Номер 2(27) - февраль 2012
Альберто Моравиа

Альберто МоравиаРимские рассказы Альберто Моравиа
в переводе
Моисея Бороды

Содержание

Я и Он

Огни Рима

Я и Он

Разговаривать сам с собой начал я вскоре после того как от меня ушла жена – ушла, как она сказала, потому, что устала от моего молчания.

Что говорить? – да, молчаливым с ней я был, как и со всеми другими, но был я с ней таким потому, что её любил. Если любишь, то никакие слова не нужны – так? Хватает ведь и того, что сидишь рядом с любимым человеком, смотришь на него, чувствуешь, что вот он, здесь, рядом с тобой – разве этого мало?

Молчаливый с ней, я, после того, как она от меня ушла, начал разговаривать с собой.

Я, знаете, сапожник, а ремесло сапожника требует, как известно, сосредоточенности, особенно потому, что работа с кожей – дело тонкое. Беда, если ошибёшься: ноги ошибок не прощают.

И вот, когда ты приходишь после работы домой – с воспалёнными глазами, с головой, в которой ещё продолжают стучать удары молотка, с губами, израненными гвоздями – их ведь нужно, прежде, чем забьёшь в подошву, подержать во рту, смочить слюной – и вот, придя в таком виде домой, хочется, ну – увидеть приветливую улыбку, услышать нежное слово, хочется, чтобы тебя поцеловали в лоб, чтобы на столе стоял горячий суп.

А вместо этого: ничего, совсем ничего, и слышишь только, как из крана на кухне капает вода.

Тишина, конечно, дело хорошее, когда рядом с тобой человек, которого ты любишь, когда ты знаешь, что если захочешь, то можешь с ним поговорить. Но когда эта тишина тебе навязана, хочешь ты её или не хочешь, то она – одно мучение и больше ничего. Ну, и так вот получилось, что после того, как моя жена вернулась к её маме, я, оставшись один, готовя себе по вечерам ужин, и потом, за едой, незаметно для себя начал думать вслух.

Вначале это были общие фразы, то, что не касалось лично ни меня, ни кого-то другого. Например, я говорил: "Как же в этом доме холодно, как холодно!" или "Если бы мыши не резвились между потолком и крышей, не слышно было бы ничего, кроме капающей из крана воды" или "Постель уже два дня не убрана. Ну, ничего, уберу завтра".

Говорил я это не просто вслух, но громко, а по временам почти выкрикивал, хотя и были это всё вещи незначительные, но мне нравилось слышать свой голос, как он громким эхом отдаётся в пустых комнатах.

Дальше – больше. В один прекрасный день, сидя на кухне, я сказал: "Хорошая вещь вино. Оно утешает, успокаивает. Выпьешь литр – и все неприятности, все горести уйдут" – но тут же – как будто кто-то заставил меня это сделать – я громким голосом ответил: "Гильельмо, ты несчастен, и знаешь это. Вино, конечно, вещь хорошая, но утешить оно не утешит. И выпей ты хоть целую бутыль, всё равно ты не забудешь свою жену и то, что она тебя оставила. Да, вино хорошая вещь, но быть рядом с женщиной, которую ты любишь, намного-намного лучше".

Правда этих слов меня поразила, и я – точнее, мой первый голос – ответил: "Прав ты. Но что же мне ещё остаётся? Мне пятьдесят, моя жена, которой двадцать пять, меня оставила. Где я найду женщину, которая согласится со мной жить? Кроме вина, мне ничего и не остаётся – не так?" А другой голос: "Послушай, не корчи из себя философа. Знаешь же хорошо, что не можешь забыть свою жену, не можешь от неё отречься". А я: "Кто это тебе сказал? Я её вот именно забыл, вот именно от неё отрёкся!" А он: "Отрёкся – как же! Если бы отрёкся, не вздыхал бы сейчас так при одной мысли о ней, будь то даже в туалете или на лестничной площадке".

В общем, у меня объявились два голоса: один, который был моим, а другой говорил за другого, и этот другой был тоже я, но в то же время и не я. И так случилось, что я, того не замечая, от разговора сам с собой перешёл к обсуждению, к спору с самим собой.

Но не всегда это было спором; иногда мы приходили к согласию.

Например, как-то в один из вечеров, когда я выпил полтора или даже два литра, я отправился в мою комнату и, став перед зеркалом шкафа, сделал зверскую рожу – чтобы себя рассмешить. А он на это – не без сочувствия в голосе: "Ну вот, ты, как обычно, напился. Счастье твоё, что ты дома, а не на улице. Не стыдно тебе в твои годы вот так?"

Так, в таком то споре, то согласии, прошло месяца два, когда в одну из ночей, выпив больше обычного, я стал, высунув язык, перед зеркалом – и увидел в зеркале Его. Он смотрел на меня с серьёзным выражением лица – ни язык у него не был высунут, ни рот открыт – и с состраданием.

Потом, посмотрев на меня так, сказал: "Устал я от тебя, Гильельмо, надоел ты мне". "Почему", – спросил я.

– Потому что, вместо того, чтобы сражаться, биться, ты сдался, отпустил поводья, смирился с тем, что твоя жена сделала, стал пьяницей, потерял интерес к тому, чем занимался, к твоему ремеслу.

– Кто это сказал?

– Я говорю это. Все уже в квартале знают, что ты пьёшь, и к тебе уже не ходят, подошвы на обувь ставят уже не у тебя, к другим идут. Знаешь, кто ты сейчас есть? Тряпка, развалина.

Меня эти слова задели. Скребя голову, я спросил его:

– Но что мне, по-твоему, надо делать?

– Сражаться, биться.

– Почему, для чего?

– Чтобы вернуть твою жену. Вижу, что без неё тебе жизнь не в жизнь, вот и постарайся её вернуть. Ты муж ей или нет? У тебя что – права нет на то, чтобы её вернуть, чтобы она вновь была с тобой? А есть, так действуй!

– А что мне надо делать?

– И ты спрашиваешь, что тебе делать? Ты очень хорошо знаешь, что надо делать.

– Нет, честное слове, не знаю.

А он, посмотрев на меня пристально: Делать то, чтобы добром или силой заставить её вернуться.

Эти слова, сказанные каким-то особым тоном, меня испугали. Я ответил: Добром я уже пробовал, и ничего не добился. Ну, а силой не хочу пытаться. Не хочу совершать ничего плохого.

