Номер 12(37) - декабрь 2012
Виталий Аронзон

Виталий Аронзон 42 года без Леонида Аронзона

Краткий обзор событий и публикаций

 

«В семидесятые годы ушедший из жизни Леонид Аронзон был самой притягательной и живой фигурой в ленинградской поэзии того времени. Его поэтика и судьба интригуют, завораживают каждого, кто в это время становился свидетелем или участником независимого культурного движения – новой русской контркультуры. Еще бы: невероятная, взрывчатая смесь абсурда и чистого лиризма, насмешки и патетики, грубой, на грани непристойности, витальности и буддистской отрешенности от мира.

В сравнении с утонченным эстетизмом его коротких стихов многословный и обстоятельный Бродский в 70-е гг. казался архаически тяжеловесным, слишком приземленным, рассудочным. Стихи же Аронзона шли «путем слетевшего листа», оставляя на слуху слабый осенний шорох, перерастающий в органное звучание потаенной музыки смыслов, недоступной обыденному сознанию, но открывающейся как психоделическое озарение, как пространство продуктивных повторов и постоянных возвращений к уже сказанному, – чтобы снова и снова обозначать новые уровни метафизического познания того, что на языке современной философии именуется отношением Бытия к Ничто».

Виктор Кривулин. Леонид Аронзон – соперник Бродского/ Охота на мамонта (СПб., 1998)

«Аронзон, в отличие от Бродского, поэт райской памяти, в его стихе есть та гармония, которая с древности почиталась царским путем поэзии. Ни райского, ни детского, ни царственного в стихе и мысли Бродского нет. Это его, Аронзона, позиция - и такова природа его дарования».

Интервью с О.А. Седаковой в память поэтессы Елены Шварц (17 мая 1948 - 11 марта 2010)

«Он читал свои стихи так, как будто на острие этого чтения замерла Вселенная. Сказать, что аронзоновское чтение стихов экстатично, − еще ничего не сказать. Каждое произнесенное им слово насыщенно и самодостаточно, оно похоже на небесный плод, наполненный мякотью, соками, свежестью, силой. Слову не тесно рядом с другими, паузы между ними гулки и глубоки, в его стихах рождается небывалая мужественная и упругая, радостная и певучая гармония».

Аркадий Ровнер. Из книги «Вспоминая себя» («Золотое сечение», Москва, 2010) 

«Аронзон создал для возникающего литературного течения новый идейно-эстетический плацдарм. Социальный эскапизм независимого культурного движения получил иную, позитивную траекторию развития: от чувственной предметности и экспрессионизма – к созданию своей духовной и культурной миссии».

Борис Иванов. Как хорошо в покинутых местах/Петербургская поэзия в лицах. (НЛО. Москва, 2011)

«Леонид Аронзон умер, когда ему было тридцать один год. Это произошло 13 октября 1970 года под Ташкентом. Мы поехали туда отдохнуть и попутешествовать.

Там в горах, в случайной пастушьей сторожке ему попалось это злосчастное охотничье ружьё, и он ночью вышел из сторожки и выстрелил в себя.

Меня не было с ним рядом, но я слышала, как в этот момент загрохотали горы, померкла луна и заплакали друзья – его ангелы на небе. И я всё поняла, находясь за сотню километров от него.

Его смерть была основным событием его жизни. Таким же, как поэзия, детство, Россия и еврейство, любовь, друзья и веселье. Родом он был из рая, который находился где-то поблизости от смерти. Хотя прожил он всю жизнь в Ленинграде. Из своих тридцати одного года двадцать пять лет он писал стихи, двенадцать лет мы прожили вместе в огромной любви и счастье. Он работал учителем русского языка, литературы и истории, а также грузчиком, мыловаром, сценаристом и геологом. Стихи его при жизни не печатали никогда. Настроение было плохое».

Рита Аронзон-Пуришинская

«…Но я в жизни не встречала человека более весёлого, остроумного и обаятельного, чем он».

(Леонид Аронзон. Стихотворения/ Сост. Вл.Эрль - Лен. Комитет литераторов, 1990)

Прошло 42 года, как не стало Леонида Аронзона (далее ЛА).

Удивительное число «сорок»: в русском написании этого числа содержится слово «рок», и сорок лет водил Моисей еврейское племя по пустыне. И привёл в Ханаан.

Почти сорок лет имя Леонида Аронзона было мало известно, кружились вокруг его имени статьи, публикации, мемориальные вечера, документальные фильмы, но в свой «Ханаан» он вошёл недавно.

При жизни ЛА произведения его распространялись в рукописях и сам- и тамиздате (см. «Иерусалимский библиофил», альманах IV, Иерусалим, 2011, с.118. Леонид Аронзон в сам- и тамиздате).

К настоящему времени практически всё, что им создано за короткую жизнь, опубликовано, и, более того, ряд лучших произведений переведёно на другие языки. Его творчество получило признание литературного сообщества и читателей: опубликован сборник научных статей, посвященных его творчеству, разошлись тиражи его книг.

Сегодня, вспоминая Леонида Аронзона, уместно рассказать о малоизвестных фактах, связанных с трагедией в горах, и подвести итог судьбы его наследия.

По общему мнению, поэтические произведения поэта не только в большой степени посвящены его жене Рите Пуришинской, но и вдохновлены ею, а его взросление как поэта происходило под её влиянием. Можно с этим соглашаться или не соглашаться, но Рита, без сомнения, была его поэтической музой.

Возможно, с годами совместной жизни пыл влюблённости ослаб с обеих сторон, и у супругов появились иные предпочтения. Кроме того, необходимость материально обеспечивать семью (а оба супруга были инвалидами с мизерной пенсией) заставила ЛА работать на студии научно-популярных фильмов как сценариста.

Кризис ли отношений супругов, сложности ли осознания этого кризиса, а также смена работы и невозможность опубликовать свои произведения, привели к надлому психики. Это сознавали сам поэт и его близкое окружение. Темы ухода из жизни, поиска и отторжения жизненных стимулов ясно звучат в его стихах.

С началом работы на киностудии в семье появился некоторый материальный достаток, но одновременно обострилось противоречие между непреодолимой потребностью выражать себя в стихах и вынужденной работой над сценариями. По словам поэта: «Невозможно эти два дела выполнять хорошо». Ситуация его тяготит, и он решает бросить сценарную работу. Между этим решением и его уходом из жизни всего два месяца.

Так и осталось неизвестным: самостоятельно, по своей воле ушёл из жизни поэт в горах под Ташкентом или случайно выстрелил в себя, неосторожно обращаясь с ружьём. Раненый, понимая, что находится на грани жизни и смерти, поэт просит врача спасти его. Спасти не удалось – не хватило крови для переливания. Неслучайная гримаса советского здравоохранения.

За случайность выстрела говорят и характер ранения, и необычно радостный день, предшествовавший трагедии. ЛА был весь день в эйфории оттого, что находится среди прекрасных гор, гуляет, любуется любимыми бабочками, катается верхом на лошади, восхищается грацией своей подруги и ее умелостью в верховой езде.

...и ты, узбечка, столь ты хороша,

что пред тобой и ангел безобразен.

 

...но нежности твоей благодаря

Я воскресаю.....................................

 Последнее стихотворение)

За предположение о неслучайности выстрела говорит беспокойство Риты о состоянии ЛА: она следом за ним вместе с другом поэта Александром Альтшулером (Аликом), предчувствуя трагедию, прилетает из Ленинграда в Ташкент. В подтверждение этого приведу несколько строк из двух ташкентских писем Риты к близкой подруге.

