Номер 11(24) - ноябрь 2011
Артур Кальмейер

Артур КальмейерПоследние дары
Стихи

РУССКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

мы уйдём потихоньку, без шума, из стаи.

город нас не замает, топор не достанет.

на стене ли кремлёвской, на крымском мосту ли,

улюлюкать отставшие будут впустую.

 

растекаться им мыслью по древнему хлеву,

отдавая салют плесневелому хлебу.

мы зароемся в листья, две божьих коровки,

мы сбежим от сапог, от усов и верёвки,

 

от хоругвей и клятв, от прудов патриарших,

от объятий, салютов, парадов и маршей.

от любвей всенародных, от слёз и политик

ускользнёт незамеченным маленький винтик.

 

вон в зените звезда. рождество накатило.

к утру будет мороз, с нами крестная сила.

нам лететь над ковылью в далёкое вече,

серой зегзицей красному солнцу навстречу.

 

тих напев колыбельный,

мир светел и тонок.

на руках у меня

засыпает

ребёнок...

 

GENESIS 1

  

  И сотворил Бог человека...

    - Бытие, 1-27

 

рождён в стране побед, вождей, химер,

обобществлён и свой, понятно, в доску,

не зная ни Дю Гара, ни Рюноскэ

(народу также чужд был Шарль Бодлер),

ты рос под сенью грязно-желтых труб

родной малаховской теплоцентрали,

где будущего солнечные дали

сияли в лицах временных подруг.

 

но мыслей вредных, вражеских печать

тебе сулила сызмальства измену:

записан в Книгу Судеб путь до Вены,

а там до Рима лишь рукой подать,

записана и очередь в ОВИР

(тоска по тёте, ссылка на еврейство) –

врождённое семитское злодейство

как способ наконец увидеть мир,

пройдя сквозь очищенье распродаж

убогого затасканного быта,

когда былое по дешёвке сбыто,

оставив только памяти коллаж:

 

пустых кварталов эхо в феврале,

с протянутой рукой гранитный Ленин,

объятия друзей нетрезвых, тени

на сиротливо стынущей земле,

ночной перрон, кондуктор и топтун,

мешки, авоськи, сумки, чемоданы,

свисток, граница – и чужие страны,

как лики странных марсианских лун,

биенье ветра, фильтры красных век,

и вдруг – для вздоха воздуха так мало! –

в хрустальном лоне венского вокзала

возник дрожащий, мокрый Человек...

 

АНДРЕЕВСКИЙ СПУСК

 

Крестами прочерков – богомольный, старинный град

Где крутит листьями, трачен молью, враг листопад

Под дребезжанье колёс, булыги, кухонных дрязг

Киряют старые забулдыги, рыгают в грязь

 

Костры из листьев, дым над оградой к реке плывёт

Осенний воздух – хрусталь прохладный и чаек лёд

За колокольней, за синевою – пролёт мостов

Днепровской далью манит на волю, полётом снов

 

Где взгляд знакомых и воспалённых, усталых глаз

Где вслед прохожим кивают клёны, не устыдясь

Того, что было и враз не стало, как ветер сдул

Где было нужно ничтожно мало

Ломоть, бутылка, кусочек сала

Рейс А трамвайчика до вокзала

Где глупо юность моя пропала

Где я уснул

 

МАРРАН

 

Продумай всё, не торопясь, марран.

Престол.

          Поклоны.

                    Рясы.

                              Свечи.

                                        Лица

всех, в череде стоящих поклониться

стигматам,

источающим дурман.

Калитка в Гефсиманский сад,

тропа,

а с неба дождь, как манная крупа,

и ангельские трели топора.

Пора решать вопрос судьбы и быта.

Калитка в преисподнюю открыта.

Обедня,

покаяние бандита,

и инквизитору давно домой пора.

Служенье,

          покаянье.

                  оговор

и тиражи, достойные Главлита.

Духовный поиск веры. Ты не вор.

 

Как глупо было, в самом деле, Еве

заботиться о знании, о древе,

о змее и об этой самой плеве:

сожрали плод - и кончен разговор.

 

Витрины перепачканы елеем,

и вроде не был никогда евреем.

 

Святой отец всему тебя обучит.