Мне показалось, что то, что я говорил, было правильно, что я его убедил, но он покрутил головой и сказал угрожающим тоном: "Ладно. Поговорим об этом позже" – и с этими словами исчез из зеркала.

Встревоженный его словами, я пошёл спать. Но только я потушил свет, как услышал из темноты его голос: "Сейчас, когда ты стал немного спокойнее и хмель у тебя прошёл, я скажу тебе, что ты должен сделать, чтобы вернуть жену. Но не перебивай меня, выслушай до конца".

Я ответил ему: "Говори, я слушаю", и он, вроде полушутя, сказал, что завтра утром я должен пойти в мою мастерскую, взять там сапожный нож, пойти к моей жене, сунуть ей под нос нож и сказать: "Или ты пойдёшь сейчас со мной домой, или... видишь этот нож?"

Я ему на это сразу сказал: "Ты сошёл с ума! Об этом и речи быть не может! Разумеется, я хочу вернуть жену, но так? Грозить ей ножом? Я не хочу попасть в тюрьму". А он на это: "Ладно. Ты не хочешь попасть в тюрьму – это я понял. Но, знаешь, даже в тюрьме тебе будет лучше, чем здесь".

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что в тюрьме ты по крайней мере не будешь в одиночестве. В общем, терять тебе нечего: или ты вернёшь себе жену – тем лучше для тебя – или ты преподашь ей ножом урок, и дело кончится для тебя тюрьмой, но ты хотя бы будешь не один, а в компании других арестантов.

– Да ты сумасшедший!

– Нет, я не сумасшедший. Ты, Гильельмо, так одинок, что даже и тюрьма тебя обрадует.

Эти слова вывели меня из себя настолько, что я поднялся и, сев на кровати, сказал ему твёрдым голосом, решительно:

– Об этом не может быть и речи. И замолчи, заткни твою злобную, преступную глотку и дай мне спать.

А он на это: Предупреждаю тебя: Если не сделаешь это ты, сделаю я.

– Я тебе сказал: дай мне спать!

– И сделаю это завтра утром.

– Замолчи!

– В общем, мы поняли друг друга.

Я вскочил с постели и, нащупав в темноте башмак, запустил в него. Но он, хитрый как чёрт, увернулся. Вместо его голоса я услышал треск разбитой посуды и понял, что мой башмак попал в графин с водой, стоявший на комоде. Я провалился в сон.

Наутро, как только проснулся, я сразу подумал, что мне сейчас нельзя терять времени. Пока я буду греть себе кофе, он может отправиться в мою мастерскую (ключи у него были, я ему их, к сожалению, дал), возьмёт там мой сапожный нож, пойдёт к моей жене и... порежет её на мелкие куски.

При мысли, что такое может случиться, у меня всё тело покрылось гусиной кожей. Бросив мысль о кофе, не умывшись и не побрившись, с растрёпанными волосами, я выскочил из дома, уже на лестнице натянув на себя пальто.

Было раннее утро, всё вокруг было покрыто росой. На улицах, стоящих в густом тумане, в эту утреннюю пору не было видно никого, кроме немногих людей, спешащих на работу; я видел, как у них при выдохе возникают около рта облачка пара.

Мастерская моя была на vicolo del Fiume, я уже бежал по via Ripetta, когда, завернув за угол, увидел, как он, крадучись, выходит из моей мастерской и направляется к Тибру.

"Вот, началось", – подумал я. – "Он человек слова, тут ничего не скажешь, сказал – и сделает, как сказал. Я должен преградить ему путь, не дать ему это сделать".

Я побежал к моей мастерской, и тоже взял там сапожный нож – на случай, если он, разозлившись, на меня нападёт. Потом я зашёл в расположенный неподалёку бар, в котором была телефонная кабина.

"Кофе нет, машина испортилась", – прокричал мне с ходу бармен, который меня знал. Я пожал плечами: "Кофе? Не хочу я никакого кофе, у меня сегодня другие дела".

Сказать по правде, в то время как я искал в справочнике номер полицейского комиссариата, у меня от волнения дрожали руки. В конце концов я нашёл номер, набрал, трубку подняли, спросили, что мне надо, и я объяснил: "Вам нужно ехать туда немедленно. Он вооружён сапожным ножом. Дело идёт о жизни человека".

Голос в трубке спросил: "А как его зовут, этого человека с ножом?" Я чуть подумал и сказал: "Паломбини Гильельмо". Так зовут и меня, одно из совпадений с ним. Голос в трубке заверил меня, что они немедленно примут меры.

Я бросился к площади del Popolo: полиция всегда приезжает с опозданием, и лучше, если в дом моей жены, куда отправился сейчас он, отправлюсь и я. Я остановил такси, сел, выкрикнул шофёру адрес и потом добавил: Скорее, ради Бога, скорее, дело идёт о жизни человека"

Шофёр, старичок с белыми волосами, спросил, в чём дело, и я ответил:

– Некто Паломбини, сапожник, вооружённый ножом для резки кожи, едет сейчас в такси к своей жене, которая его оставила, и хочет её убить... я должен ему помешать.

– В полицию ты сообщил?

– А как же!

– А как ты об этом деле узнал?

– Ну, я и этот Паломбини – мы в каком-то смысле друзья. Он мне сам об этом сказал.

Шофёр помолчал, потом сказал: Многие корчат из себя бог знает каких злодеев, делают вид, что рассвирепели, а доходит дело до дела – от всего этого и следа не осталось.

– Ошибаешься, он это на самом деле сделает, я его знаю.

В таких разговорах мы ехали по пустынным улицам по направлению к via Giulia, где жила моя жена.

Такси остановилось, я вышел, расплатился, такси уехало, я пошёл к совершенно пустынной via Giulia, и тут увидел его, негодяя, который в этот момент как раз входил в ворота дома моей жены.

Я вспомнил, что в этот час моя тёща, старая ханжа, находится в церкви, что моя жена, таким образом, дома одна и скорее всего, в постели, спит; ленивая, вялая, она любила по утрам спать допоздна. "Ничего не скажешь, хороший момент он выбрал" – подумал я. – "Всё предвидел. Быстро, скорее, бегом, а то он тут устроит бойню".

Я поспешил к воротам, поднялся на лестничную площадку к её квартире и тут увидел его, громко стучавшего в дверь со словами: "Проверка газового счётчика" – верный метод, чтобы тебе открыли.