9 октября: «...Лёник молчит, а если говорит, то такое, что лучше бы молчал... Самое логичное уехать домой... Лёник вчера и предлагал уехать. ...И город, и люди, и всё путешествие или кажутся, или на самом деле ужасно нелепые и дурацкие...»

12 октября: «...Лёня и Алик ушли в горы, вчера, в воскресенье, 11 окт., в среду должны вернуться... Лёник в последний день немного отошёл, а может, взял себя в руки, как я ему велела. Любезно и настойчиво звал меня в горы, обещая ишака. Но я, имея в виду его и себя, не согласилась. Хотя боюсь, что в горах с ними что-нибудь случится...»

Очевидно, что ЛА метался между чувством долга и новым романтическим увлечением.

Незадолго до описываемых событий (примерно за два года) постоянным гостем в доме ЛА и Риты стал кинодокументалист Феликс Якубсон (далее ФЯ). После гибели ЛА он несколько лет живёт в гражданском браке с Ритой.

Перед началом совместной жизни ФЯ и Рита встречаются с нашей мамой (ЛА и я - родные братья) и просят её согласия на их гражданский союз, подчёркивая тем самым приверженность памяти ЛА. Мама, естественно, ничем не выдаёт своего огорчения, понимая бытовую подоплёку ситуации, но переживает неверность Риты: какими бы не были причины заключения нового союза.

В 1983 году после тяжёлой и изнурительной болезни умирает Рита.

***

Такова общая картина событий до и после трагедии в горах. Теперь посмотрим что произошло с литературным наследием ЛА.

Незадолго до ухода из жизни Рита решает отправить архив ЛА за границу. Перед отправкой архива она приглашает к себе писателя, поэта, литературоведа Владимира Эрля, в прошлом друга ЛА, и просит его сделать копию архива. Ему помогают Александр Альтшулер и Мила Ханкина, подруга Риты. После отправки архива в России остаётся полный комплект копий. Одновременно Рита передаёт уезжающему в эмиграцию Вадиму Бытенскому, самому близкому в ее окружении другу ЛА, комплект перепечаток архивных материалов. Такой же (предположительно) комплект она передаёт нашей маме. Позже эти перепечатки я размножаю машинописным способом и делаю пять книг, каждая в красном переплёте с тиснением золотом «Леонид Аронзон». Один из экземпляров этой книги я подарил Феликсу после смерти Риты, т.к. она не доверила ему копию архива (дома у них такой копии не оказалось).

При жизни Риты её попытки издать произведения ЛА не увенчались успехом. Благодаря литературным и светским связям Вадима Бытенского, ему удалось опубликовать несколько стихов для детей в газете «Литературная Россия» в 1971 г.

Усилиями друзей ЛА в 1975 году был организован литературный вечер, посвящённый памяти ЛА. На вечере присутствовала Рита, наша мама и я.

Имеются аудиозаписи выступлений на вечере и подробный отчёт в приложении к самиздатовскому журналу «Часы». Том с этими материалами Владимир Эрль подарил мне незадолго до моего отъезда в эмиграцию в 1992 году.

Литературные вечера были также организованы Якубсоном в Петербурге в 1995 г. и в 1999 г., в Иерусалиме (Израиль), а мною - в 2000 г. и 2007 г. в Балтиморе и в 2009 г. в Филадельфии (США).

Владимир Вихтуновский в 1992 г. создаёт документально-игровой фильм «Сказки Сайгона», в котором одна новелла посвящена ЛА. В фильме имеются эпизоды с моим участием. Этот фильм показан на одном их упомянутых вечерах в Петербурге.

Максим Якубсон (сын ФЯ от первого брака) заканчивает ВГИК и в 1998 г. представляет дипломную работу – фильм «Имена», частично посвящённый Леониду и Рите. Фильм демонстрируется в одном из кинотеатров Петербурга и на телевидении.

Татьяна и Гарри Меламуды (США, Балтимор) создают фильм о ЛА «Путь слетевшего листа», в который включены многие его стихотворения, часть которых читает автор. Фильм демонстрируется на частных просмотрах в Америке, Израиле, Германии и России, а также на вечерах памяти ЛА в Балтиморе и Филадельфии.

Архив ЛА, переправленный в дипломатической почте во Францию, получает сестра Ирэны Ясногородской, близкой подруги Риты, и перевозит его в Израиль. Ирэна готовит к печати и издаёт в издательстве «Малев» в 1985 г. первую книгу произведений ЛА «Избранное» с подборкой стихов, составленной Еленой Шварц.

В России Владимир Эрль в 1990 г. издаёт «Стихотворения» – вторую книгу стихов ЛА с послесловием Риты Пуришинской (см. ее высказывание, помещённое в предисловии к данной статье). Тираж этой книги издательство передаёт Якубсону как наследнику авторского права ЛА. Он унаследовал это право в качестве мужа умершей правонаследницы произведений ЛА. Абсурдный юридический казус: при жизни самого близкого родственника ЛА, его брата (т.е. меня), авторским правом владеет другой человек. Феликс Якубсон отказался передать авторские права мне, несмотря на желание всех живущих родственников и друзей ЛА.

Феликс Якубсон знакомится с издателями Аркадием Ровнером и Викторией Андреевой и передаёт им подборку стихов ЛА, а они издают в 1997 г. книгу «Смерть бабочки» с параллельным переводом стихов Аронзона на английский язык, выполненным английским поэтом-переводчиком Ричардом Маккейном. Это первое наиболее полное издание произведений ЛА на русском и английском языках. Однако оно изобилует неточностями и ошибками как в текстах, так и в датировках. Феликс узнаёт от Ровнера об издании книги и сообщает об этом в письме, направленном мне в США, куда я эмигрировал в 1992 году.

Ирэна Ясногородская выходит замуж за литератора Генриха Орлова и переезжает в Америку. Архив ЛА она передаёт мне, так как считает меня, родного брата поэта, единственным, естественным наследником авторского права. Других ближайших родственников уже не было в живых. С этого момента возникает моя ответственность за судьбу наследия ЛА.

Передо мной встала задача найти специалиста, который мог бы разобрать архив и позаботиться о публикации произведений ЛА. Помог случай: я познакомился с филологом-исследователем Ильёй Кукуем, сотрудником мюнхенского университета в Германии, который был знаком с произведениями ЛА и заинтересовался архивом. Илья Кукуй привлёк к работе над архивом Владимира Эрля, имеющего копию архива, и Петра Казарновского, автора дипломной работы о творчестве Аронзона. В 2006 году книга «Собрание произведений Леонида Аронзона» (далее «Собрание») в двух томах с комментариями составителей выходит в свет. Это было первое издание, опирающееся на оригинальные рукописи автора.

В Петербурге и Москве прошли презентации «Собрания», которое было признано в России лучшим поэтическим сборником 2006 года.

Ричард Маккейн в 2012 году издаёт произведения ЛА на английском языке, положив в его основу «Собрание» - «Life of a Butterfly: Collected Poems». Показательно изменение названия его переводов. Теперь – это «Жизнь бабочки».

