаковича, да и Хачатуряна тоже. Это были необыкновенные люди, подлинные интеллигенты и верные друзья-коллеги!..

Я меняю тему и решаюсь задать маэстро-родственнику вопрос, который давно не давал мне покоя:

– Рудольф Борисович, скажите, пожалуйста, я слышал, что ваша мама была казачка еврейского исповедания из станицы Лабинской Краснодарского края, вы ведь там родились, на Кубани?

Да, дед мой, мамин отец принял еврейство, он был из секты субботников. И поскольку он был атаманом Кубанского казачьего войска, главным генералом на Кубани, то склонил многих казаков принять еврейство. Его звали Давид Алексеев. Как мне рассказывали, он был набожный невероятно, строго соблюдал иудейские законы, кашрут. Не дай Бог, увидит где-то молоко рядом с мясом, он мог разнести всю кухню. Да, многие кубанцы, вояки были иудейской веры. Вот в эту войну, во Вторую мировую. Мой дядя Володя воевал, мамин брат, казацким был офицером.

– А как звали Вашу маму, и как Борис Владимирович с ней познакомился?

Маму звали Мария, Мария Давидовна Алексеева. Но потом, конечно, она стала Баршай, когда они поженились. Мой отец в те годы – еще НЭП не кончился был торговым агентом коммивояжером, он разъезжал по России и там, на Кубани встретился с Марией. Она была красавица, говорили, Мария самая красивая казачка на Кубани, она могла свести с ума кого угодно. Вот и отца моего свела с ума. Они поженились и стали там жить в Лабинской в одном из двух домов, которые были у бабушки моей вдовы атамана, она подарила его Марии. Но потом начались сталинские репрессии, и те, к примеру, у кого был собственный дом, вполне могли быть расстреляны либо прямой дорогой попасть в ГУЛаг. И нам пришлось бежать.

Папа в ночь, когда узнал, что расстреляли маминого кузена, велел всем тотчас собираться. И я отчетливо помню себя четырехлетним мальчиком, на рассвете, часа в четыре утра, сидящим на телеге в бабушкином платке, на груде узлов и чемоданов. Мы ехали сначала до железной дороги в Армавир, а потом попали в Среднюю Азию, в Узбекистан. Так папа, почти по Солженицыну, спас семью – и бабушку, и маму, и меня. Потому что местные чекисты преследовали неблагонадежных только по своему округу, а дальше розыск прекращался. Узбеки были к нам дружественны. Папа был главным бухгалтером в хлопковом совхозе, его всюду уважали. Но как только он встречал какого-нибудь знакомого — мы немедленно переезжали в другое место, в другой город или кишлак. Кончилось тем, что мы сели на пароход и через Каспийское море переплыли в Баку... В общем, детство у меня было живописное…

Р. Баршай и И. Менухин

2.

Еще о многом, разумеется, хотелось мне спросить Рудольфа Борисовича в тот день, но пора было и честь знать: дать отдохнуть хозяевам, да и нам нужно было спешить обратно в Цюрих, где нас ждали билеты в оперный театр – «Opernhaus Zurich» – на оперу Верди «Луиза Миллер».

Но, вернувшись домой, в Израиль, я позвонил Рудольфу Баршаю и задал ему еще несколько вопросов.

Александр Баршай: – Я вот забыл спросить Вас, Рудольф Борисович, Вы работаете сейчас над чем-то? Я видел у вас ноты, клавиры недописанные повсюду…

Рудольф Баршай: – Я все время работаю. Постоянно. В данный момент я завершаю работу над «Искусством фуги» Баха, делаю другую редакцию переложения для оркестра. У меня была первая редакция уже давно, но сейчас, я думаю, она будет гораздо совершеннее.

АБ: – «Искусство фуги» написано для фортепиано или для какого-то другого инструмента?

РБ: – Оно написано ни для какого инструмента. Там не указано, для какого инструмента или оркестра. Там даны четыре строки и все. А почему не указано? Да потому что Бах не успел закончить эту работу. Но это итог его жизни, всего его музыкального творчества. Бах работал над этим произведением 30 лет и умер, не завершив его. Там в нотных знаках зашифровано его имя – Бах, его нотограмма. Это как бы подпись под всей его жизнью.

АБ: – Это можно рассматривать, как учебное или, может быть, теоретическое сочинение?

РБ: – Ни в коем случае не учебное, скорее теоретическое, а еще точнее – супертворческое произведение. Почему оно называется «Искусство фуги»? Потому что в нем Бах собрал всевозможные методы и формы создания фуги и даже такие свои новые приемы, которые еще никогда не использовались. Это вершина творческой лаборатории композитора, его музыкального гения. Произведение невероятной силы и невероятной глубины! Многие выдающиеся музыканты считали и считают «Искусство фуги» лучшим произведением Иоганна Себастьяна Баха.

АБ: – Значит, вы исполняли первую свою редакцию переложения для оркестра? А с кем Вы ее играли?

РБ: – Я играл «Искусство фуги» со своим оркестром, с Московским камерным. Пришлось учиться игре на инструментах той эпохи. И музыканты прекрасно овладели ими.

Должен Вам сказать, что Дмитрий Дмитриевич Шостакович с большой теплотой, с огромным интересом отнесся к моей работе. Он так поощрял меня на это дело, что просто удивительно.

Р. Баршай и Д. Ойстрах

АБ: – А когда вы задумали, когда начали работу над переложением «Искусства фуги» для оркестра?

РБ: – Сейчас вам скажу, когда. Это было в 50-е годы. Вы знаете, была такая легендарная русская пианистка Мария Юдина. Однажды я стою с группой моих приятелей во дворе Московской консерватории, около памятника Чайковскому. Дверь открывается, выходит Юдина. А она ходила с палкой. Мария Вениаминовна оглядела всех внимательно и быстро направилась к нам, к нашей группе. Подошла ко мне, ткнула палкой меня в грудь и говорит: «Рудик! Вы знаете, что вы должны сделать? Это ваша обязанность, ваш долг, ваша миссия – инструментовать «Искусство фуги»! Повернулась и ушла.