Я подкрался и стал сзади него. Через какое-то время по комнате прошаркали шлепанцы, дверь приоткрылась и я услышал голос моей жены: "Счётчик на кухне".

Для вида он чуть задержался у двери, потом прошёл в коридор. Я – за ним.

В коридоре было темно. На меня пахнуло знакомым запахом – так пахло от неё, когда она спала, тёплая, юная – и от этого запаха я едва не лишился чувств.

Я прошёл на цыпочках прямо в конец коридора, к её комнате, открыл дверь, которую она, ложась в постель, оставила приоткрытой, и вошёл в комнату. В ней, как и в коридоре, было темно, но я, пусть и смутно, увидел двуспальную кровать, рассыпавшиеся на подушке чёрные волосы и на их фоне – белые голые плечи моей жены, спавшей, лёжа на боку: ответив на "Проверка счётчика", она отправилась досыпать.

Сказать по правде, когда я увидел эти плечи, меня охватила такая тоска по времени, когда я, уходя ранним утром на работу и тихо ступая, чтобы её не разбудить, мог смотреть на неё спящую, что я вдруг забыл Его и то, что у него в руках нож, упал на колени, взял мою жену за руку и сказал: Любимая, сокровище моё, вернись ко мне!

Я уверен, что моя жена могла бы в этот момент дать себя убедить, если бы Он, этот негодяй, не встал бы с другой стороны кровати, подняв руку с зажатым в ней ножом и, тряся мою жену за плечо, произнёс страшным голосом: "Или ты сейчас пойдёшь со мной, или... видишь этот нож?"

Не стану в подробностях описывать, что было потом: я боролся с ним, пытаясь его разоружить, моя жена, полуголая, бегала по спальне, кричала что-то и бросала в нас что под руку попадётся, потом квартира наполнилась какими-то людьми, появилась полиция.

Прыгая по комнате, я кричал: "Арестуйте его, это опасно, берегитесь, у него в руке нож!", но полицейские – видимо потому, что и у меня в руке был нож – без долгих слов взялись за меня, вытащили меня из квартиры и повели с собой. На лестнице, сопротивляясь, я кричал им: "Его вам нужно арестовать, его, а не меня! Это ошибка!"

На улице собралась большая толпа, меня усадили меня в полицейскую машину, и подняв глаза, я увидел его, в наручниках, сидящего напротив меня между двумя полицейскими. С ехидной, злой улыбкой он произнёс: "Ты видел, я сделал это". Я закричал, указывая на него: "Этот негодяй разрушил мне жизнь... Он разрушил мне жизнь!" – и потерял сознание.

И вот сейчас я в одиночной камере с обитыми резиной стенами – под наблюдением, как мне сказали, потому что у меня от горя помутился ум. Я не жалуюсь, но чувствую себя совсем одиноким. Его же поместили в Regina Coelli, и вот так нас разлучили – он в тюрьме, я в сумасшедшем доме.

Так я лишился единственного общества, и нет у меня сейчас никого, с кем я мог бы разговаривать. И поэтому я вынужден молчать – до конца моей жизни.

Огни Рима

После нескольких месяцев в поисках работы я нашёл место в расположенном на via Marsala, прямо у вокзала, баре-кофейне Сабатуччи – большом заведении, с кофейными жаровнями, цинковой стойкой для приготовления фирменных кофейных смесей, витринами с кофе разных сортов и другими колониальными товарами. Дальше, в глубине, среди мешков с кофе из Санто-Доминго и Пуэрто-Рико, стояли столики клиентов.

Сабатуччи – приземистый, коренастый, с длинным, свирепого вида лицом, грубый и немногословный – занимался, вместе с двумя помощницами, продажей, а я и светловолосый придурковатый парень по имени Иджинио были барменами.

Работа наша проходила с утра до вечера в одних и тех же заученных движениях: ставить кофейные чашечки в машину, поворачивать рукоятки, разливать кофе в чашечки, подавать их клиентам, обтирать специальной тряпкой стойку и саму машину, ополаскивать чашечки. Движения эти заучиваешь быстро, и через день-два совершаешь их механически, почти не глядя на то, что делаешь. Руки делают одно, а глаза смотрят в другую сторону.

К счастью, бар Сабатуччи не был похож на кафе-бары для маленьких служащих – заведения, в которых, в определённый час, видишь одни и те же лица, одних и тех же людей, которые, выпив в полном молчании свою чашечку кофе, уходят. То, что наш бар был близко к вокзалу – сквозь витрину мне была видна окрашенная в красный цвет вокзальная стена – делало его чем-то вроде морского порта; для такого человека, как я, склонного наблюдать за людьми, развлечений хватало – в театр не ходи.

В бар приходили самые разные люди – кто в ожидании поезда, кто – автобуса. Частыми гостями были всякого рода торговцы, маклеры, торговые агенты – все из провинции, по пути в Рим – простые, грубые, неотесанные, словом, мужики, деревенщина, безвкусно одетые, но с бумажниками, туго набитыми деньгами.

Чаще всего они выпивали свой кофе стоя, но нередко садились вчетвером-впятером за столик и сидели час-другой в пальто и надвинутых на глаза шляпах, обсуждая в тиши и спокойствии свои дела.

Разумеется, я смотрел на них, но в полном молчании, не делая никаких замечаний: Я был барменом, а дело бармена, как известно, обслуживать клиентов.

Сабатуччи мне постоянно наказывал: "Никаких разговоров с клиентами. Заговорят с тобой – ответь, но первым не заговаривай никогда. И в особенности – никаких разговоров с женщинами".

Чтобы понять это последнее предупреждение, надо знать, что заходившие в наш бар мужланы-торговцы с туго набитыми кошельками зазывали к себе обычно какую-нибудь бедную девушку, такую же грубую и неотесанную, как они сами, вытолкнутую голодом из меблированных комнат на Макао, и теперь, стоя на перроне, предлагающую себя, чтобы заработать на хлеб.

Но наказ Сабатуччи не заговаривать с женщинами был лишним, поскольку эти женщины не были для меня ничем, да и потом, я вообще застенчив до робости – кроме всего прочего, из-за моего заикания. В обычные дни оно незаметно, но стоит подуть сирокко, как заикание меня просто доканывает. Вот я и спросил Сабатуччи в ответ на его наказ: "Как же я, заика, стану заговаривать с женщинами?" А он на это: "Тем лучше. Будешь, значит, молчать".