Гизела Шультке и Марина Бордне, немецкие переводчики, нашли меня через интернет и сообщили, что они уже несколько лет занимаются переводом стихотворений Аронзона на немецкий язык, но имеют ограниченное число его произведений. Я подарил им «Собрание», и они в издательстве «Эрата» (Германия, Лейпциг) в 2008 году издают сборник переводов стихов ЛА на немецкий язык с параллельным русским текстом «Innenflӓche der Hand».

В 2008 году выходит в свет «Венский альманах» № 62 (Германия, Мюнхен; редакторы – Илья Кукуй и Johanna Renate Döring) со статьями исследователей разных стран (Россия, Германия, США, Италия), посвященных творчеству ЛА, с переводами его стихов на несколько иностранных языков (английский, немецкий, сербский, польский, итальянский) и впервые опубликованными «Записными книжками» ЛА. Как отмечали литературные критики в статьях, опубликованных в газетах Германии, Швейцарии и Италии, выход «Альманаха» стало значительным литературным событием европейского масштаба.

В 2002-2009 годах выходят три аудио диска «Антологии современной русской поэзии» (издатель дисков - Александр Бабушкин, Пермь), где свои стихи читает сам ЛА, а также Виктория Андреева и Дмитрий Авалиани.

И наконец, в этом году вышел из печати сборник стихов ЛА для детей «Кому что снится и другие интересные случаи» с моим предисловием. Составители сборника – известные авторитетные публикаторы произведений ЛА Владимир Эрль, Илья Кукуй и Пётр Казарновский.

***

Таковы краткое описание событий и перечень публикаций за годы, прошедшие со дня трагической смерти Леонида Аронзона (не включены публикации в периодике США, России, Израиля и Германии).

Ниже приведена подборка стихов Леонида Аронзона. Фотопортрет поэта выполнен Борисом Понизовским.

Филадельфия, США, 2012

***

Псковское шоссе

 

Белые церкви над родиной там, где один я.

Где-то река, где тоска, затянув перешеек...

Чёрные птицы снуют надо мной, как мишени,

кони плывут и плывут, огибая селенья.

Вот и шоссе. Резкий запах осеннего дыма.

Листья слетели, остались последние гнёзда,

Рваный октябрь, и рощи проносятся мимо.

Вот и река, где тоска, что осталось за ними?

 

Я проживу, прокричу, словно осени птица,

низко кружась, все на веру приму, кроме смерти,

около смерти, как где-то река возле листьев,

возле любви и не так далеко от столицы.

Вот и деревья. В лесу им не страшно ли ночью?

Длинные фары пугают столбы, и за ними

ветки стучат и кидаются тени на рощи.

Mокрый асфальт отражается в коже любимой.

 

Всё остаётся. Так здравствуй, моя запоздалость!

Я не найду, потеряю, но что-то случится.

Возле меня, да и после кому-то осталась

рваная осень, как сбитая осенью птица.

Белые церкви и бедные наши забавы!

Всё остаётся, осталось и, вытянув шеи,

кони плывут и плывут, окунаются в травы,

черные птицы снуют надо мной, как мишени.

1961

 

***

Деревни деревянные, как шаток

настил мостков, где лёгкая стопа,

в пыли оставив слабый отпечаток,

ведёт меня, как смертника, к столбам.

И кажется: вот родина – ладонь,

собрание растительного царства,

где сходятся деревья, словно старцы,

на пиршество, на жертвенный огонь.

 

И медленен, как колокол, покой,

распластанный по выгнутым озёрам,

но, не достав до родины рукой,

я прижимаюсь к мёртвому простору

ночных полей. Как брошенный сосуд,

гудят поля далекими пирами,

и нища речь, и бык, застывший в камень,

лежит в траве, уставившись в росу.

 

Густою пеной застлан небосклон,

дрожат мостки, и воздух этот древний

с открытых настежь четырёх сторон

срывает шум с качнувшихся деревьев.

Скрипят, скрипят полночные стволы,

и крики птиц медлительней и реже,

всё исчезает в запахе смолы,

и чудится мне близость побережья.

1962

 

***

Лесничество

Не вожделяясь расстояньем

с холма, подъемлющего бор,

как бы в беспамятстве стоял я

один в лесничестве озёр.

 

Июль. Воздухоплаванье. Объём

обугленного бора. Редколесье.

Его просветы, как пролёты лестниц.

Олений мох и стебли надо лбом.

Кусты малины. Папоротник, змей

пристанище. Синюшные стрекозы.

Колодезная тишь. Свернувшиеся розы.

Сырые пни. И разъярённый шмель.

 

Таков надел, сторожка лесника.

Я в ней пишу, я под двумя свечами

мараю, чиркаю, к предутрию сличаю

с недвижным лесом, чтоб любовь снискать

у можжевельника, у мелкого ручья,

у бабочек, малинника, у ягод,

у гусениц, валежника, оврага,

безумных птиц, что крыльями стучат.

 

В сырой избе меж столбиками свеч,

прислушиваясь к треску стеарина,

я вспоминаю стрёкот стрекозиный

и вой жука, и ящерицы речь.

В углу икона Троицы, и стол

углами почерневшими натянут,

на нём кухонный нож, бутыль, стаканы,

пузатый чайник, пепельница, соль.

 

Кружат у свеч два пухлых мотылька.

Подсвечник, как фонтан оледенелый.

Хозяин спит, мне нужно что-то сделать,

подняться, опрокинуть, растолкать

хозяина, всю утварь, полумрак,

там, за спиной скрипящие деревья,

по пояс в землю врытые деревни,

сырой малинник, изгородь, овраг,

безумных птиц, всё скопище озёр,

сгоревший лес, шеренги километров...

 

Так вот вся жизнь, её итог засмертный:

два мотылька, малинник, свечи, бор.

19 августа 1963

 

***

Вроде игры на арфе чистое утро апреля.

Солнце плечо припекает, и словно старцы‑евреи,

синебородые, в первые числа Пасхи,

в каждом сквере деревья, должно быть, теперь прекрасны.

Свет освещает стены, стол и на нём бумаги,

свет – это тень, которой нас одаряет ангел.

Всё остальное после: сада стрекозы, слава,

как, должно быть, спокойны шлемы церквей, оплывая

в это чистое утро, переходящее в полдень,

подобное арфе и кроме – тому, о чём я не помню.

5 апреля 1964

 

***

Послание в лечебницу

В пасмурном парке рисуй на песке моё имя, как при свече,

и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесёт ручей.

Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя моё на песке,

словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.

Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес

голубые озёра, качая удвоенный лес,

и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,

ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.

Медоносны цветы, и ручей пишет имя моё,

образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плёс.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,

я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, слышу только слова:

может быть, что лесничество тусклых озёр нашей жизни итог:

стрекотанье стрекоз, самолёт, тихий плёс и сплетенье цветов,

то пространство души, на котором холмы и озёра, вот кони бегут,

и кончается лес, и, роняя цветы, ты идёшь вдоль ручья по сырому песку,

вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,

провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,

ровный свет надо всем, молодой от соседних озёр,

будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый собор,

если нет его там, то скажи ради Бога, зачем

моё имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный,

 небыстрый и мутный ручей,

и читает его пролетающий мимо озёр в знойный день самолёт,

может быть, что ручей – не ручей,

только имя моё.

Так смотри на траву, по утрам, когда тянется медленный пар,

рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой

 безлиственный парк,

где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый

 и мутный ручей,

что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече

мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых,

ты идешь вдоль воды и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,

и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,

ты рисуешь ручей, вдоль которого после идёшь и идёшь.