Я пришел домой, открыл Баха и так увлекся этой фантастической, бездонной музыкой, что уже остановиться не мог и работаю над ней до сих пор!

Два человека помогали мне в моей работе над «Искусством фуги». Один из них – это Александр Локшин. Вы слышали, наверное, о нем. Это был гениальный композитор, в высшей степени образованный, очень тонкий и глубокий, замечательный человек. Надо вам дать почитать, что писала Юдина про него в письмах своих. Вот одно, я вам его процитирую:

«Теперь должна Вам сообщить нечто величественное, трагическое, радостное и до известной степени тайное. Слушайте: я написала письмецо – "профессионально-деловое" по одному вопросу в связи с Малером – Шуре Локшину, который его знает, как никто. В ответ он написал мне, что очень просит меня повидаться с ним. Я согласилась. Вчера он сыграл мне свой Реквием, который он писал много лет, вернее "подступал к нему" и бросал и, наконец, "одним духом" написал его два с половиной года тому назад. На полный текст такового, полнее Моцарта. Что я сказала ему, когда он кончил играть? – "Шура, я всегда знала, что вы гений".

Да, это так и это сильнее многих, из-за кого я "ломаю копья" и равно (теперь) только Шостаковичу (не последнему...) и Стравинскому. Сыграно это сочинение быть не может ни у нас, ни не у нас, что понятно... Это – как Бах, Моцарт, Малер, и эти двое. Он совершенно спокоен, зная, что это так и что оно не будет исполнено. Шостакович теперь просто боготворит его».

Так вот, я приходил к Локшину, показывал ему куски работы, он смотрел, что-то критиковал – «так не пойдет, это надо переделать», что-то принимал. Я уходил – переделывал, шел дальше, дня через два вновь приносил ему, он говорил: «О, это интересно, это, то, что надо!», и так я работал. Это было очень хорошее подспорье.

А второй человек, который очень поддержал меня в этой работе, был Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Это было уже ближе к завершению ее. Я тоже приносил ему отдельные фуги, он долго вглядывался в них, а потом говорил: «Так хорошо. Знайте, у Вас будет много критиков. Прошу Вас, никогда никого не слушайте, ничего не переделывайте, идите своим путем. У Вас будет много советчиков, но Вы доверяйте своему внутреннему чувству, все у Вас получается нормально»…

АБ: А сколько времени вы работали над первой редакцией «Искусства фуги» и когда вы сыграли ее впервые?

РБ: Я работал над ней двадцать лет. Впервые мы исполнили ее с моим оркестром в 70-е годы в Большом зале Московской консерватории. Шостакович был на премьере, пришел ко мне после концерта, долго тряс руку, а потом сказал: «Я уверен, что вы даже не понимаете, что вы сделали!». Так он сказал. Я был счастлив, конечно, что вы! Получить такую оценку от Шостаковича!..

АБ: А Локшин тоже слышал это исполнение «Искусства фуги»?

РБ: Да, он тоже слышал, и ему очень понравилось. Но он слышал не только это. Он успел услышать и свои собственные произведения в моем исполнении. Вот тот же гениальный «Реквием», о котором писала Юдина. Я сыграл «Реквием» в Париже и послал ему запись. Мы исполнили и его Одиннадцатую симфонию, которую он сочинил позже и посвятил мне. Она написана на стихи португальского поэта Луиса де Камоэнса. Он прислал мне ноты, все тексты, и мы сыграли ее именно в Португалии, с Лиссабонским симфоническим оркестром. А потом я послал ему эту запись в Москву.

На Западе изумительную музыку Локшина играют и ценят. А вот на родине исполняют редко и мало. В 2002 году, спустя 40 лет после создания «Реквиема», этот шедевр впервые прозвучал в Москве, в Большом зале консерватории. На вечере, посвященном памяти жертв ГУЛАГа я сыграл трагическую жемчужину Александра Локшина с Российским академическим симфоническим оркестром имени П. Чайковского. Считаю это исполнение одним из самых важных событий моей музыкальной биографии.

Между прочим, Локшин невольно дал толчок другой моей большой работе делу, которому я тоже отдал 20 лет жизни. Как-то Александр Лазаревич пригласил меня к себе и поставил пластинку с Десятой симфонией Густава Малера. Впечатление было огромным. Последнюю, неоконченную симфонию великого венца реконструировал по сохранившимся эскизам известный английский музыковед и композитор Деррик Кук.

А мысль сделать собственную версию окончания малеровского шедевра подал мне Шостакович. Когда я принес ему завершение последней фуги из «Искусства фуги», он мне сказал: «Есть еще одно сочинение, которое ждет, чтобы его завершили. Десятая Малера».

И первое, что я сделал, уехав за границу, стал искать манускрипт Десятой симфонии. Он обнаружился в Копенгагене у одного датского композитора, ученика Альбана Берга. Я на коленях умолял дать ее на несколько часов! Он отказывался: бесценная вещь, свадебный подарок его жены. Потом он пришел на концерт, где я исполнял Девятую симфонию Малера. На мое счастье, ему очень понравилось, и он согласился дать мне партитуру на одну ночь. Я поехал на радио, там сделали копию. Хотя мне не все нравится в редакции Деррика Кука, надо отдать ему должное: он проделал колоссальную работу, расшифровав записи Малера, иногда почти не читаемые. 18 лет я обдумывал свой вариант завершения, следуя заветам Шостаковича сочинять музыку в голове, а не за роялем и не за столом. И только когда партитура стала ясна, я приступил к записи и потратил на это еще два года. Она опубликована в венском издательстве “Universal”. Да, это была большая работа, ведь ни одна часть симфонии не была закончена, из четырех частей, лишь одна инструментована.