Ну, вот.

Жизнь, знаете, похожа на торт, на каждом куске которого выписано буквами из сахара и сливок женское имя. На моём куске торта, на куске торта моей жизни в ту пору, когда я работал у Сабатуччи, было написано имя Друсилла.

В один прекрасный вечер она появилась в нашем баре и, к моему несчастью, с тех пор приходила и приходила туда, и перестала там появляться с того самого дня, когда ушёл оттуда я.

В тот вечер, когда я впервые её увидел, в баре сидела за столиками небольшая группа торговцев, обсуждавших за кофе свои дела.

Друсилла пришла, села за столик неподалёку от их компании, заказала кофе, достала из сумочки бульварный журнальчик и углубилась в чтение.

Но что делается с мужской компанией при появлении красивой женщины! Стоило Друсилле появиться, как эти торговцы бросили обсуждать свои дела и переключились на неё.

Один из них, сидевший к ней до того спиной, прервав разговор, стал исподтишка, через плечо, её рассматривать. Другой, который сидел к ней ближе других, поперхнувшись очередным словом в разговоре, полуобернулся и смотрел на неё, разинув рот. Третий вообще обернулся к ней всем туловищем и стал в открытую, нагло разглядывать её с головы до ног. Друсилла же, как будто всё происходящее её не касалось, продолжала спокойно, с выражением достоинства на лице, читать журнал.

Но знаете: женщина чувствует взгляды, которые на неё бросают, кожей. И вот Друсилла медленно перевела руку от журнала к себе на колено, чтобы все видели, какая у неё нежная, красивая рука.

Бросил взгляд на Друсиллу и я.

Тёмно-коричневые, зачёсанные за уши волосы, невыразительный взгляд чёрных с блестящим отливом глаз, напоминающих глаза животного, красивые брови, нос с сильной горбинкой, красные губы, бледное удлинённое лицо.

Её походка, когда она – рослая, хорошо сложённая – шла с высоко поднятой головой по залу бара к столику, напомнила мне походку крестьянок, несущих на положенной на голову подушке наполненный водой кувшин.

Потом я увидел, как кто-то из торговцев, желая завязать с ней разговор, предложил ей сигарету; она с улыбкой – зубы у неё были ослепительной белизны, как они бывают только у ребёнка или у дикого животного – отказывалась.

Торговцы – грубые мужланы, не привыкшие к отказам приходивших в бар женщин – чувствовали себя оскорблёнными, и смотрели на Друсиллу озадаченно, пытаясь понять, или даже как бы спрашивая её, такая ли она, как те, с которыми они привыкли не церемониться, или не такая. В конце концов они все, кроме одного, встали и, не без того, чтобы в последний раз окинуть Друсиллу взглядом, ушли.

Оставшийся, брюнет маленького роста, закутанный в длиннополое, доходящее ему до щиколоток пальто, с хозяйским жестом в сторону Друсиллы подошёл к её столику и уселся на свободный стул с ней рядом. Она подняла на него взгляд и улыбнулась.

"Ну вот, – подумал я. – Сначала жеманство и 'мы не такие', а потом всё кончается как у всех других".

Через некоторое время я услышал моё имя – "Туллио!" – и подошёл к их столику. Мужлан, говоря вполголоса о чём-то с Друсиллой и не подымая на меня глаз, произнёс: "Кофе с молоком и пирожные!"

Надо сказать, что бар-кофейня Сабатуччи была знаменита во всей округе своими печёными изделиями. Настоящая римская выпечка! – не то, чем потчуют народ на via Veneto, где четыре пирожных едва могут составить одно нормальное. Нет, пирожные Сабатуччи были огромными, как следует наполненными кремом и сливками. Наполеоны – пальчики оближешь, ромовые бабы – размером с пробку для бочки.

Я положил на блюдо пять огромных, великолепных пирожных, поставил рядом большую чашку, кофейник с кофе и молочник, и отнёс это к столику Друсиллы.

Мужлан продолжал ей что-то говорить, но она сразу переключилась на пирожные, выбрав самое большое, и начала есть. Он говорил, она ела, и продолжалось это, кажется, без малого десять минут.

Она съела четыре пирожных, выпила кофе с молоком, вполуха слушая говорящего и сказав ему под конец жестом: "нет", сопроводив жест улыбкой и доедая последнее пирожное.

Торговец был взбешен. Он подозвал меня, расплатился и вышел, не попрощавшись с Друсиллой. Она посидела ещё какое-то время, читая свой журнальчик, потом встала и, с явным выражением удовлетворения на лице, высокая, элегантная в своей чёрной блузке и зелёной юбке, ушла.

Вначале я ничего не понял, но потом, когда та же сцена повторилась несколько раз, до меня дошло.

Друсилла вела себя ровно так же, как и в первый день, когда я её увидел: садилась близко к компании мужланов, один из них клевал на эту удочку, угощал её пирожными и кофе – и уходил несолоно хлебавши, униженный, с обломанными рогами.

Прошло время – и мы с Друсиллой подружились, стали даже в каком-то смысле сообщниками. Я выбирал для неё самые большие, до краёв наполненные кремом пирожные, и она поняла, что я это делаю специально для неё, и благодарила меня каждый раз своей особой улыбкой, так похожей на улыбку дикого животного.

Как-то в один из вечеров, когда в баре никого из мужланов-торговцев не было, а Сабатуччи куда-то ушёл, я завязал с Друсиллой разговор, начав его издалека: "Ну вот, сегодня не будет ни кофе с молоком, ни пирожных – увы!"

– К сожалению, – ответила она тихо.

– Ничего, я всё равно подам Вам и пирожные, и кофе.

Она же сразу: А кто заплатит?

– Ну, я угощу Вас.

Она согласилась мгновенно, заметив: Предпочитаю, чтобы угостили меня Вы, чем другие.

– И почему?

– Потому что Вы по крайней мере не просите ничего в ответ.

Так началась наша дружба, именно дружба, ничего больше. В конце концов она пригласила меня прийти к ней домой на завтрак, чтобы, как она сказала, меня отблагодарить. И вот в одно из воскресений, когда у меня был выходной, я отправился к ней.