Апрель 1964

 

***

Валаам

I

Где лодка врезана в песок,

кормой об озеро стуча,

где мог бы чащи этой лось

стоять, любя свою печаль,

 

там я, надев очки слепца,

смотрю на синие картины,

по отпечаткам стоп в песках

хочу узнать лицо мужчины.

 

И потому как тот ушедший

был ликом мрачен и безумен,

вокруг меня сновали шершни,

как будто я вчера здесь умер.

 

II

Где бледный швед, устав от качки,

хватался за уступы камня,

где гладкий ветер пас волну,

прибив два тела к валуну,

где шерстяной перчаткой брал я

бока ярящихся шмелей,

и чешуя ночных рыбалок

сребрила с волн ползущий шлейф,

 

и там я, расправляя лик твой,

смотрел на сны озёр и видел,

как меж камней стоял великий,

чело украсивший гордыней.

(Весна)1965

 

***

Бабочки

Над приусадебною веткой,

к жаре полуденной воскреснув,

девичьей ленты разноцветной

порхали тысячи обрезков,

и куст сирени на песке

был трепыханьем их озвучен,

когда из всех, виясь, два лучших

у вас забились на виске!

(Лето)1965

 

***

Мадригал

Глаза твои, красавица, являли

не церкви осени, не церкви, но печаль их.

Какие-то старинные деревья

мне были креслом, ты – моей свирелью.

Я птиц кормил, я видел каждый волос

тех длинных лилий, что сплетал твой голос.

Я рисовал его на вязкой глине полдня,

потом стирал, чтоб завтра утром вспомнить.

(Осень) 1965

 

***

Лебедь

Вокруг меня сидела дева,

и к ней лицом, и к ней спиной

стоял я, опершись о древо,

и плыл карась на водопой.

 

Плыл карась, макет заката,

майский жук болотных вод,

и зелёною заплатой

лист кувшинки запер вход.

 

Лебедь был сосудом утра,

родич белым был цветам,

он качался тут и там.

 

Будто тетивою, круто

изгибалась грудь на нём:

он был не трелей соловьём!

(Март) 1966

 

***

Мадригал

Рите

Как летом хорошо – кругом весна!

То в головах поставлена сосна,

то до конца не прочитать никак

китайский текст ночного тростника,

то яростней горошины свистка

шмель виснет над пионами цветка,

то, делая мой слог велеречив,

гудит над вами, тонко вас сравнив.

(Лето) 1966

 

***

Утро

Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма.

Как и лёгок и мал он, венчая вершину лесного холма!

Чей там взмах, чья душа или это молитва сама?

Нас в детей обращает вершина лесного холма!

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

и вершину холма украшает нагое дитя!

Если это дитя, кто вознёс его так высоко?

Детской кровью испачканы стебли песчаных осок.

Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

Это память о рае венчает вершину холма!

Не младенец, но ангел венчает вершину холма,

то не кровь на осоке, а в травах разросшийся мак!

Кто бы ни был, дитя или ангел, холмов этих пленник,

нас вершина холма заставляет упасть на колени,

на вершине холма опускаешься вдруг на колени!

Не дитя там – душа, заключённая в детскую плоть,

не младенец, но знак, знак о том, что здесь рядом Господь!

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

посмотри на вершины: на каждой играет дитя!

Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

это память о Боге венчает вершину холма!

1966

 

***

Где листья мертвенны и, тихо шевелясь,

колеблют надо мной подъятый воздух,

жеманны бабочки, стрекозы грациозны,

заполнен день гудением шмеля,

и ящерка, припавшая к песку,

ещё на миг нацелена в пространство,

тяжёлый жук, раздвоивший свой панцирь,

воспламенясь, озвучивает куст.

 

В объёме осени парадный сей костёл,

сей ровный свет, сей отражённый морем

огромный свет, и мысль моя растёт,

и рядом жизнь, и нет её со мною.

Здесь светлый день, шоссе, сгоревший лес,

меж листьев – лес, куда ни глянешь – листья,

лежи в траве, пока избыток мыслей

сведёт с ума иль просто надоест.

 

О, как просторна осень в светлый день

в осиннике, в высоком листопаде,

так вот итог! так что же ты утратил

и что обрёл, кусты рукой задев?

Какой-то день, какой-то тихий час,

ручей меж листьев и меж листьев небо,

лежи в траве и ничего не требуй,

к иной душе, к покою причастясь.

 

Вот светлый холм, подъемлющий тебя,

вот облака, спешащие так быстро,

что тени нет. Но всё-таки ты выслан,

но всё-таки, как осенью объят

весь этот лес, так ты объят иным

не этих мест привычным запустеньем,

не здесь твой сад, не здесь твои ступени

и весь твой путь, чтоб возвратиться к ним.

(1966)

 

***

1.

День с короткими дождями.

Мокрый сад под фонарями.

За его прямой оградой

в жёлтых листьях беспорядок.

Возвращённой тишины

окна вечера полны.

Поздно. Августа конец.

Ветви сада на стене.

Только ты светла, как будто

за окном июль и утро,

что увидел я, проснувшись

от громов, дождя и моря...

2.

Наш сад от ветра пострадал.

Ещё дождей ночных вода

с листа на лист, с листа на землю

спадает и поит песок,

но уже подняли лицо

цветов разогнутые стебли,

и утра влажного туман

уже поднялся над ветвями.

Как хорошо, любуясь Вами,

смотреть на мир, доступный нам!

3.

В нашей быстрой разговорной речи

трудно процитировать стихи.

Для стихов – условленные встречи,

свечи, сцены, тишина – для них.

Но в любой беседе, речь стреножа,

не пуская прочие слова,

на моих губах одно и то же:

полстроки – «Печаль моя светла!»

(1966)

 

***

Не сю, иную тишину,

как конь, подпрыгивая к Богу,

хочу во всю её длину

озвучить думами и слогом,

хочу я рано умереть

в надежде: может быть, воскресну,

не целиком, хотя б на треть,

хотя б на день, о день чудесный:

лесбийская струя воды

вращает мельницы пропеллер,

и деве чьи-то сны видны,

когда их медленно пропели,

о тело: солнце, сон, ручей!

соборы осени высоки,

когда я <в> трёх озёр осоке

лежу я Бога и ничей.

(1966?)

 

***

В пустых домах, в которых всё тревожно,

в которых из-за страха невозможно –

я именно в таких живу домах,

где что ни дверь, то новая фобия,

я в них любил и в них меня любили

и потерять любовь был тоже страх.

 

Любое из чудовищ Нотр-Дама

пустяк в сравненье, ну хотя бы с дамой,

что кем-то из времён средневековья

написана была на полотне,

затем сфотографирована мне,

как знак того, что мир живёт любовью.

 

Не говорю уже об утвари другой,

но каждая могла бы быть тоской,

которой нет соперниц на примете:

любая вещь имеет столько лиц,

что перед каждой об пол надо, ниц;

ни в чём нет меры, всё вокруг в секрете.

 

Не смею доверяться пустоте,

её исконной, лживой простоте,

в ней столько душ, не видимых для глаза,

но стоит только в сторону взглянуть,

как несколько из них или одну

увидишь через время или сразу.

 

И если даже глаз не различит

(увы, плохое зрение – не щит),

то явный страх на души те укажет.

И нету сил перешагнуть черту,

что делит мир на свет и темноту,

и даже свет, и тот плохая стража.