И вот так получилось, что крупнейший в мире специалист по Малеру, известный английский музыковед Джонатан Карр, пришел на ее премьеру во Франкфурте, и после концерта подошел ко мне и сказал: «Наконец-то мы имеем Десятую Малера!». Мы потом настолько подружились с Джонатаном, что он прислал мне в дар свою биографию Малера. Это было в 2001 году, зимой, я играл с молодежным оркестром “Junge Deutschе Philharmonie” . Этот оркестр, по моему мнению, лучший в Германии. Потрясающий коллектив молодых музыкантов студентов и недавних выпускников немецких консерваторий. Их туда принимают по конкурсу, и проходят лучшие из лучших. Феноменальный оркестр! Запись нашего концерта во Франкфурте пошла на пластинки и диски. А до этого я сыграл Десятую Малера в Ленинграде, то есть, в Петербурге с филармоническим оркестром.

АБ: Я знаю, что Вы входили в первый состав легендарного квартета имени Бородина. Может быть, поэтому Вы так любите делать переложения квартетной музыки в оркестровую?

РБ: Да, я много занимался квартетами, особенно написанными Шостаковичем. Я обработал для оркестра его Первый, Третий, Четвертый, Восьмой и Десятый квартеты, а также два квартета Бетховена, Первый квартет Чайковского, Второй – Бородина и квартет Равеля.

Тем не менее, из всего мною сделанного хотел бы выделить две наиболее крупные работы, на которые ушло последние полвека. Я могу вам сказать, что если я сделал что-то существенное, важное в своей жизни, то это Десятая симфония Малера и «Искусство фуги» Баха...

Иерусалим-Цюрих-Рамлинсбург

Май-август 2010 г.

Приложение

Семейные хроники

Александр Баршай

Баршай, Габай, Мартинсон...

1.

«Ох, и раскидала же судьба нашего брата по белу свету!»…

Фразу это дотоле для меня вполне отстраненную и абстрактную, я с некоторых пор воспринимаю уже как абсолютно конкретную и точно приложимую к моей фамилии.

Слева направо: Владимир (Вальтер) Баршай (сын РБ), Владимир Баршай (мой сын), Рудольф Баршай, его жена Елена Баршай-Раскова, Ал. Баршай (автор), Марина Баршай (моя жена). Фото сделано 16 мая 2010 года

Судите, впрочем, сами. Начнем не с А, а с Я, с Японии, с самой, пожалуй, далекой от нас страны. Итак, в Стране восходящего солнца живут сегодня, по меньшей мере, два человека, носящие фамилию Баршай. Один из них – мой двоюродный брат Олег Баршай, бывший минчанин, сын моего покойного дяди Семена Ефимовича Баршая, бывшего фронтовика-артиллериста, бывшего заведующего кафедрой геодезии и картографии Белорусского лесотехнического института. Олег – самый младший из трех детей дяди Сени, сын, можно сказать, его старости, самый любимый и, видимо, самый способный. Еще, будучи студентом Политехнического института, он самостоятельно выучил сначала польский, а затем и английский языки, занимался переводами художественной и технической литературы, одно время был руководителем Минского городского джазового клуба, считался хорошим знатоком современного джаза. Затем его всепоглощающей любовью стала Япония, японская культура, история и язык, и Олег, опять же исключительно индивидуально, освоил этот не самый простой язык на Земле. Освоил настолько, что его стали посылать в Японию в качестве переводчика различных белорусских делегаций. Чаще всего он ездил с детьми Чернобыля, которых Япония приглашала на отдых и лечение. Так Олег, что называется, лицом к лицу познакомился со страной своей мечты и еще больше полюбил ее. А лет десять назад, найдя работу в одной из японских фирм, стал жителем Токио.

Второго японского Баршая зовут Саша, а по-японски Такаши. Мама у него японка, а отец Рудольф Баршай, выдающийся альтист и дирижер, создатель легендарного Московского камерного оркестра, живущий сейчас в Швейцарии и продолжающий дирижировать самыми лучшими симфоническими оркестрами мира. Так, в конце сентября он дал три концерта в Милане, а 18 октября Рудольф Баршай с огромным успехом выступил в столице России с «Виртуозами Москвы» своего рода наследниками славы баршаевского Московского камерного оркестра. Когда-то, в середине 60-х этот коллектив гастролировал в Японии, и там Рудольф познакомился с молодой симпатичной японкой Теруко, слависткой по специальности. Знакомство вскоре переросло в любовь, и они поженились. Плодом этой любви и стал мальчик по имени Саша. Увы, советская действительность тех лет, да и разница в менталитете не очень-то способствовали успешному браку знаменитого московского дирижера и молодой японки. Их союз через несколько лет распался, и Теруко с маленьким сынишкой Сашей Баршаем вернулась в Японию. Там он вырос, получил медицинское образование, стал хирургом, женился на японке и теперь уже сам является отцом двоих детей.

Обо всем этом мне рассказал Владимир Баршай – сын Рудольфа от предыдущего брака, вот уже двадцать лет живущий в… Бангкоке, столице Таиланда. Мы познакомились с ним совсем недавно благодаря всемирной сети Интернета, с помощью которой Володя искал своих родственников в Израиле. Мы с ним действительно родственники, хотя и дальние: его дедушка Борис Владимирович Баршай – отец Рудольфа был племянником моего деда Хаима Биньяминовича Баршая. Таким образом, Владимир, в свою очередь, приходится мне четвероюродным племянником. Но дело не в этом, а в том, что между нами сразу же установились добрые, искренние отношения, которые не всегда складываются и между более близкими родственниками.