Жила она в маленьком домике на San Lorenzo у своей тёти, работавшей приходящей прислугой. Занимали они две комнатушки с выходом на террасу, рядом с фонтаном, в котором стирали бельё. Приглашение на завтрак состояло в том, чтобы поесть вместе то, что ей прислали в пакете из её деревни: большая, деревенской выпечки, булка, немного салями, кусок овечьего сыра и пара сухофруктов.

Ели мы, сидя на железной кровати в крохотной, почти голой комнатке, в которой не было даже шкафа, и всё, что Друсилла имела из одежды, висело на вбитых в стену гвоздях.

Жуя сыр, холодную, жёсткую колбасу, и такие же жёсткие, как колбаса, сухофрукты, запивая это водой из крана, налитой в стакан для полоскания зубов, Друсилла объяснила мне, как ей удаётся жить в Риме, не работая и, с другой стороны, не предлагая себя, как это делают многие другие:

"Я честная девушка, и тот, кто меня хочет, должен на мне жениться. Как я живу? А вот как. Захожу в бар – в Сабатуччи или в какой-нибудь другой похожий, делаю так, что меня угощают кофе с молоком и потом говорю тому, кто меня пригласил, что со мной ничего не выйдет, так как у меня есть жених. Ну, или останавливаю на дороге машину, усаживаюсь, позволяю пригласить себя в тратторию, съедаю пиццу, тарелку спагетти, потом придумываю причину и ухожу одна, назначив моему кавалеру свидание на следующий день – свидание, на которое я, конечно, не прихожу.

Мужчины, в основном, бывают вежливы, и таким вот образом я живу, прокармливаюсь. Ну, а сегодня утром ем то, что мне прислали из дома".

В то время как она говорила – с безмятежностью, перед которой, что называется, язык во рту застревает от удивления – я глядел на неё, на сырую, в зиму непременно холодную, неотапливаемую, голую, без единой мебели, комнатушку, и у меня сжималось с сердце.

Под конец я спросил Друсиллу: А твои родители, чем они занимаются в своей деревне?

 – Содержат тратторию, дела у них идут хорошо.

– Но тогда разве не лучше было бы тебе оставаться дома, быть вместе с твоей семьёй, чем жить впроголодь здесь, в Риме?

Она ответила тихим голосом, проговаривая слова быстро-быстро, как говорят крестьянки:

– Ты скор говорить так, потому, что всегда жил в Риме. А ты знаешь, что такое жить в Campagnato, ты знаешь? Здесь, в Риме, есть всё – магазины, кино, кафе, машины, улицы, полные народа, везде горят огни, везде огни, а в Campagnato нет ничего этого. Ложишься спать с курами и встаёшь с курами. В шесть вечера на дорогах уже темно. И ты не видишь никого, кроме крестьян.

– Но, послушай, что же ты собираешься делать дальше?

– Останусь в Риме. В один прекрасный день, может быть, что-то подвернётся, что-нибудь да произойдёт.

Это "что-то" произошло – но совсем не то, чего ждала Друсилла.

В один из вечеров, когда она сидела у нас в баре – как обычно, в ожидании, что её кто-нибудь пригласит – вошёл какой-то субчик, типичный деревенский торговец, со злым выражением на заострённом как у куницы лице, одетый в ветровку с лисьим воротником, в брюках, заправленных в ботинки из жёлтой яловой кожи.

Войдя, он сразу направился к столику Друсиллы и без церемоний взял её за руку со словами: "Наконец-то я тебя нашёл. Так-то ты приходишь на свидания. А теперь вставай, и пойдёшь со мной".

Она, смеясь, стала сопротивляться, он же, подлинный мужлан, рванул её за руку, заставляя встать.

В этот час бар был полон до отказа, вокруг столика Друсиллы мгновенно собрались люди. "Туллио!" – раздался крик Друсиллы.

Услышав её голос, я оставил всё, бросился к ней и заорал на мужлана, продолжавшего тянуть её за руку: Постыдись! Так обращаться с женщиной. Руки прочь от неё!

– Ты кто ещё здесь такой?

– Я тот, кто тебе говорит, что ты хам, неотесанный мужик!

– Гляди, с кем говоришь, а то...

– А то? Ну-ка, поглядим на тебя, что ты собираешься мне показывать.

Заикаясь больше обычного, я схватил его за лисий воротник и собирался уже бросить на мешки с кофе, когда прозвучал голос Сабатуччи: "Это вы делайте на улице, не в баре".

Кончилось дело тем, что мы оказались в полицейском участке, где Друсиллу и мужлана после официального выговора, освободили. Я же потерял работу, поскольку, я, как сказал Сабатуччи, скомпрометировал доброе имя заведения.

Друсиллу я тоже потерял из вида. Несколько раз мне казалось, что я видел её в саду у вокзала, но это был обман зрения: многие молодые женщины были в такой же, как у неё, чёрной блузке и зелёной юбке.

Со временем я нашёл другую работу – вторым водителем грузового мотороллера; возил в селения, расположенные в Lazio, образцы товаров домашнего обихода. В один из таких рейсов посетили мы и Campagnato, расположенный на via Flaminia. Campagnato, как и следует из его названия, невелик: два ряда домов, пара домов с квартирами, сдающимися внаём, и позади домов – зелёные поля.

Я вспомнил о Друсилле и стал искать тратторию её родителей.

Траттория оказалась большой, тёмной, с тёмными стенами комнатой, в которой стояли грубо сколоченные столы и соломенные стулья. Из окна были видны поля с оливковыми деревьями и виноградники.

Сидя в темноте, я вдруг услышал знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть: "Ну, вот, мы и увиделись снова".

Это была Друсилла – в одежде судомойки, в затянутом на талии переднике. "Видишь, как поворачивается жизнь" – сказала она, смеясь, обнажив в улыбке белые как у дикого животного зубы – "В Риме меня обслуживал ты, в Campagnano обслуживаю тебя я".

Она поставила на стол то, что у них на этот момент было: макароны с соусом, немного свёклы и кусок буйволиного, твёрдого как камень, сыра. Потом она села со мной рядом и рассказала, как закончилась её римская жизнь.

В бар-кофейню Сабатуччи она, после той сцены, больше не возвращалась, но обычную свою жизнь – кофе с молоком, пирожные, пицца за чужой счёт – продолжала.

В один прекрасный день она, однако, встретилась на этом пути с мужланом, который не дал себя провести на мякине и не поверил её обещаниям свидания на следующий день.