Сан-Педро.

          Буратино.

                    Небо.

                              Ключик...

 

ОБЕТОВАННАЯ

 

Сорвался хамсин, беспощадный загадочный зверь

Всадники армагеддона сеют мельчайший песок

Засыпая глаза колкой пылью пустынь аравийских

Забивая ноздри и горло злобой джинов востока.

 

Липкий наждак твоей кожи скоро поднимет барханы,

Треснет лепёшкой иссохшей

Прольётся маслом олив

Это святая земля

Обетованная сладость

Пункт назначенья

Конечная станция

Всем выходить из вагонов.

 

Архангел встречает гостей

Привет, говорит Джебраил

Вы прибыли вовремя, будет диктант

Сто четырнадцать сур

Писать только кровью

Не важно, своей ли, чужой

На красном арабском песке

Торопитесь, у нас ограничено время

Хамсин засыпет песчаным покровом следы

Всех, кто не уложился в регламент.

 

СТАРАЯ МОСКВА

(из цикла "Вариации на русскую тему")

 

Московский дворик с вязью лебеды.

Осклизлые ступени на Неглинной,

и, чтоб добавить колору в картину,

железных крыш тоскливые ряды.

 

Пугливые коты на кирпичах.

В песке окурки – детская площадка.

Щит Чистоты с плакатом о порядке,

с призывами нести деньгу в Госстрах.

 

Парадный вход закрыт для входа в дом.

Осенний день. Метёт дорожки дворник.

В углу квартирки – Николай Угодник,

и тесто пахнет кислым молоком.

 

Соседский голос снизу – домино.

Стук палок о ковёр меж корпусами.

Хвост очереди в лавку, за салями,

и шум машин в открытое окно.

 

Далёкий благовест колоколов.

Грибки, селёдка и картошка в миске.

Неторопливая беседа о прописке

и дружное кивание голов,

 

и заплетается язык, беззубы рты,

мутны глаза. На пиджачках с плечами

латунь медалек. Не Москва ль за нами?

Нет... старый сон из гиблой немоты...

 

МАНИЛА

 

Жарко в Маниле, растопилась солнечная печать.

В клетке у бара, нахóхлившись, - старый и злой попугай.

Жирноватый, зелёный в кружке китайской чай.

Забывай нас, забывай себя, старых друзей забывай.

 

За бамбуковой занавесью – тугая полýдня слюда,

Разноцветных автомобильчиков шумная череда.

Дым над кальяном вьётся, булькает в трубке вода.

Ты раздражённо твердишь мне Нет, а я говорю Да.

 

Ты говоришь, что пора за спиною сжигать мосты.

А за зелёной тряпкой в углу, в отблесках от плиты,

Девушка смотрит, не отрываясь, как горячишься ты,

Тысячи миль от её плиты, от её мечты до твоей мечты.

 

Девушки редкое имя – слышишь, любовь? – Кимуйóг,

Тысячи миль дорог на её пути, тысячи миль дорог.

Дорог билет в забытье – от плиты, за бамбук, за порог,

В белых людей бессмысленный мир, пусть их прощает Бог.

 

Кольцами дым кальянный, немилосердный вор.

Древен, нелеп, как брачный контракт, крутится разговор.

Время сотрёт людей и слова, станет забытым спор.

Чайки над Интрамýрос. Дальше – Коррегидóр...

 

КИСЛЫ СИАМА ПЛОДЫ

 

Две стороны изрядно потёртой монеты

– любовь и ненависть –

неведомы девам Сиама.

Женщины здесь могут быть сладки, как манго,

но бывают кислее лимона.

Глупый фаранг собирает

кислых плодов урожай

у берега мутной реки,

вдали от дерева Бо.

Люди Запада ищут конфликтов,

привычные к гневу и ссорам.

Они устали от рыхлых блондинок

с глазами осеннего неба

с бледной пупырчатой кожей

и потому

простодушно под этикеткой любви

покупают ласки востока,

трогают пальцем тёмный пушок

узких бёдер девы-тростинки,

заглядывают в раскосую тайну.

Влажный всезнающий рот

обладает секретами,

недоступными подлинной страсти,

это искусство веков,

культура как способ

делать вещи свободно

без вины и пустых обязательств,

в своих интересах.