Судьба самого Володи тоже достаточно интересна и необычна. Мало того, что он сын всемирно известного музыканта, по материнской линии он – внук не менее выдающегося человека – актера Сергея Мартинсона. Он был талантливым учеником и соратником Всеволода Мейерхольда и создал на сцене и в кино немало ярких, острогротесковых образов. Его дочь – художница Анна Сергеевна Мартинсон, была женой Рудольфа Баршая, и Володя – их сын, родившийся в Москве в 1955 году. Как вспоминает Владимир, «в квартире номер 25 на улице Грановского, дом 5, было столько комнат, сколько не каждый третьеклассник может подсчитать, но одна ванная, одна кухня, один телефон и два (слава тебе, Господи!) туалета. Не от того было у нас так много комнат, что у советской власти был переизбыток жилплощади, а оттого, что в квартире 25 жило семь семейств и два «подсемейства», что в общей сложности составляло двадцать пять человек. Мы же имели комнату в 16 квадратных метров на четверых (мои родители, бабушка и я), где папа играл на альте, мама рисовала эскизы (она работала художником по костюмам на Мосфильме), бабушка занималась бизнесом (антиквариатом из комиссионных магазинов), а я рос на остатке жилой площади…

Как позже говорила мне наша соседка, видный искусствовед и первый председатель фонда Тарковского Паола Дмитриевна Волкова, эта дикая, в бытовом смысле слова, ситуация и развела моих родителей. Она с восторгом и восхищением рассказывала мне о том, какие они были до моего рождения: «Это была чудесная пара, как бы созданная друг для друга. Они не только подходили по душевному облику, но и физически дополняли его».

После развода родителей, Володя воспитывался в основном бабушкой со стороны матери Екатериной Ильиничной Мартинсон (Ильиной) и дедушкой Борисом Владимировичем Баршаем. Его мама вышла замуж за известного кинорежиссера и очень хорошего, скромного человека Генриха Сауловича Габая, снявшего такие фильмы, как «Зеленый фургон», «Лебедев против Лебедева» с Рецептором в главной роли, «Именем революции», «49 дней» и другие. Долгое время чиновники в Госкино считали фамилию Габай украинской и позволяли режиссеру относительно спокойно работать. Но когда поняли, что их «обманули», Генриха стали прижимать и давить так, что он вынужден был подать документы на выезд в Израиль. И тогда все его фильмы сняли с проката, на имя наложили табу, а самого мастера напрочь лишили какой-либо творческой работы. К этому времени Володя уже закончил школу и в 1972 году вместе с новой семьей мамы, у которой к тому времени были уже две дочери-близнецы, уехал из Советского Союза. Больше года он прожил в Израиле, успел даже окончить первый курс Еврейского университета в Иерусалиме.

Потом была жизнь в Европе и Америке, куда он попал в 1975 году, поиск своего места в новой жизни на Новом свете. Об этом периоде своей жизни Володя не без юмора вспоминает так: «Дальше моя деятельность была связана с любимым занятием иммигрантов – поисками путей разбогатеть. Приезжая за границу, мы все предполагаем, что нас тут ждут и, приехав из страны, где ничего нельзя, нам все тут будет можно… На самом же деле, оказалось, что тут все всем можно, и те, кто приехал раньше, сделали уже все то, что мы себе намечали, а нам осталось самое трудное, за что не хочется браться… Вот именно туда я и попал, где все было так трудно, где не за что не хотелось браться… Как говорят в Америке, – «The rest is history» («остальное – история»)».

И все же деловая жилка, которая, по словам Володи, передалась ему от деда Бориса, помогла ему выплыть в бурном море американской жизни, встать на ноги. Он занялся ювелирным делом, причем, настолько успешно, что смог создать небольшое ювелирное производство в Лос-Анджелесе. Там он женился, и у него родилась дочь Селина. Однажды Володя (в Америке он стал Вальтером) поехал в Таиланд закупать камни для ювелирных изделий. Страна и ее люди так пленили не лишенную романтизма душу Баршая, что он решил остаться в Бангкоке. Это было в 1985 году. К тому времени он уже успел развестись со своей первой женой, а вскоре влюбился в молодую местную красавицу и женился на таиландке. От этого брака у Володи двое сыновей – Бенджамин, 16-ти лет и Мартин, 14-ти.

То обстоятельство, что сам Владимир родился 6 июня – в день рождения Пушкина, по его словам, не оказывает на него сильного влияния, хотя всегда крайне подбадривает. Ни в коей мере не пытаясь состязаться с Александром Сергеевичем, Володя, тем не менее, тоже время от времени облекает свои чувства и мысли в стихотворную форму. Это, впрочем, совсем не удивительно. Имея по периметру жизни столь высокохудожественную родню, человек просто не может быть чуждым музам. В 1999 году Владимир Баршай собрал свои стихи в единую книжку, которую назвал «Трещина в небе», и выпустил ее в Москве. Книжку с большим вкусом оформила мама Володи Анна Мартинсон, поместившая на обложке одну из своих замечательных работ «Портрет сына». (Кстати, замечу в скобках, что одна из работ Анны Мартинсон – «Портрет игуменьи Тамары (внучки императора Александра III)», писанная маслом в Иерусалиме, хранится в Израиле, в коллекции Гефсиманского монастыря). В стихах Володи Баршая есть и боль, и смятение, и душевный разлад, и безграничная радость бытия, и грусть, и нежность, и любовь. В 1974 году, впервые после двухлетней разлуки он встречается с отцом в Риме. И рождаются такие вот юношеские стихи под названием «Римское свидание»:

Два долгих года – это срок,

По-моему, не очень длинный,

Мне кажется, я это смог –

Не стать скотиной.

А, оперившись, повзрослел,

Порой мне трудно было.

Два года, срок тот пролетел,

Но верь, что сердце не забыло.

Да, не забыло, не забыть,

Все в памяти свежо и просто,

Адажио продолжает плыть,

Как с дирижерского помоста.

Вот тихий Гайдн при свечах,

Симфонии прощальной звуки,

А свечи гаснут, и во тьме

Твои летающие руки.

Что это? Сон?! А, может, нет!

Как будто был я здесь, иль снится?

В окне безбожен солнца свет,

Я с горечью разжал ресницы.

2.