 

Не смерть страшна: я жить бы не хотел –

так что меня пугает в темноте?

Ужели инфантильную тревогу

мой возраст до сих пор не победил

и страшно мне и то, что впереди,

и то, что сзади вышло на дорогу?

(1966 или 1967)

 

***

Листание календаря

 

I

Как если б я таился мёртв

и в листопаде тело прятал,

совы и мыши разговор

петлял в природе небогатой,

и жук, виляя шлейфом гуда,

летел туда широкой грудью,

где над водою стрёкот спиц

на крыльях трепеща повис,

где голубой пилою гор

был окровавлен лик озёр,

красивых севером и ракой,

и кто-то, их узрев, заплакал

и, может, плачет до сих пор.

 

II

Гадюки быстрое плетенье

я созерцал как песнопенье

и видел в сумраке лесов

меж всем какое-то лицо.

Гудя вкруг собственного у,

кружил в траве тяжёлый жук,

и осы, жаля глубь цветка,

шуршали им издалека.

Стояла дева у воды,

что перелистывала лица,

и от сетей просохших дым

темнел, над берегом повиснув.

 

III

Зимы глубокие следы

свежи, как мокрые цветы,

и непонятно почему

на них не вижу я пчелу:

она, по-зимнему одета,

могла бы здесь остаться с лета,

тогда бы я сплетал венок

из отпечатков лап и ног,

где приближеньем высоки

ворота северной тоски

и снег в больших рогах лосей

не тронут лентами саней.

 

IV

И здесь красива ты была,

как стих «печаль моя светла».

1966

 

***

В поле полем я дышу.

Вдруг тоскливо. Речка. Берег.

Не своей тоски ли шум

я услышал в крыльях зверя?

Пролетел... Стою один.

Ничего уже не вижу.

Только небо впереди.

Воздух чёрен и недвижим.

Там, где девочкой нагой

я стоял в каком-то детстве,

что там, дерево ли, конь

или вовсе неизвестный?

(1967?)

 

***

Сонет в Игарку

Ал. Ал.

У вас белее наши ночи,

а значит, белый свет белей:

белей породы лебедей

и облака, и шеи дочек.

 

Природа, что она? подстрочник

с языков неба? и Орфей

не сочинитель, не Орфей,

а Гнедич, Кашкин, переводчик?

 

И право, где же в ней сонет?

Увы, его в природе нет.

В ней есть леса, но нету древа:

 

оно – в садах небытия:

Орфей тот, Эвридике льстя,

не Эвридику пел, но Еву!

(Июнь) 1967

 

***

 

I

На небе молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу,

как счастливо опять спуститься в сад,

доселе никогда в котором не был.

Напротив звёзд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою...

 

II

И снова я взглянул на небеса.

Печальные мои глаза лица

увидели безоблачное небо

и в небе молодые небеса.

От тех небес не отрывая глаз,

любуясь ими, я смотрел на вас...

Лето 1967

 

***

Напротив низкого заката,

дубовым деревом запрятан,

глаза ладонями закрыв,

нарушил я покой совы,

что, эту тьму приняв за ночь,

пугая мышь, метнулась прочь.

 

Тогда, открыв глаза лица,

я вновь увидел небеса:

клубясь, клубились облака,

светлела звёздная река,

и, не петляя между звёзд,

чью душу ангел этот нёс,

младенца, девы ли, отца?

Глазами я догнал гонца,

но, чрез крыло кивнув мне ликом,

он скрылся в тёмном и великом.

(Сентябрь?) 1967.

 

***

Видение Аронзона

На небесах безлюдье и мороз.

На глубину ушло число бессмертных.

Но караульный ангел стужу терпит,

невысоко петляя между звёзд.

 

А в комнате в роскошных волосах

лицо жены моей белеет на постели,

лицо жены, а в нём её глаза,

и чудных две груди растут на теле.

 

Лицо целую в темя головы.

Мороз такой, что слёзы не удержишь.

Всё меньше мне друзей среди живых.

Всё более друзей среди умерших.

 

Снег освещает лиц твоих красу,

твоей души пространство освещает,

и каждым поцелуем я прощаюсь...

Горит свеча, которую несу

 

на верх холма. Заснеженный бугор.

Взгляд в небеса. Луна ещё желтела,

холм разделив на тёмный склон и белый.

По левой стороне тянулся бор.

 

На чёрствый наст ложился новый снег.

То тут, то там топорщилась осока.

Неразличим, на тёмной стороне

был тот же бор. Луна светила сбоку.

 

Пример сомнамбулических причуд,

я поднимался, поднимая тени.

Поставленный вершиной на колени,

я в пышный снег легко воткнул свечу.

(Январь) 1968

 

***

Что явит лот, который брошен в небо?

Я плачу, думая об этом.

Произведением хвалебным

в природе возникает лето.

Поток свирепый водопада

висит, висит в сияньи радуг.

Повсюду расцвели ромашки.

Я их срываю проходя.

Там девочки в ночных рубашках

резвятся около дождя.

Себя в траве лежать оставив,

смотрю, как падает вода:

я у цветов и речек в славе,

я им читаю иногда.

Река, приподнята плотиной,

красиво в воздухе висит,

где я, стреноженный картиной,

смотреньем на неё красив.

На холм воды почти садится

из ночи вырванная птица,

и пахнет небом и вином

моя беседа с тростником.

(Март) 1968

 

***

Хорошо гулять по небу,

что за небо! что за ним?

Никогда я прежде не был

так красив и так маним!

 

Тело ходит без опоры,

всюду голая Юнона,

и музыка, нет которой,

и сонет несочинённый!

 

Хорошо гулять по небу.

Босиком. Для моциона.

Хорошо гулять по небу,

вслух читая Аронзона!

Весна, утро (1968)

 

***

Как стихотворец я неплох

всё оттого, что, слава Богу,

хоть мало я пишу стихов,

но среди них прекрасных много!

1968

 

***

Забытый сонет

Весь день бессонница. Бессонница с утра.

До вечера бессонница. Гуляю

по кругу комнат. Все они, как спальни,

везде бессонница, а мне уснуть пора.

 

Когда бы умер я ещё вчера,

сегодня был бы счастлив и печален,

но не жалел бы, что я жил вначале.

Однако жив я: плоть не умерла.

 

Ещё шесть строк, ещё которых нет,

я из добытия перетащу в сонет,

не ведая, увы, зачем нам эта мука,

 

зачем из трупов душ букетами цветут

такие мысли и такие буквы?

Но я извлёк их – так пускай живут!

Май, день (1968)

 

***

Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого

Есть лёгкий дар, как будто во второй

счастливый раз он повторяет опыт.

(Легки и гибки образные тропы

высоких рек, что подняты горой!)

 

Однако мне отпущен дар другой:

подчас стихи – изнеможенья шёпот,

и нету сил зарифмовать Европу,

не говоря уже, чтоб справиться с игрой.

 

Увы, всегда постыден будет труд,

где, хорошея, розаны цветут,

где, озвучив дыханием свирели

 

своих кларнетов, барабанов, труб,

все музицируют – растения и звери,

корнями душ разваливая труп!

Май, вечер (1968)

 

***

Вторая, третия печаль...

Благоуханный дождь с громами

прошёл, по-древнему звуча –

деревья сделались садами!

 

Какою флейтою зачат

твой голос, дева молодая?

Внутри тебя, моя Даная,

как весело горит свеча!