Был вечер, он повёз её на своей машине, и они были уже за сотню километров от Рима, на via Flaminia. Они ехали уже среди полей, когда он начал к ней приставать. Она стала защищаться, и после короткой драки он без лишних слов выбросил её из машины на изгородь из колючего кустарника, расцарапавшего ей лицо и руки, и уехал, оставив её в темноте посреди сельской дороги.

По счастливой случайности, это место было всего в десяти километрах от Campagnano. В Риме у Друсиллы не было ничего; чёрная блузка и зелёная юбка, в которых она появлялась, и в которых она оказалась теперь, были единственными вещами её гардероба. И так одетая, с расцарапанным лицом, она доплелась до Campagnano и осталась там.

Но Вы поверите? В конце своего рассказа она сказала мне: "И всё же, как только найду возможность вернуться в Рим, я уеду отсюда". Я: "Но почему?" Она же: "В Риме, даже когда у тебя нет ничего, ты, идя вечером по улице, видишь огни".

 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 13




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer2/Boroda1.php - to PDF file

Комментарии:

Victor-Avrom
- at 2012-09-07 14:33:49 EDT
Уважаемый Владимир. Вы привели разные по качеству переводы
2-х первых строк знаменитого сонета номер 66

Tired with all these, for restful death I cry,
As, to behold desert a beggar born,

которые нам
привычнее в виде от Самуила Маршака:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,


Но если бы Вы увидели такое:

Накачал все шины - надо отдохнуть
Снова по пустыне я уеду в путь


То согласились бы, что это перевод?

Если переводчик переводит хотя бы одно предложение с полным
искажением смысла, то результат не может считаться
переводом. Те переводы, что привели Вы, Владимир - переводы.
Смысл они не искажают. А если кто переведёт
Ma era una raccomandazione superflua perché quelle donne a me non mi hanno mai detto niente
как
Но наказ Сабатуччи не заговаривать с женщинами был лишним, поскольку эти женщины не были для меня ничем
- то результат переводом являться не будет. Подобные
проколы для переводчика невозможны.

Вы можете путать кислое с пресным, но не надо путать кислое
с несьедобным
.

Так что в свете этого мой подстрочник:
Но для меня это была излишняя рекомендация, ведь я женщинам и так никогда ничего не говорю
Совершенно необходим, ведь не все тут понимают итальянский
(хотя конкретно в этом месте и французского хватило бы)

PS И не надо сюда Ирак мешать - кде Ирак и где Термини. Не
обязательно всё в один пост запихивать.

Янкелевич - Victor-Avrom
Натания, Израиль - at 2012-09-07 08:02:27 EDT
Я не перестаю удивляться Вашим комментариям. Ваши изобретательные тексты поражают. То вы пишете, что война с Ираком эквивалентна терроризму, хотя в Ираке целью была армия, а в Twin Tower - мирные жители... На мой вопрос по поводу этих заявлений Вы не ответили. А теперь вот "порадовали" комментарием к переводам Моисея Бороды с меньшим уровнем цинизма, но на том же уровне.
Я попробую пояснить. Учитывая, что работу Моисея Вы просто не любите, а Вы и не должны, возьмем для определенности что-то другое. Вот сонет 66 Шекспира.
Приведу пример первых двух строчек:
1. Первоисточник
Устав от всего этого, я взываю к смерти, -
устав видеть достоинство от роду нищим,
2. Игорь Фрадкин
Смерть призываю я - невмоготу
Мне видеть торжество неправой силы,
3. Владимир Микушевич
Кричу я смерти: Где ты? Я устал
Смотреть, как бьется доблесть в нищете,
4. М. Чайковского
Томимый этим, к смерти я взываю;
Раз что живут заслуги в нищете,
5. Н.Гербеля
В усталости моей я жажду лишь покоя!
Как видеть тяжело достойных в нищете,
6. Б.Кушнера
Душой устав, я плачу о кончине.
Нет силы видеть муки нищеты,
7. С.И. Турухтанова
Давно ушел бы сам, терпеть устав
Сей гнусный мир, где честный сир и хладен,
И еще много, все перечислить невозможно. В свете приведенного, ваш подстрочник, как основание для критики, лишь говорит о непонимании Вами сути перевода. Право не стоит так саморазоблачаться.


Моисей Борода
- at 2012-09-06 20:51:33 EDT
Милый V-A! Я ещё раз могу подтвердить, что Вас понимаю. И даже Ваши переводы (цитаты) - тоже понимаю. Но - оставьте Вы, ради Б-га, литературный перевод. Ну, не Ваше это дело - ни разбираться в качестве текста, ни сравнивать. Понимаете, с человеком делающим перевод художественного текста, можно поспорить, даже и жарко поспорить, но тут пойдут в ход такие вещи, как ритм, интонация, характер речи персонажа и пр., т.е. вещи которые - Вы уж не обижайтесь - обсуждать с Вами не имеет смысла. Дело, как Вы понимаете, не только во мне - если бы! тогда бы всё было просто. Но, наблюдая за Вашими "комментами" на многие тексты самого высокого класса, я понял, что Вам важно, к сожалению, нечто, что я уже назвал (см. моё обращение к Вам ниже). Смысла в нашей дискуссии нет. Отвечать я Вам больше не буду, понимая, что уже моё первое обращение могло направить Вас на путь дальнейших "сражений". Я о нём сожалею: в конце концов я мог и не отвечать на Ваш - согласитесь - совершенно непристойный коммент, а просто обратиться к Редакции с просьбой его снять. Это был бы лучший выход - и для меня (не стоило тратить время попусту), и для Вас. А хотите знать мою реакцию на Ваше действительно абсолютно безобразное замечание в отношение Юрия Окунева - прочтите мой отклик на http://club.berkovich-zametki.com/?p=1149
Victor-Avrom
- at 2012-09-06 06:58:42 EDT
Но наказ Сабатуччи не заговаривать с женщинами был лишним, поскольку эти женщины не были для меня ничем, да и потом, я вообще застенчив до робости – кроме всего прочего, из-за моего заикания. В обычные дни оно незаметно, но стоит подуть сирокко, как заикание меня просто доканывает.

И как это понимать? А что там на самом деле:

Ma era una raccomandazione superflua perché quelle donne a me non mi hanno mai detto niente; senza contare che sono timido, anche per via di un difetto di pronunzia che nei giorni normali non si nota, ma nei giorni di scirocco mi fa addirittura tartagliare.