А теперь из далекой Японии и экзотического Таиланда перенесемся через океаны в не менее далекую Америку, которая кровными узами связана с моими Баршаями, да и со мной тоже. Во-первых, в Бостоне учится в университете дочь Олега Баршая Женя, в Нью-Йорке обитает мама Володи Анна Мартинсон, а в Калифорнии его дочь от первого брака Селина Баршай. В Нью-Йорке же обосновались с семьями два моих двоюродных брата – Миша, приехавший в Америку из Гомеля, где он работал инженером-конструктором на «Гомсельмаше», и Валерий, эмигрировавший еще в конце 70-х годов из Киева. Кроме того, в Бруклине живет моя племянница, дочь двоюродной сестры Эммы из Киева, которая уже в Америке умерла от последствий аварии на Чернобыльской атомной электростанции. Еще двое племянников, чьи родители живут в Израиле, местом жительства избрали Канаду. А сколько дальних и не знакомых мне Баршаев живут на Американском континенте, трудно даже подсчитать! Только по интернетовским данным их там более ста.

Нас в Америке могло быть намного больше, если бы в свое время мой дедушка Хаим остался в США, куда он, будучи столяром-краснодеревщиком, дважды приезжал на заработки в начале и в 20-е годы прошлого века. Но каждый раз дед возвращался в родное местечко Свислочи в Белоруссии, объясняя это тем, что в Америке плохо относятся к рабочим и евреям. Как к ним относятся в советской России, он вскоре хорошо почувствовал на собственной шкуре. Часть заработанных в Америке денег дед решил припрятать на черный день под стрехой крыши. Это заметил его сосед-белорус и немедленно донес на дедушку в сельсовет. Власти тут же изъяли спрятанные деньги, а деда поместили в кутузку, где три дня и три ночи мытьем и катаньем требовали от бедного Хаима, чтобы он отказался от денег, нажитых у капиталистов, и передал их в распоряжение родной советской власти. Дедушка долго упирался, но потом сдался, ибо дома ждали его девять детей, которых надо было кормить... Теперь же в Белоруссии осталась лишь единственная внучка деда Хаима, моя двоюродная сестра Лариса. Ее младший сын Леня Левин – талантливый математик и программист – живет и работает в Гааге, в Голландии (совсем недавно у него родилась дочь – Анна София, с чем я его и поздравляю), а дочь Ларисы Елена Левина живет с семьей в Израиле.

Если уж мы заговорили об Эрец-Исраэль, то на карте страны немало городов и поселений, где можно найти людей по фамилии Баршай или их родственников. Это Иерусалим и Тель-Авив, Хайфа и Ашкелон, Холон и Кирьят-Гат, Ашдод и Беэр-Шева, Гуш-Эцион и Нешер, Ришон ле-Цион и Йокнаам, и Бог знает, где еще обретается наш брат Баршай.

Пару лет назад здесь, в Израиле, в городе Кирьят-Гат я познакомился еще с одной нашей дальней родственницей Беллой Баршай-Ароновой. В годы войны, она вместе с матерью и младшим братом Мишей чудом выбралась из гетто, долго скиталась в лесах, потом попала к партизанам, добилась того, чтобы в партизаны взяли маму и брата, и все трое Баршаев храбро сражалась с немцами, много раз были на грани гибели, но выжили, дождались прихода Красной армии. Все трое были награждены медалями «Партизан Белоруссии». О жизни и судьбе Беллы и Миши Баршаев я написал большой очерк «Военно-партизанский роман», опубликованный в трех майских номерах «Вестей» за прошлый год (в приложении «Ветеран и воин»).

Я уверен, что все Баршаи – из одного и того же корня и в той или иной степени являются родственниками, ибо фамилия наша – это «рашей тивот», аббревиатура имени нашего общего пращура – Бен рава Шмуэля-Йосефа. Кроме того, все мы выходцы из Белоруссии, куда, по преданию, наши прадеды пришли из Германии. Ну, а то, что мы сегодня разбрелись по всему миру, это, скорее, хорошо, чем плохо. Главное, чтобы мы не забывали своих корней, чтобы знали, откуда вышли и куда идем.

 Заработок в интернете - приятное с полезным.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 309




Convert this page - http://7iskusstv.com/2010/Nomer9/Barshaj1.php - to PDF file

Комментарии:

Татьяна Баршай
Петах-Тиква, Израиль - at 2015-02-22 16:19:21 EDT
Здравствуйте!Это сообщение для Александра Баршай.Мое Имя Татьяна Баршай.В апреле 2013 года я репатриировалась из России в Израиль.Здесь жила моя мама,которая умерла в декабре 2014 года.Я читала много ваших публикаций о фамилии Баршай и понимаю что я тоже ваша родственница.О своих корнях я почти ничего не знаю,т.к.мой дед Баршай Пейсах Давид Мордухович (01.07.07 г.р. г.Бобруйск Могилевская обл.)пропал без вести в феврале 1945г.По документам знаю, что родители Давида (моего деда): Баршай Мордух Мовшевич и Баршай Фрума Хая.Моя мама и два ее брата умерли и никто мне не может рассказать о моих предках. Если у Вас есть возможность со мной встретится и рассказать мне какую-нибудь информацию о моих корнях,буду очень благодарна.У меня есть несколько фотографий и документов. Мой тел:054-447-69-07,email: barshait@mail.ru Спасибо
Ася Лившиц
Чикаго, Иллиной, США - at 2013-09-11 06:10:55 EDT
Спасибо большое за это эссе. Желаю всем Баршай здоровья и плодотворной жизни. История еще будет написана.
О фильме о Баршае
- at 2012-04-30 15:59:19 EDT
Очень интересный очерк маэстро Зайделя!
http://www.21israel-music.com/Nota.htm