 

Люблю тебя, мою жену,

Лауру, Хлою, Маргариту,

вмещённых в женщину одну.

 

Поедем, женщина, в Тавриду:

хоть я люблю Зеленогорск,

но ты к лицу пейзажу гор.

(Июнь? 1968)

 

***

Рите

Хандра ли, радость – всё одно:

кругом красивая погода!

Пейзаж ли, улица, окно,

младенчество ли, зрелость года, –

мой дом не пуст, когда ты в нём

была хоть час, хоть мимоходом:

благословляю всю природу

за то, что ты вошла в мой дом!

(Сентябрь?) 1968

 

***

Приближаются ночью друг к другу мосты,

И садов и церквей блекнет лучшее золото.

Сквозь пейзажи в постель ты идешь, это ты

к моей жизни, как бабочка, насмерть приколота.

(1968)

 

***

Есть между всем молчание. Одно.

Молчание одно, другое, третье.

Полно молчаний, каждое оно –

есть матерьял для стихотворной сети.

 

А слово – нить. Его в иглу проденьте

и словонитью сделайте окно –

молчание теперь обрамлено,

оно – ячейка невода в сонете.

 

Чем более ячейка, тем крупней

размер души, запутавшейся в ней.

Любой улов обильный будет мельче,

 

чем у ловца, посмеющего сметь

гигантскую связать такую сеть,

в которой бы была одна ячейка!

(1968?)

 

***

 

Два одинаковых сонета

1

Любовь моя, спи, золотко моё,

вся кожею атласною одета.

Мне кажется, что мы встречались где-то:

мне так знаком сосок твой и бельё.

 

О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!

весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!

и этот день, и этот Бах, и самолёт,

летящий там, летящий здесь, летящий где-то!

 

И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг

усни, любовь моя, усни, не укрываясь:

и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик –

пусть всё уснет, пусть всё уснет, моя живая!

 

Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,

отдайся мне во всех садах и падежах!

 

2

Любовь моя, спи золотко моё,

вся кожею атласною одета.

Мне кажется, что мы встречались где-то:

мне так знаком сосок твой и бельё.

 

О, как к лицу! о, как тебе! о, как идёт!

весь этот день, весь этот Бах, всё тело это!

и этот день, и этот Бах, и самолёт,

летящий там, летящий здесь, летящий где-то!

 

И в этот сад, и в этот Бах, и в этот миг

усни, любовь моя, усни, не укрываясь:

и лик и зад, и зад и пах, и пах и лик –

пусть всё уснет, пусть всё уснет, моя живая!

 

Не приближаясь ни на йоту, ни на шаг,

отдайся мне во всех садах и падежах!

(1969)

 

***

Пустой сонет

Кто вас любил восторженней, чем я?

Храни вас Бог, храни вас Бог, храни вас Боже.

Стоят сады, стоят сады, стоят в ночах,

и вы в садах, и вы в садах стоите тоже.

 

Хотел бы я, хотел бы я свою печаль

вам так внушить, вам так внушить, не потревожив

ваш вид травы ночной, ваш вид её ручья,

чтоб та печаль, чтоб та трава нам стала ложем.

 

Проникнуть в ночь, проникнуть в сад, проникнуть в вас,

поднять глаза, поднять глаза, чтоб с небесами

сравнить и ночь в саду, и сад в ночи, и сад,

что полон вашими ночными голосами.

 

Иду на них. Лицо полно глазами…

Чтоб вы стояли в них, сады стоят.

1969

 

***

Неушто кто-то смеет вас обнять? –

Ночь и река в ночи не столь красивы!

О, как прекрасной столь решиться быть смогли вы,

что, жизнь прожив, я жить хочу опять!

 

Я цезарь сам. Но вы такая знать,

что я в толпе, глазеющей учтиво:

вон ваша грудь! вон ноги ей под стать!

и если лик таков, так что же пах за диво!

 

Когда б вы были бабочкой ночной,

я б стал свечой, летающей пред вами!

Блистает ночь рекой и небесами.

 

Смотрю на вас – так тихо предо мной!

Хотел бы я коснуться вас рукой,

чтоб долгое иметь воспоминанье.

(Май–июль 1969)

 

***

Нас всех по пальцам перечесть,

но по перстам! Друзья, откуда

мне выпала такая честь

быть среди вас? Но долго ль буду?

 

На всякий случай: будь здоров

любой из вас! На всякий случай,

из перепавших мне даров,

друзья мои, вы – наилучший!

 

Прощайте, милые. Своя

на всё печаль во мне. Вечерний

сижу один. Не с вами я.

Дай Бог вам длинных виночерпий!

(Лето) 1969

 

***

Мой мир такой же, что и ваш, не знавших анаши:

тоска – тоска, любовь – любовь, и так же снег пушист,

окно – в окне, в окне – ландшафт,

но только мир души.

(1969)

 

***

На стене полно теней

от деревьев. (Многоточье)

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

 

В рай допущенный заочно,

я летал в него во сне,

но проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

 

Хоть и ночи всё длинней,

сутки те же, не короче.

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

 

Жизнь дана, что делать с ней?

Я проснулся среди ночи.

О жена моя, воочью

ты прекрасна, как во сне!

(1969)

 

***

Увы, живу. Мертвецки мёртв.

Слова заполнились молчаньем.

Природы дарственный ковёр

в рулон скатал я изначальный.

 

Пред всеми, что ни есть, ночами

лежу, смотря на них в упор.

Глен Гульд – судьбы моей тапёр

играет с нотными значками.

 

Вот утешение в печали,

но от него еще страшней.

Роятся мысли, не встречаясь.

 

Цветок воздушный, без корней,

вот бабочка моя ручная.

Вот жизнь дана, что делать с ней

Ноябрь 1969

 

***

Несчастно как-то в Петербурге.

Посмотришь в небо – где оно?

Лишь лета нежилой каркас

гостит в пустом моём лорнете.

Полулежу. Полулечу.

Кто там полулетит навстречу?

Друг другу в приоткрытый рот,

кивком раскланявшись, влетаем.

Нет, даже ангела пером

нельзя писать в такую пору:

«Деревья заперты на ключ,

но листьев, листьев шум откуда?»

(Ноябрь–декабрь) 1969

 

***

Всё лицо: лицо – лицо,

пыль – лицо, слова – лицо,

всё – лицо. Его. Творца.

Только сам Он без лица.

1969

 

***

Благодарю Тебя за снег,

за солнце на Твоём снегу,

за то, что весь мне данный век

благодарить Тебя могу.

 

Передо мной не куст, а храм,

храм Твоего куста в снегу,

и в нём, припав к Твоим ногам,

я быть счастливей не могу.

(1969)

 

***

Не ты ли, спятивший на нежном,

с неутомимостью верблюжьей

прошел всё море побережьем,

ночными мыслями навьюжен?

 

И не к тебе ли без одежды

спускался ангел безоружный

и с утопической надеждой

на упоительную дружбу?

 

Так неужели моря ум

был только ветер, только шум?

Я видел: ангел твой не прячась

 

в раздумье медленном летел

в свою пустыню, в свой надел,

твоим отступничеством мрачный.

(1969 или 1970)

 

***

Сквозь форточку – мороз и ночь.

Смотрю туда, в нору.

А ты, моя жена и дочь,

сидишь, не пряча грудь.

 

Сидишь в счастливой красоте,

сидишь, как в те века,

когда свободная от тел

была твоя тоска.