Деньги тоже нелишни,

и облачко белым слоником

садится на верхушку кокосовой пальмы.

 

ТРОЯ

 

Унынье серых скал и паруса фелюг.

Мираж далёких солнц в таинственном просторе.

Пора хилять домой, Ахилл, мой верный друг,

В Ахею, в Рощу Дев - о вечной жизни спорить.

 

Дались тебе война и грубиян Парис!

Могли б хлебать вино, не трогая Троила.

Что нам до Менелая? Ленка? - Заебись.

За них сам Аполлон. Эквивалент тротила.

 

Осаде десять лет. Смертельная тоска.

Здесь ни кино, ни баб, одни ряды палаток,

Среди развалин трупы, в пище вкус песка,

И этот странный сон - о гигиене пяток....

 

ВЕСЕННЕЕ

 

позабыть о зимних спорах,

осушить вино в амфорах,

под весёлый звон капели

закружить сознанье хмелем,

 

отыскать кольцо в котомке,

улыбнуться незнакомке,

дрожью тонких женских пальцев

надорвать струну паяца,

 

тронуть травку мокрой лапкой,

уронить слезу украдкой,

в блёстках рос апрельским утром

избежать смиренномудрых,

 

задохнуться дымкой вешней,

болью сладостной сердечной,

развязать мешочек с солью,

отпустить стихи на волю.

 

ЧЁРНАЯ РЕЧКА

 

Прохрипеть простудно «Готов»,

Пистолеты дулами к Богу

И, взглянув на снег, на дорогу,

Разойтись на десять шагов.

 

Отлететь на тысячу вёрст

От угрюмой речки на запад,

Отряхнувши пороха запах

С облетелых зимних берёз.

 

Красным сгустком белых рубах

Боль под сердцем перепелёнуть

И услышать реквием – звоны

Колоколен в старых церквах.

 

В этой варварской стороне

Ты один. Государевы слуги,

Секунданты, жены, подруги –

Тени бесов в пляшущем сне.

 

За санями вихрем снежок.

Жарко вьётся струйка живая.

Топот конский, воронов стаи

Да судьбы курьерский рожок.

 

А вокруг на вёрсты – снега,

Тёмных сёл околицы, гряды.

Ни друзей, ни слёз, ни пощады,

Ни подруги, ни даже врага...

 

ДРУЗЬЯ

 

это друзья одиноких моих вечеров.

 

угловатый стеснительный

робинсон джефферс,

молчаливо глядящий в камин,

где пляшет огонь на поленьях мадроны,

 

хэнк, с циничной улыбкой

на изрытом прыщами лице,

ковыряет указательным пальцем

в мясистом, багровом носу.

 

уолли стивенс,

в жилете не к месту,

жуёт вонтон со свининой

из ближайшей китайской столовки,

 

лопоухий квинтус горациус флаккус,

подливает лениво

сладкий сок тосканской лозы

из амфоры в чашу,

 

аллен гинсберг сидит, огорчённый

моим безразличием к лучшим умам

эпохи литературного бита,

к их идеям и к их лсд.

 

в этот год дожди как назло

льют без продыху,

западный ветер сорвался с цепи,

в каминной трубе завывают

все ведьмы востока,

и ветви камелии

бьются снаружи в стекло.

 

наконец аллен прерывает молчанье:

- при свете молнии, - говорит он,

ни к кому особо не обращаясь, -

я только что видел

магометанского ангела,

скользившего

по коньку соседнего дома,

у него были холодные

сияющие глаза,

как у того парнишки из арканзаса,

наглотавшегося галлюциногенов.

 

ночью, когда сидишь у огня, -

ответил уоллес, -

цвет кустов и листьев кленовых

повторяет себя многократно

в зеркалах, вращающихся

от порывов осеннего ветра,

орущего, словно дикий павлин,

хвост которого играет

цветами праздничных листьев,

сорванных с мокрых деревьев.

 

сунув руки в карманы,

вспомнил задумчиво робин:

- в сьерре, в долине кавеах, у белой скалы

я однажды набрёл на оленя

с холодным, немигающим взглядом;

он стоял, возвышаясь над склоном,

под которым стремительный горный поток

нёс к океану пенные струи.