Фильм о Баршае
- at 2012-04-30 00:14:22 EDT
Очень интересный
Документальный фильм О. Дормана "НОТА" (Р. Баршай о себе)
Вчера 27.04.12. показывали по "Культуре"

http://www.youtube.com/watch?v=9hUj92_wXF0

Елена Бандас
Израиль - at 2011-10-07 22:07:41 EDT
Значение фамилии Баршай как аббревиатуры от Бен рав Шмуэль-Йосеф ещё раз показывает, сколь осторожными следует быть в вопросах этимологии. Проф. Б.Подольский в работе "Беседы об иврите. Еврейские фамилии" писал, что фамилия эта "построена по арамейской модели: бар, по арамейски, - сын, шай - подарок". Безусловно, следует верить носителю информации, которая, как фамильная драгоценность, была передана по наследству члену семьи, нашему современнику.
borisdrakont@mail.ru
Nice, -, France - at 2011-10-01 19:44:46 EDT
..потрясно ! прочитал статью и как будто -бы заново услышал совсем недавние рассказы о своей жизни самим Рудольфом Борисовичем ! .. повезло знать его лично !a поскольку -я из простолюдинов ,мы откровенничали поболее )) , где - описанное выше ..хм.. очень уж классически-скромно выглядит )) ! .. лето 2010 было очень жаркое в Ницце , но он продолжал работать много и творчески , неизменно - пред большим портретом своего Учителя - Д.Шостаковича и всегда в "родной" кепочке ) ! .. об Учителе он не только рассказывал много и подробно , а просто откровенно и по-мальчишески восхищался им ! настолько он его вдохновлял (и это при своем- то уровне ) .. поведал и о прошлом - как , если напр. Д.Ш. видел на прослушивании кого нибудь , заглядывающего в ноты - это была "производственная истерика" ))..он их просто запрещал ! "всё должно быть в голове" )) ! и наверное это правильно ! Рудольф Борисович всегда сохранял ясную мысль и талант педагога (помнится : всё обещал научить меня , несведущего -музыкальной грамоте )) и несколько раз подряд обыграть в шахматы ) но так и не успел..!через несколько месяцев случилось то , что случилось . Oткровенно горжусь - что знал его !!!
Arthur SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-11-03 23:57:46 EDT
Все мы понмаем, что жизнь не вечна, но когда приходит срок, это всегда неожиданно. Сам момент,с которым никогда ни один живой человек примириться не может. И всё же, увы, это происходит всякий раз. Рудольф Баршай-один из самых выдающихся и уважаемых музыкантов мира.ОГАНИЗОВАННЫЙ ИМ ПЕРВЫЙ КАМЕРНЫЙ ОРКЕСТР стал очень скоро одним из лучших в мире.ва музыкантов - конечно в оркестре работали десятилетиями самый преданные и талантливые музыканты Москвы: концертмейстрек скрипач Евгений Сморнов,Андрей Абраменков, Борис Куньев, Лернид Полеес, Игорь Попков, недолгое время играли у него и такие скрипачи,как Виктор Данченко / ныне профессор Пибоди и Кёртис института/, Алексей Михлин / первый призёр Конкурса им. Королевы Елизаветы, альтист Миша Богуславский - впоследствии заменивший самого Примроза в Университете Юты. Сотрудничал с Баршаем один изыдающихся флейтистов Москвы-Наум Зайдель, В самом первом составе участвовал один из лучщих московских контрабасистов АнатолийАгамирорв-Сац, позднее Фёдор Плятт.В самом начале участвовал альтист и исополнительна Вил-дамуре Заре Саакянц. Многие из них стали организаторами своих камерных оркестров по всемй Советскому Союзу. Баршая высочайше ценил Иегуди Менухин, Вассо Деветци и многие замечательный западные музыканты.В свете игры сегодняших камерных оркестров стиля "период" - удобных ниш для бездарносетй и проф.непригодных,оркестр Баршая в своих записях остался недосягаемым образцом исполнительской культуры. Прекрасныеслова Д.Д.Шостаковича привёл наум Зайдель:
" Шостакович отмечал, что характерным для Московского камерного оркестра под управлением Рудольфа Баршая «является единство истории и современности: не искажая текста и духа старинной музыки, артисты делают ее современной и юной для наших слушателей». Его записи таковыми остались и останутся. А мы скажем сегодня -Зихроно Ливраха" - Память благословенна!Искусство Камерного оркестра под руководством Баршая будет существовать как образец истинно прекрасного в исполнительской культуре так же долго, как будет существовать искусство ансамблевого музицирования. А.Штильман

ALokshin
- at 2010-11-03 09:30:26 EDT
Скорблю вместе со всеми, кому был дорог замечательный человек и великий музыкант Рудольф Борисович Баршай. Он был одним из самых близких друзей моего отца и всегда защищал его от клеветы, распущенной КГБ . Невиновность моего отца он выводил не из каких-то логических аргументов (которые мне удалось обнаружить далеко не сразу), а слышал ее непосредственно в отцовской музыке. И я тоже считаю исполнение Реквиема в 2002 году на закрытии IV Международной конференции “Сопротивление в ГУЛАГе” нравственным подвигом Рудольфа Баршая .
Александр А. Локшин,
Москва, 3 ноября 2010

Наум Зайдель, Александр Баршай
- at 2010-11-03 02:59:41 EDT
ПАМЯТИ МАЭСТРО БАРШАЯ
Из Швейцарии пришла печальная весть: 2 ноября в больнице Базеля после тяжелой болезни на 87-м году жизни скончался выдающийся дирижер Рудольф Баршай.