 

Вне всякой плоти, без оков

была твоя печаль,

и ей не надо было слов –

была сплошная даль.

 

И в этой утренней дали,

как некий чудный сад,

уже маячили земли

хребты и небеса.

 

И ты была растворена

в пространстве мировом,

ещё не пенилась волна,

и ты была кругом.

 

Крылатый зверь тобой дышал

и пил тебя в реке,

и ты была так хороша,

когда была никем!

 

И, видно, с тех ещё времён,

ещё с печали той,

в тебе остался некий стон

и тело с красотой.

 

И потому закрыв нору,

иду на свой диван,

где ты сидишь, не пряча грудь

и весь другой дурман.

(1969 или 1970)

 

***

Ещё в утренних туманах

твои губы молодые.

Твоя плоть богоуханна,

как сады и как плоды их.

 

Я стою перед тобою,

как лежал бы на вершине

той горы, где голубое

долго делается синим.

 

Что счастливее, чем садом

быть в саду? И утром – утром?

И какая это радость

день и вечность перепутать!

 

***

Красавица, богиня, ангел мой,

исток и устье всех моих раздумий,

ты летом мне ручей, ты мне огонь зимой,

я счастлив оттого, что я не умер

до той весны, когда моим глазам

предстала ты внезапной красотою.

Я знал тебя блудницей и святою,

любя всё то, что я в тебе узнал.

Я б жить хотел не завтра, а вчера,

чтоб время то, что нам с тобой осталось,

жизнь пятилась до нашего начала,

а хватит лет, ещё б свернула раз.

Но раз мы дальше будем жить вперёд,

а будущее – дикая пустыня,

ты в ней оазис, что меня спасёт,

красавица моя, моя богиня.

(Начало 1970)

 

***

Боже мой, как всё красиво!

Всякий раз, как никогда.

Нет в прекрасном перерыва.

Отвернуться б, но куда?

 

Оттого, что он речной,

ветер трепетный прохладен.

Никакого мира сзади:

что ни есть – передо мной.

(Весна? 1970)

 

***

В двух шагах за тобою рассвет.

Ты стоишь вдоль прекрасного сада.

Я смотрю – но прекрасного нет,

только тихо и радостно рядом.

 

Только осень разбросила сеть,

ловит души для райской альковни.

Дай нам Бог в этот миг умереть

и, дай Бог, ничего не запомнив.

(Лето 1970)

 

***

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

 

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

 

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

 

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

 

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Чтоб застрелиться тут, не надо ни черта:

ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.

 

Ни самого нагана. Видит Бог,

чтоб застрелиться тут, не надо ничего.

(Сентябрь 1970)


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 892




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer12/Aronzon1.php - to PDF file

Комментарии:

Игорь Хентов
Ашдод, Израиль - at 2017-04-03 11:06:46 EDT
О ПОЭТЕ
(Посвящается Леониду Аронзону)

В согласии с солнцем, морями, горами
Поэт средь людского броженья не лишний:
Он просто беседует с миром стихами,
Что дарит ему в горних высях Всевышний.

Он любит красавиц до самозабвенья
И тех, что не очень – лишь были б охочи,
Ему под луною за редким везеньем
Знакомо паденье с вершины, как прочим.

В пургу и под звонкое пенье капели,
Глядя в просветлённые Г-сподом лица,
В поэтов стреляют, порой, на дуэли
За острое, резкое слово ревнивцы.

Шагает в атаку поэт штыковую,
Под бомб и снарядов истошную песню,
И ловит свинцовую подлую пулю,
И падает замертво в вечности бездну.

Поэт свои строки на зонах читает,
Внимают ему и убийцы, и воры:
Слова, словно ангелы, робко витают
И гасят касаньем привычные ссоры.

Поэт погибает в больничной палате,
Шепча пред уходом последние строфы,
И метр до окна от скрипящей кровати
Сравним с бесконечным путём до Голгофы.

Поэт – и волна, и оазис, и ветер,
Изгой, зачастую, бесстрастной Отчизны.
Не может быть горше картины на свете,
Коль режет он сам нить загубленной жизни.










Яков Гендин
Балтимор, МД, США - at 2013-01-28 04:26:00 EDT
Спасибо автору за воскрешение прошлого, в т.ч. и за вечера,организованные в Балтиморе.
Виталий Аронзон
Филадельфия, Пенсильвания, СЩА - at 2013-01-11 02:04:28 EDT
Уважаемый Борис! Мы с вами согласны в главном: речь ведём о выдающихся русских поэтах современности. Так сложилось, что широкая известность пришла к Аронзону, спустя десятилетия после трагедии. Надеюсь, что углублённое знакомство с его творчеством и удовольствие, которое вы получите,ещё у вас и многих читателей впереди.
Всего доброго.
Виталий Аронзон

Борис Суслович
- at 2013-01-10 22:44:27 EDT
Уважаемый Виталий, не будучи со мной знакомым, Вы для начала заподозрили меня в невежестве. Двухтомник ЛА стоит на моей книжной полке (рядом с «Собранием стихотворений» Лосева), так что какое-то представление о его творчестве все жё имею. При этом согласен, что настоящее открытие поэта – впереди. Кстати, и Бродского «открывал» не один год. Возможно, поэтому так «резанула» инвектива Кузьминского.
Теперь о Заболоцком. В его трехтомнике стихи снабжены датами. Нетрудно сосчитать, сколько замечательных стихотворений было написано в последние два-три года жизни. Смерть (физическая!) сшибла его на взлёте, и фраза Кузьминского о какой-то «поэтической смерти», об «искривленном лике» вызывает недоумение. Хотя нет, всё объяснимо. Заболоцкий не воспринимал авангардную поэтику (помните: Тот, кто жизнью живёт настоящей/ Кто к поэзии с детства привык, / Вечно верует в животворящий,/ Полный разума русский язык). Нападая на него, Кузьминский отстаивает цеховые, корпоративные интересы. Причём здесь Аронзон или Бродский? Общеизвестно, как важна была поэзия Заболоцкого для обоих.

Виталий Аронзон
Филадельфия, №енсильвания, США - at 2013-01-10 17:31:00 EDT
Уважаемый Борис! Как вы, возможно, заметили в тексте статьи нет ни сравнения произведений двух поэтов, ни какой-либо оценки их творчества и личностей. Я не литературовед, и не считаю себя вправе делать об их творчестве какие-либо выводы, тем более, что читаю и люблю произведения обоих поэтов и с ними с разной степенью близости был знаком при жизни, один из них - мой родной брат, а другой - его приятель.Однако различие в направленности их творчества подчёркивается в цитатах известными филологами, писателями и литературоведами. Мне же цитаты были необходимы, чтобы подчеркнуть значимомсть поэзии Аронзона для непросвящённого читателя. Подозреваю, что и вы мало знакомы с авангардными направлениями русской поэзии 60-70-х годов прошлого столетия, особенно ленинградских авторов, мало, мягко говоря, знакомы с творчеством Аронзона, но, естественно, знаете стихи Бродского. Прошу прощения, так как не хочу вас обидеть,сделав такое предположение.
Автор письма, на которое мы оба ссылаемся, патриарх русской авангардной поэзии - Константин Константинович Кузьминский, первый публикатор стихов Бродского, близко знавших обоих поэтов, автор 9-ти томной "Голубой лагуны". Почитайте, книга есть в интернетовской версии. Его мнение может быть спорным, но компетентным.
Образ "бабочки" - один из основных поэтических образов поэзии Аронзона, а что касается Заболоцкого, то неудобно упрекать в незнании поэзии Заболоцкого энциклопедически образованного Кузьминского.
Благодарен вам за нашу короткую дискуссию, в которой, конечно, невозможно серьёзно обсудить особенности творчества Бродского и Аронзона.
Ваш Виталий Аронзон

Борис Суслович
- at 2013-01-10 00:28:02 EDT
Уважаемый Виталий, спасибо. Письмо написано талантливым человеком, любящим ЛА. Но разве для возвышения одного поэта нужно унижать другого? Всё, написанное автором о Бродском, не представляется серьёзным. Нет в Бродском мрака - и никогда не было. Кузьминский сравнивает ЛА с бабочкой. Неужели при написании письма он не был знаком с «Бабочкой» Бродского?
И неужели, говоря о «ранней поэтической смерти» и «искривленном лике» Заболоцкого, автор совсем не читал его последние стихи?