люди умны и искусны,

они владеют огнём, топором и упрямством,

но ум их не выше деревьев,

а жизнь бесполезнее гор.

 

человечество ищет славы в пороке, -

болтая сандалием, заметил гораций, -

многие всю жизнь колеблются

между тем, что разумно,

и заведомой ложью,

бессмысленно бегая

вдоль реки текущих времён,

немногим дано её пересечь.

 

годдэм ит, парни, опять ни о чём разговор, -

хэнку, видать, не хватило дешёвого пива, -

слушать басни про ангелов

всё равно что

получить в жопу заряд из ствола

ноль двадцать второго калибра

а у меня каждую ночь ровно в час тридцать

звонит телефон

всякий раз

один и тот же мужик из денвера

которому

не с кем поговорить о жене

сучка спит подряд с кем попало

ему нравится мой голос

я у него вызываю доверие.

яйца всмятку!

 

я подбрасываю в камин

ещё пару поленьев,

открываю бутылку мерло

и сажусь записать все слова,

поскорее,

пока не забыл.

память стала ни к чёрту

последнее время.

 

ОТКРОВЕНИЕ

 

синяя жилка дрожит на усталом виске,

взгляд вне фокуса после стакана виски,

жизнь, вращающаяся на волоске,

дети, жёны, грехи, одалиски.

 

праздничный новый мир, 21-го века народ,

вам нужны стихи и прошлогодний снег.

шаг в ничто, вверх, вниз, шаг назад, шаг вперёд,

баба с возу означает победу телег.

 

ледники тают от глобального дежа ву.

сухо во рту. ночами на чердаке

ходит кто-то незваный. боль в плече, в левой руке.

доживу до восьмидесяти? верю, что доживу.

 

за крутыми горками спуск к ленивой реке,

камыши забытья над ряской прожитых лет.

мелководье стирает следы на мелком песке.

снова ищешь ответа? это и есть ответ.

 

САЛЬДО

 

о полночным трамвае, увезшем меня в Бровары,

о червонном закате над плёсом днепровским в Петривцях

всё почти позабылось. из давнишней этой поры

память начисто вытерла запахи, звуки и лица.

 

задубевшему в новых заботах не снится Москва.

горы не Воробьёвы – Mount Diablo или Tamalpais.

если щепки летят, значит рубят на щепки дрова,

значит всё на продажу, и прошлого нам не досталось.

 

городов и отелей и странных постелей не счесть,

не измерить курвиметром скурвенность пешего марша,

что прошло, то ушло. всё уйдёт, что пока ещё есть,

мотылёк у свечи, понапрасну свободы искавший,

 

отвергающий бога, не знающий ночи и дня

одинокий безумец, бунтарь, отщепенец, предатель,

краснобай, дон жуан, похититель девиц и огня,

составитель куплетов, словесной породы старатель,

 

как ничтожны находки, как мелок твой список грехов,

Карфаген не сожжён, не разрушена дерзкая Троя,

не написана главная книга и храм не готов,

а стихи... что стихи? это так, развлеченье пустое...

 

ТОТ И ТА

 

Тот, который в кусте горящем,

Тот, кто сидит, намасте сотворяя.

Тот, кто требует бус блестящих.

Тот, кто молчит – невидим, неосязаем.

 

Тот, кто вниз с Олимпа глазеет.

Тот, который распят и вознёсся.

Тот, кто танцует, а руки плывут, как змеи.

Тот, который просто – на небе солнце.

 

Тот, кто велит сразить нечестивцев.

Тот, кто их убивать запрещает.

Тот, чьё не произносится имя.

Тот, кто грехи убийцам прощает.

 

Тот, без которого вянет нива.

Тот, что Хун-Апу из лунного рода.

Тот, кто известен людям как Шива.

Тот, кто приносит одни невзгоды.

 

Тот, кто сеет зёрна интриги.

Тот, кто сам по себе, ниоткуда.

Тот, кто главной заведует Книгой.

Тот, которому имя – Будда.

 

Тот, которого суть – пустота.

Тот, который и есть Тасагата.