Основатель и многолетний руководитель легендарного Московского камерного оркестра Рудольф Баршай внес огромный вклад в развитие мировой музыкальной культуры. Среди его друзей и партнеров были такие выдающиеся личности, как Дмитрий Шостакович и Александр Локшин, Револь Бунин и Моисей Вайнберг, Святослав Рихтер и Давид Ойстрах, Леонид Коган и Мстислав Ростропович, Йегуди Менухин и Эмиль Гилельс и многие-многие другие блестящие музыканты ХХ века.
Эмигрировав из Советского Союза в 1977-м году в Израиль, Рудольф Баршай демонстрировал свое высочайшее дирижерское искусство с лучшими симфоническими и камерными оркестрами мира – от Торонто до Токио и от Иерусалима до Филадельфии. Не раз его приглашали возглавлять авторитетное жюри международных конкурсов дирижеров.
Невероятно требовательный к себе Рудольф Борисович был очень взыскателен и к своим коллегам-музыкантам. Огромный природный талант, блестящая музыкальная культура, необычайный педагогический дар и дирижерская воля Баршая – вот слагаемые того успеха, который сопровождал каждое выступление оркестра под управлением великого Маэстро. Еще Шостакович отмечал, что характерным для Московского камерного оркестра под управлением Рудольфа Баршая «является единство истории и современности: не искажая текста и духа старинной музыки, артисты делают ее современной и юной для наших слушателей».
Данью памяти своему великому учителю и другу стала запись всех симфоний Шостаковича, которую Р.Баршай осуществил в 90-х годах с Симфоническим оркестром Западногерманского радио. Нравственным подвигом Маэстро можно считать первое исполнение «Реквиема» Александра Локшина в Лондоне. А на родине опального российского композитора это гениальное произведение прозвучало лишь через сорок лет после его создания - в 2002 году. Под управлением Р.Баршая, специально прилетевшего для этой цели из Швейцарии в Москву, «Реквием» исполнил Российский академический симфонический оркестр имени П.Чайковского.
Перу Рудольфа Баршая принадлежит огромное количество переложений и обработок для оркестра квартетных и других инструментальных произведений многих выдающихся композиторов – Бетховена, Чайковского, Равеля, Бородина, Шостаковича.
Но делом жизни, которому он отдал почти полвека, Рудольф Борисович считал завершение Десятой неоконченной симфонии Малера и переложение для оркестра шедевра мировой музыкальной литературы - «Искусства фуги» Баха. Над второй редакцией инструментовки «Искусства фуги» Баршай работал до последних дней.
Один из авторов этого некролога был знаком и дружен с Рудольфом Борисовичем более 50-ти лет, играл в его знаменитом Московском камерном оркестре. Второй – лишь полгода назад имел счастье познакомиться и побеседовать со своим выдающимся родственником. Мы оба говорили с Рудольфом Борисовичем по телефону буквально за пару недель до его кончины. Он был очень доброжелателен и чуток, мы оба отметили ясность его мысли, острую память, желание успешно завершить работу над «Искусством фуги». К счастью, он успел исполнить свое желание. Пусть хоть это будет малым утешением для всех нас в день, когда мы прощаемся с Рудольфом Баршаем – легендарным человеком и музыкантом.
Наум Зайдель,
Александр Баршай
Иерусалим, 2 ноября 2010 года.

Редактор
- at 2010-10-28 07:48:54 EDT
По просьбе автора в статью внесены изменения, учитывающие сделанные замечания.
Удачи!

Александр Баршай
- at 2010-10-27 07:26:15 EDT
Тибор Вайцен
Сидней, Австралия - Wednesday, October 27, 2010 at 01:38:19 (EDT)


Письмо Тибора (ему отдельное спасибо) скорее доставило мне радость, чем огорчение, хотя не скрою, оно и смутило меня, конечно. Прежде всего, письмо Тибора говорит о том, что ваш сайт читают сегодня на всех континентах, включая Австралию. Причем, читают очень и очень внимательно, что не может не радовать авторов. Я очень признателен Тибору Вайцену за обнаруженные им в тексте неточности, абберации памяти 86-летнего Рудольфа Борисовича Баршая. Тут, как говорится, меня подвел авторитет Маэстро, которому я поверил на слово. Более того: черновик материала я послал ему на проверку, и текст интервью читал не только он, но и его гораздо более молодая жена Елена Раскова. Но и она не заметила кое-каких несоответствий в рассказе мужа. Что касается Фурцевой, я тоже сомневался, поскольку знал, что к 1977 году она уже три года как была мертва. Теперь я понимаю, что она помогала Баршаю в связи с его японской женой, а у него в памяти все это слилось. Так что абзац об участии Фурцевой в судьбе Елены Расковой надо просто выбросить (я это сделаю в отредактированном варианте статьи, который пришлю Вам). Относительно Голды Меир в тексте нигде не говорится, что в описываемое время она была премьер-министром Израиля. Она была Голдой и этим все сказано. А вот Вилли Брандт действительно назван канцлером ФРГ, хотя в то время он им уже не был. (И этот факт я должен был проверить). Но авторитет у него все же остался, и он мог его использовать в общении с высшими руководителями СССР. Так что это место легко исправить. Возможно, в воспоминаниях Р.Баршая есть еще какие-то неточности или ошибки, но это уже на совести памяти музыканта, которая показалась мне очень цепкой, точной, глубокой. Но, конечно, - и в этом Тибор абсолютно прав - нельзя ничего принимать только на веру, и все надо тщательно проверять. Я обычно всегда стараюсь делать именно так, но видно, и на старуху бывает проруха. Я приношу извинения Вам и всем вашим читателям за допущенные неточности, и сейчас постараюсь приложить новую редакцию статьи.
С уважением, Александр Баршай.

Тибор Вайцен
Сидней, Австралия - at 2010-10-27 01:38:17 EDT
Статья очень интересная и познавательная для любителей музыки и почитателей Рудольфа Баршая. В процессе чтения у меня возникало, впрочем, какое-то ощущение рывков времени при упоминании Екатерины Фурцевой, Голды Меир и Вили Брандта. Прочтя статью вторично, я решил свериться с Википедией о биографиях политиков и тут я обнаружил, в чём дело. Рудольф Борисович уезжал в Израиль в 1977. Фурцева же умерла 24 октября 1974. Таким образом, помочь с выездом Елены Расковой она, наверное, уже не могла. Опять же Голда Меир покинула пост главы правительства Израиля в июне 1974 и к приезду Рудольфа Борисовича была очень больна, хотя и была почетным президентом Общества по исследованию еврейских общин. А вот в Бонне в это время уже был другой канцлер – Вили Брандт скандально ушёл с этого поста в 1974, впрочем, став председателем Социалистического интернационала. Я рассказываю это вашим читателям к тому, что когда мы пишем статью об исторической личности, каковой Рудольф Баршай, безусловно, является, автор должен быть аккуратным и проверять возможно максимум сведений о других исторических персонажах. И здесь я хочу выразить вашему сайту «7 Искусств» огромное спасибо за ВСЕ ваши публикации! С уважением.
Наум Зайдель
Israel - at 2010-09-20 13:39:24 EDT
Уважаемый Александр Баршай,