Виталий Аронзон
Филадельфия, Пенсильвания, США - at 2013-01-08 21:52:18 EDT
Уважаемый Юлий! Спасибо за ваш отклик. Авторы, которые пишут о Леониде Аронзоне и Иосифе Бродском их не сравнивают в плохом смысле, а отмечают различие в их творчестве. Это важно, так как Аронзон в силу многих причин известен больше элитарному литературному сообществу, чем широкой публике, хотя сейчас ситуация меняется. Замечу, что оба поэта были знакомы, много общались в ранний период их активной творческой жизни. Есть стихотворение, посвящённое Иосифу "Серебряный фонарик". У меня сохранилась запись чтения Бродским "Петербургского романа", опубликованная в Антологии современной русской поэзии на аудио диске, сделанная у нас дома. Никакого негативного отношения к поэзии Бродского со стороны ЛА никогда не было. Однако ни Иосиф, ни его окружение, за исключением Людмилы Штерн об Аронзоне не упоминают, хотя хорошо знали друг друга. Почему бы?
Имеется обширная библиография книг и статей об ЛА, как в печатных изданиях, так и в сети интернета. Приведу лишь названия некоторых книг, в которых можно прочитать об ЛА.
Леонид Аронзон.Собрание произведений. В 2 т./Сост.,подгот.текстов и примеч.П.А.Казарновского, И.С.Кукуя,В.И.Эрля. - СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2006.- 560 с., ил. / Издание содержит статьи И.Кукуя, П.Казарновского и А. Степанова литературоведческого плана)
Wiener Slawistischer Almanach, Band 62, Мюнхен,2008, - 546 с. /Статьи разных авторов на русском (большинство), английском и немецком языках о творчестве ЛА
Петербургская поэзия в лицах: Очерки/Сост. Борис Иванов - М,:НЛО№ 2011. - 392с./Борис Иванов. Как хорошо в покинутых местах, с.138-238
Виталий Аронзон.Волшебный фонарь, Изд.M-Graphics, Boston,2011,с.213-239/ http://www.mgraphics-publishing.com/catalog/193488170/193488170.html
Все перечисленные книги доступны в книжной сети или интернете.
Ваш Виталий

Юлий Герцман
- at 2013-01-08 20:30:08 EDT
Прошло уж верно лет 40, как я познакомился со стихами Леонида Аронзона. Уж и не помню, кто из таллинских друзей дал мне листочки с непервой копией, но зато помню, что впечатление осталось очень сильное. Наверное, я присоединюсь к мнению Б.Сусловича: не стоит сравнивать поэтов, каждому - свое. Но если соберете книжку - записываюсь первым на покупку.
Виталий Аронзон
Филадельфия, Пенсильвания, США - at 2013-01-08 19:58:04 EDT
Уважаемый Борис, наверное вам будет любопытно письмо Константина Кузьминского, автора "У Голубой лагуны".
НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСМО РИТЕ ПУРИШИНСКОЙ

Рита, милая моя! Пишу Вам, в надежде на оказию, я даже не ставлю числа. Почему Вы не здесь, когда здесь я, Анри, Ровнеры, и все, кто любит Лёню. Я хочу сказать Вам, что Лёня не был гением, это так скучно! Он был выше, антипод Иосифа. Иосиф углубляется в черноту, Лёня выходит к свету (“Пустой сонет” на иосифовских повторах, которые не затемняют, а дают прозрачность). Я ещё раз заново начинаю его любить. Мой архив ещё в Израиле, а работа не ждёт, получил Лёнины стихи из Лондона и Нью-Йорка – как много людей занимаются Лёней! Получил всего 11, но будут ещё, но зато каких! 15 <точнее>, 11 я выбрал, выключив 1960-й и 62-й, сейчас это не ко времени. Лежу и наслаждаюсь. Получили ли Вы мою открытку? Приходится посылать некрасивые, красивые не доходят. Так всегда с красивыми. Против мира Иосифа Лёня выставил свой мир, и он – прозрачный. Там, где они сталкиваются, в 60-е годы побеждал Иосиф, в 67-е – побеждает Лёня. Иосиф – мрак, Лёня – свет. Иосиф – чёрный ангел, Лёня – светлый. И прозрачны его крыла, как у подёнки, как у хризоптеры, как у бабочки-однодневки. Иосиф – тёмный махаон, совка, “мёртвая голова”. Иосиф был мудр в юности, Лёня – юн в зрелости. Иосиф будет жить, Лёня – умер. Ибо он – живее Иосифа. По сравнению с Лёней Фет – угрюмый меланхолик, расслабленный старик. Лёня возвращает светлую барочность осьмнадцатого спустя 200 лет, это второе пришествие игривого классицизма. Скептики живут, оптимисты умирают. Пушкин и Заболоцкий, <и Лёня> спустя 130 лет после смерти Пушкина, 30 лет после поэтической смерти Заболоцкого. В девятнадцатом веке не могло быть ничего подобного. Поэзия ушла со смертью Пушкина, показала искривлённый лик у Заболоцкого, улыбнулась стихами Лёни. Действительно, “Хорошо гулять по небу, Вслух читая Аронзона!” и “Хоть мало я пишу стихов, Но среди них прекрасных много!” Аронзон не радует, он не добрый и не злой, он – прекрасный. Я люблю его. И я люблю Вас, потому, что он Вас любил. Мир – это сад. Он – бабочка в саду. Вы – тень от этой бабочки прозрачной. Вы счастливая, Рита. Аронзон не будет старым. Бабочки не стареют.

(Техас, вероятно, зима 1977-78; найдено в бумагах – 3 декабря 2004, на третий день смерти Хвоста…)

Борис Суслович
- at 2013-01-01 02:02:42 EDT
Сравнивать поэтов - бессмысленно, если не глупо. Тем более, таких разных, как Бродский и Аронзон. Но удивительно,
что в конце 60-х годов оба пережили удивительный, редкостный творческий взлёт. Только у одного он продолжался ещё долгие годы,
а у другого "точка пули", обозначившая "конец", была поставлена тогда же, по горячим следам только что выпорхнувших на волю изумительных стихов.

Всё лицо: лицо — лицо,
пыль — лицо, слова — лицо,
всё — лицо. Его. Творца.
Только сам Он без лица.

Конечно, это классика. И, конечно, Аронзон - русский поэт с абсолютным, беспримесным еврейским мироощущением. Мог ли он выжить, сохраниться в "совке" тех лет? Конечно, нет.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//