Но для меня это была излишняя рекомендация, ведь я женщинам и так никогда ничего не говорю; кроме того что я застенчив, так ещё и плохо проговариваю слова, что в обычный день почти незаметно, но дни сирокко превращают меня прямо в заику.

Вот я и спросил Сабатуччи в ответ на его наказ: "Как же я, заика, стану заговаривать с женщинами?" А он на это: "Тем лучше. Будешь, значит, молчать".

Cosí glielo dissi a Sabatucci: << Tartaglio, come vuole the parli alle ragazze?>> E lui: << Meglio, cosí starai zitto.>>
Так что я ответил Сабатуччи "Заика, который хочет поболтать с девушками?" И он мне : "Тем лучше, сам заткнёшься".

Victor-Avrom
- at 2012-09-06 00:38:17 EDT
По моему ужасное качество перевода Бороды очевидно, но кому
не очень, пожалста разбор полётов:

http://books.google.com/books?id=rxIEDj4LXQoC&pg=PT516&lpg=PT516&dq=%22le+luci+di+roma%22+alberto+moravia+%22via+Marsala%22&source=bl&ots=5cKe0ecmx-&sig=pqJ_nUxQiUQEH9hfQKFUXeBh7ro&hl=en#v=onepage&q&f=false

Dopo qualche mese di disoccupazione trovai lavoro nel bar-torrefazione Sabatucci, in via Marsala, presso la stazione. Era un locale grande, con il banco di zinco per la distribuzione della miscela speciale Sabatucci, le vetrine con le diverse qualità di caffè e di coloniali e una saletta, in fondo, dove, tra i sacchi di San Domingo e di Portorico, che arrivavano fino al soffitto, i clienti potevano sedersi ad alcuni tavolini.

V-A
После нескольких месяцев безработицы я нашёл место в
кофейне у Сабатуччи на via Marsala у вокзала. Это было просторное
помещение с оцинкованной стойкой для продажи фирменных кофейных смесей "Сабатуччи",
стеклянными витринами с разнообразными сортами кофе и колониальных товаров
и комнатой в глубине, где, в окружении мешков из Санто-Доминго и Пуэрто-Рико,
которые доставали до потолка, посетители могли сидеть за небольшими столиками.


Борода:
После нескольких месяцев в поисках работы я нашёл место в расположенном на via Marsala, прямо у вокзала, баре-кофейне Сабатуччи – большом заведении, с кофейными жаровнями, цинковой стойкой для приготовления фирменных кофейных смесей, витринами с кофе разных сортов и другими колониальными товарами. Дальше, в глубине, среди мешков с кофе из Санто-Доминго и Пуэрто-Рико, стояли столики клиентов.


Я понимаю, что мой перевод не блестящ, но:
1) Зачем Борода поделил абзац на 2 предложения не так, как
у автора?
2) Что ещё за "столики клиентов"? Я понимаю, что
программа машинного перевода выдаст как раз "столики клиентов",
но разве слозно хотя бы вставить предлог "для": "столики для клиентов"?
3)distribuzione - это ни в коем случае не приготовление
etc.

М. Аврутин
- at 2012-09-04 23:33:56 EDT
Victor-Avrom
- at 2012-09-04 17:59:43 EDT

Ну, вот Вы признались в собственной никчемности, с которой смирились.
Но почему мы - то должны так же смиренно терпеть, как Вы день за днем годами пачкаете имя человека, в отличие от Вас, всесторонне одаренного. Вот Вас, например, кто пригласил в Америку? А Моисея Бороду пригласили: сначала Гумбольдовскую премию вручили, потом стипендию предложили, потом - место доцента. Моисей Борода возглавляет Союз профессиональных музыкантов Германии (не еврейских), пишет музыку, стихи, прозу, переводит с разных языков. А как владеет диалогом. И вот такое полное ничтожество, как Вы (в чем сами же и признались) позволяете себе совершенно бездоказательно, неаргументировано поносить такого человека, его произведения. Ну, написали бы, что не поняли (умом-то Вас Господь тоже обделил), а лучше бы промолчали. Ведь никого же не интересует ваше мнение. Я понимаю, конечно, что Вы хоть и признались в своей никчемности, но, на самом-то деле, считаете себя умным и даже - очень. Но все то уже давно поняли, что Вы - дурак, и многие Вам об этом говорили. Я вообще не понимаю, зачем Вы и вам подобные никообразные здесь обитают. Человек, выступающий под своим именем, публикуя свои работы, хотя бы самовыражается, а Вы (если Вам не приплачивают) впустую тратите время, все ваши высказывания пропадают бесследно. Нет, право же, лучше бы Вы пачкали холсты. Ведь бывает, что даже намалеванное обезьяной находит своего ценителя. А между вами, если разница и есть, то совсем небольшая.

Victor-Avrom
- at 2012-09-04 17:59:43 EDT
Радует, кацо Моисей, что Вы нашли, как меня зовут. Вы
полагаете, мои негативные отзывы завязаны на то, что я
писать не умею, а Вы ( и Окунев с Аврутиным) умеете.

Я не буду отрицать, что нет у меня дара художественного
слова. Впрочем, я и рисую отвратно, и на пианоно играю
из рук вон, да и в теннисе не достиг вершин. Я уж не
говорю о футболе, горных лыжах, шахматах и вышивании
бисером - там вообще кранты. Конечно, мне оно не очень
весело, но как то я научился с этим мириться.

Но ведь есть люди, которые владеют словом, как, к примеру,
Соня Тучинская - так у неё п вашим опусам отношение -
как у меня. Пишите Вы халтурно, уж извините. Характеры не
прорабатываете, законов построения часто не
придерживаетесь. Однако же приходится признать за вами
определённое умение складывать слова лучше среднего
обывателя. Посему Вас читают, увы.

Лично у меня как у троцкиста к Вам, в общем,
единственная претензия - очеловечивание образа вурдалака
Сталина. Ну писали б Вы как Виктор Балан или тот же Автутин
- так и пожалуйста, кто ж их читает? А Вас всё же
читают.

Я, будучи троцкистом, осознаю, что Сталин (при всей
своей кошмарной личности) страну спас, когда троцкисты
умыли руки. Спас, заставив работать. Трудно, но приходится
с этим примириться. Одно нам утешение - вурдалак был. А Вы
пишете -Моцарта обожал. Вдалбливаете так ненавязчиво в
головы. То есть - уже и не вурдалак что ли? И Троцкий зря
против него выступал, такого красавца? Так что зависть не
при делах - завидовать особо нечему, а лишь возражения
против идеологической диверсии. Сталин был мужлан и
Моцарта не любил.