"Будучи прекрасным альтистом и членом квартета им. Бородина в первом составе, Рудольф Баршай перенес принципы квартетного музицирования в Московский Камерный оркестр. Баршай обладает уникальным божьим даром педагога-методиста. Каждый день он давал показательные уроки игры в оркестре не детям, и не студентам, а сложившимся музыкантам, получившим высшее образование и учившихся у разных профессоров. Его задача заключалась в том, чтобы свести к одному знаменателю разные манеры извлечения звука, нажима и скорости ведения смычка, музыкальное мышление и вкусы каждого индивидуума". ( Н. З.)

Более пятидесяти лет я знаю Рудольфа Борисовича, когда в только что созданном Камерном оркестре он еще играл на альте. Расширение репертуара, в котором большая доля занимает современная музыка заставили его взять дирижерскую палочку. В первый раз с дирижером Баршаем я играл Шестую симфонию Л. Бетховена. Записывали ее на грампластинку для Мелодии. Состав Московского Камерного оркестра был несколько увеличен за счет струнной группы и естественно недостающих в оркестре духовых инструментов. Потом Эмиль Гилельс играл с Камерным оркестром Концерт Моцарта (не припомню какой) в Москве и Ленинграде. Возвращались ночным поездом "Красная стрела" в одном купе - Баршай, Гилельс, трубач Докшицер и я. Естественно, разговор зашел о прошедшем концерте. Мнение было таково, что Моцарта надо играть с камерным составом оркестра, что более соответствует эпохе, стилю того времени.
Я уже несколько лет работал в Большом Симфоническом оркестре Радио. Не помню точно в каком году Рудольф Борисович дирижировал у нас Третью Симфонию И. Брамса. Я заметил, что Рудольф Борисович интересуется больше и больше симфоническим оркестром.
Следующая встреча состоялась в Израиле в 1979 году. Он принял пост дирижера Израильского Камерного оркестра. Началась серьезная изнуряющая работа. Можно сказать, это повторение того, что было в Московском Камерном оркестре 1958 году. Через год Израильский Камерный оркестр играл "Искусство фуги" не хуже, чем Московский. Я присутствовал на концерте в Иерусалиме. Это был событийный концерт.

Израильский Камерный оркестр работал по системе гастролеров-дирижеров и гастролеров-солистов. Три, четыре репетиции, и затем несколько концертов. Кроме того, оркестр привык ездить за границу, и даже довольно часто. Это не был оркестр единомышленников.

Рудольф Борисович получил приглашение от руководства Иерусалимского оркестра дирижировать три концерта. Он согласился, но с одним условием. В программе должна быть Восьмая Симфония Д. Шостаковича.
- Отлично, это будет премьера в Израиле, - ответили ему. Проходят несколько месяцев, приближается дата концерта.
Баршай рассказал мне, что ему звонил директор оркестра и спросил, не возражаю ли я, если вместо Восьмой симфонии Д. Шостаковича будет Пятая?. Очень возражаю, А что случилось, спросил Баршай. -- Понимаете, говорит директор, нотный материал Восьмой Симфонии мы должны заказывать за границей и платить деньги, а Пятая имеется у нас в библиотеке.-
Уважили желание Баршая. Правда, некоторые музыканты спрашивали меня после концерта, почему так драматично, ужасно, разрушительно. О чем это? Верно, Баршай донес до оркестра и слушателей содержание и дух этой симфонии - сталинградской.
Это был третий оркестр, в котором я играл под управлением дирижера Рудольфа Борисовича Баршая.
Вскоре, Рудольф Баршай уехал в Европу.
Последний раз мы встретились в Лондоне в 1983 году. Я заболел тогда. Рудольф Борисович вместе со своей женой Леной пришли навестить меня. С тех пор я потерял их след. Передайте Рудольфу Борисовичу привет от меня и пожелание крепкого здоровья до 120.

Наум Зайдель

Борис Э. Альтшулер
Берлин, - at 2010-09-19 17:11:24 EDT
Прекрасная статья.
A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2010-09-19 14:07:20 EDT
Замечательная статья, достойная её героя - Рудольфа Баршая - одного из самых выдающихся советских и европейских музыкантов ХХ века. Всё исключительно интересно и полезно - в том числе для музыкантов-профессионалов и любителей музыки. Маленькое замечание - Баршай,по-видимому, запямятовал - первое исполнение его редакции "Искусства фуги" Баха был в начале 60-х, а не 70-х годов, в Большом зале Консерватории, на котормо мне довелось присутствовать. До этого оркестр уже исполнял "Искусство фуги" заграницей. Конечно, в СССР это не было по достоинству оценено,так как Бах вообще никогда не был приоритетом в музыкальной практике России. Впрочем, как и Моцарт.Большой зал тогда был переполнен, но всё же это была небольшая группа людей,понимавших значение Баха для истории мировой музыкальной культуры.
Поэтому 20-летняя титаническая работа Баршая заслуживает особой благодарности российских музыкантов. До редакции Баршая существовали редакции "Искусства фуги" нескольких западных музыкантов. Но редакция Баршая, насколько мне известно, всё же стала самой популярной. Его Камерный оркестр Московской Филармонии до сих пор остаётся легендарным по своему качеству исполнения классики и современной музыки. Спасибо автору за замечательную статью!

Маша Кац
- at 2010-09-19 04:07:14 EDT
Рудольф Баршай - человек-легенда. И сегодня его мысли важны и интересны. Чего стоят пассажи о Шостаковиче и Александре Локшине! Не каждый так скажет. Спасибо за уникальный материал.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//