Тот, кто виновен, что ты – не та.

И Тот, кто сделал тебя виноватой.

 

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

 

Благославляю неспешных, необязательных, медленных.

Не сожалею о лéтах, в праздном безделье проведенных.

 

Благославляю подстилку в ельнике – сонную, рваную.

Благославляю всю жизнь мою, так неразборчиво странную.

 

Детства нестрашные напасти, юности беглые радости,

Поздних влюблённостей старости путь, завершённый усталостью.

 

Благословляю в орешнике посвисты клёстов по осени

И облака, что над Росью к югу стремятся над просинью,

 

Луг за рекою под пашнею, чешское пенное пиво, и

Женщину, навзничь упавшую, с глупой улыбкой счастливою...

 

ШАГНУТЬ...

 

к холмам горбатым

поутру,

в прозрачном воздухе дрожащим,

уйти,

чтоб время

настоящим

не нарушало звук.

 

и вдруг,

как из себя,

как за порог,

шагнуть,

открыв объятья ветру,

забыв старинную примету...

 

и больше

не вернуться

в срок.

 

ПОСЛЕДНИЕ ДАРЫ

 

– Для последнего причастья

Принеси мне на прощанье

Остро-красный перец счастья,

Нежность ягод увяданья,

 

Тополиный пух с Афона,

Сладкий дым марихуаны,

Мёд от пчёлок Персефоны,

Листик лавра из нирваны,

 

Аромат подвалов винных,

Пьянь осеннего заката,

Замороженной рябины

Декадентское стаккато.

 

– Горечь кофе не хотите ль?

Вам пора идти, приятель,

Бородатый возмутитель,

Соблазнитель, расточитель,

Белоснежных роз сажатель.

 

ПОМИНКИ

 

Сдвинув на ухо чёрный французский берет,

подпоясан простою верёвкой патлатой,

как посланец шестой обречённой палаты,

заявлюсь я на ваш поминальный обед.

 

Я приду, завернувшись в лиловый халат,

за спиной у меня будут тени роиться,

от сверкания крыл вы прикроете лица –

все, кто был не при чём, все, кто не виноват.

 

Чёрных впадин глазных немигающий взгляд

обмануть не удастся ни лаской, ни плачем,

и предвестием новой беды, не иначе,

разольётся над кровлями красный закат.

 

Под унылое звяканье ржавых вериг,

без царя в голове, без копейки в кармане,

наскребу на дорогу безумств и желаний

по сусекам своих ненаписанных книг.

 

Вдоль залива пройдусь, завернувшись в туман,

скрежетаньем зубов распугаю детишек,

и, как облачко дыма, растаяв над крышей,

я исчезну, внезапной свободою пьян.

 

ЭПИЛОГ

 

сменяется неровной скачкой

годов размеренная поступь.

вчера - ребёнок в люльке плачет,

сегодня - вьюга по погостам.

 

как сон о прошлом юбилее,

как мыло в образе обмылка,

всё веселее и быстрее

опорожняется бутылка.

 

а бред опять бредёт, хмелея,

в дыму давно забытых улиц,

с улыбкой дориана грея,

слегка по-старчески сутулясь,

 

оставив чемодан и вещи,

не признавая поражений,

не понимая слёз и женщин,

никем не понятый не гений.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 58




Convert this page - http://7iskusstv.com/2011/Nomer11/Kalmejer1.php - to PDF file

Комментарии:

Марина
Москва, Россия - at 2014-03-16 20:10:13 EDT
Спасибо Артур. Я Вас люблю и Ваши стихи.

Arthur Kalmeyer
San Francisco, CA, USA - at 2011-12-03 19:16:00 EDT
Б.Тененбауму и "Игреку": благодарю за добрые слова
- ak

Б.Тененбаум
- at 2011-12-01 16:39:42 EDT
Какие хорошие стихи. Не все понравилось, конечно, но мало ли что мне нравится или не нравится ? Зато какой амечательный уровень "... выплескивания себя на бумагу ..." - редко кому удается.
Игрек
- at 2011-12-01 07:04:32 EDT
Многие вещи читал раньше и многие нравятся. "Друзья" и "Троя" - особенно.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//