Если б я завидовал Вам, то почему же я не завидую
Герцману, Тенебауму, Дегену, Янкелевичу ... - которые
пушут лучше Вас? Вы также полагаете, что своей критикой
я раскрываю свои комплексы. Лучше бы подумали, как Вы
раскрываете свои.

Моисей Борода
- at 2012-09-03 23:13:10 EDT
Моисей Борода - Виктору Аврому (=V-A)
Прочёл Ваш итальянизированный ответ (NB: french - это slip of the pen?). Увы! - Виктор-Аврум, Вы невнимательно прочли мой первый - и, конечно, главный - совет Вам. Единственно, что я могу сказать в окончание этой бесплодной дискусии (о её этическом уровне я не говорю, хотя Вам, обьявившему Юрия Окунева "примитивным нацистом-русофобом", к такому уровню Ваших "критик" не привыкать, да и читателям их - тоже): мне бесконечно Вас жаль. В моей относительно долгой жизни мне встретились несколько человек примерно в этом же роде, чей во всяком случае несколько выходящий за рамки среднего интеллект не мог примириться с отсутсвием дара творчества. Увы! И бросание камней в уже названных авторов - Юрия Окунева, с блеском выступающего и как творчески одарённый учёный и как глубоко мыслящий литератор и публицист, Марка Аврутина, серьёзного, размышляющего автора со своей концепцией (названного Вами в обращении "Герр Аврутин"), да и в других, которых Вы удостаиваете Вашего мнения - всё это только делает более видным то, о чём я написал Вам в моём первом ответе. Понимаю, что не сказал Вам ничего, кроме горьких слов. Но, думаю, Вы воспримете их не как мою реакцию на Ваш "отзыв", а, м.б. подумав, поймёте, что Вам стоит быть осторожнее: то, что видно мне при моей ограниченной проницательности, может быть ещё яснее видно другим.

Victor-Avrom
- at 2012-08-24 14:27:04 EDT
Моисей Борода - V-A
будьте грамматичнее в Ваших высказываниях: слово г..., которое Вы употребили (см. Ваш "отзыв" выше) пишется не через "а", но через "о".


Sono d´accordo che l´autore batono Moshe Barba sa bene come caratterizzare
la sua arte. Scusi my french.

Моисей Борода - V-A.
- at 2012-08-24 11:22:21 EDT
Поскольку Вы скрываетесь под ником, не могу обратиться к Вам по имени-отчеству, за что извиняюсь.

Не вступая с Вами ни в какие споры - ровно так же, как не отзываюсь на Ваши, выдержанную в том же самом стиле "критику" работ других авторов нашего сайта - разве что Ваша недоброжелаельность паниковского разлива перехлёстывает через край - позволю себе дать Вам два совета: (1) не выставляйте слишком явно для читателей Ваши комплексы и (2) будьте грамматичнее в Ваших высказываниях: слово г..., которое Вы употребили (см. Ваш "отзыв" выше) пишется не через "а", но через "о". Таковы уж правила русского правописания (см. напр. http://gramota.ru)

V-A
- at 2012-04-08 14:17:38 EDT
Если честно, то по сравнению с переводами Богемского и
Хлодовского - унылое гавно. Хотя и названные - далеко не
Лунгина.

Соплеменник
- at 2012-04-08 14:07:55 EDT
Надо быть А.Моравиа, чтобы так хорошо написать.
Надо быть М.Бородой, чтобы так хорошо перевести.

Янкелевич
Натания, Израиль - at 2012-04-07 21:59:59 EDT
Прекрасная работа Моисея Бороды, кто не прочел, прочтите. Это стоит того.
chitatel
- at 2012-03-17 15:03:29 EDT
Замечательно!
A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2012-03-17 14:03:35 EDT
М. Аврутин
- at 2012-03-04 22:27:53 EDT
Мне переводы Моисея Бороды показались безукоризненными. Интересен и выбор произведений - психологичных и таких родственных хорошо нам знакомому оригинальному творчеству самого Моисея Бороды.

От соприкосновения с творчеством Моисея Бороды всегда получаю огромное удовольствие. Вот и эти переводы - лично меня они ПЕпереносят к воспоминаниям о, вероятно, самых счастливых годах -1955-1956 - то есть к годам нашего активного знакомства с итальянским неореализмом. Конечно, как и всегда в России - запоздалым! Но тогда зато всё это богатство хлынуло потоком - и на экране, и в "Иностранной литературе", и отдельными изданиями. Среди тех имён - Моравиа один из виднейших представителей итальянской литературы тех лет. Очень точно заметил Марк Аврутин, что творчество самого Моисея Бороды родственно взятым им рассказам Моравии для перевода. Для меня это вообще загадка - такая многосторонняя одарённость Моисея Бороды:учёный, композитор, перводчик, писатель, поэт...
Но, это как раз не обязательно, что талантливый в какой-то области человек "талантлив во всём". В случае Моисея Бороды - это действительно так! Жаль только, что так редко появляются его литературные работы - все они великолепны и сверкают разными разными гранями авторского дарования. Новых успехов и новых публикаций - уважаемому Моисею!Спасибо за эту работу.

М. Аврутин
- at 2012-03-04 22:27:53 EDT
Мне переводы Моисея Бороды показались безукоризненными. Интересен и выбор произведений - психологичных и таких родственных хорошо нам знакомому оригинальному творчеству самого Моисея Бороды. Бывает, но редко, когда очень хороший переводчик сам начинает писать. Известны. конечно, случаи, когда очень хорошие поэты, писатели обращались к переводам. Если говорить о советском периоде, это, как правило, случалось вынужденно, как у Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, Бродского, других. У Моисея Бороды, наверняка, причина иная. По-настоящему талантливый человек талантлив во всем. Профессиональный музыкант и математик, Моисей был известен на портале Берковича в качестве поэта и прозаика, а теперь вот ещё обнаружил себя прекрасным переводчиком. А в глубине души он, по-видимому, несостоявшийся огранщик алмазов. Лишенный доступа и к алмазам, и к оборудованию для их огранки, он множит грани своего дарования.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//