Номер 3(28) - март 2012
Моисей Борода

Моисей БородаГранада моя
Рассказ Ивана Никаноровича Антонова о том, как он ездил в Испанию и что из этого вышло

Ну вот, опять, значит, двадцать пять! Опять пристают как с ножом к горлу: расскажи, Иван Никанорович, да расскажи, как это ты в Испанию ездил. Так ведь рассказывал уже! Ан нет: опять просят. Hу, прошлое же дело, давно прошло и травой поросло – а... Ну, да ладно! Человек я, сами знаете, не гордый, могу и рассказать. Да... Только одно: не перебивать! С вопросами не лезть, поперёк речи не толкаться. Перебьёшь – сам себя и вини. Так-то вот!

Ну, ладно, дело так было.

Вызывает меня, значит, партком наш, Сергей Александрович... Хороший был человек, царствие ему небесное, душа был, и людей-то как знал! Как рентген их видел, насквозь, кто они такие есть. Не человек – скала! Где теперь таких найдёшь!

…А ты не лыбься, Серёгин, не лыбься, чё лыбишься-тo? Што строгача тебе тогда влепили – так сам же и виноват. Не лезь поперёд батьки в пекло! На кого руку поднял – на парьтию! Это ведь подумать только! Перестройки тебе захотелось, демакра-а-атии? Ну и как оно сейчас-то? Не жмут ботиночки? Хорошо, небось, в капитализме, а? В слугах у блядей у западных! Ну, добро бы жид ты был или черножопый, а то ведь свой же, русский человек! Ну, да чего там – я на тебя, Серёгин, зла не держу, шут с тобой. А што вкатили мы тебе тогда строгача, дак спасибо скажи Сергей Александрычу покойнику, что уберегли тебя, дурака, от хужего. А то ведь закатали бы тебя, бедолагу, а то и в лагерь бы послали. Да-а-а – а ты-то как думал? Но – вступились мы за тебя, жалко стало. Как-никак, двадцать лет вместе проработали. Ну да ладно, чё это я в сторону-то заехал, так и до утра не кончим.

Ну вот, вызывает меня, значит, Сергей Александрович и говорит: А у меня к тебе, товарищ Антонов, дело. Да ... серьёзное, дело, у меня к тебе, Иван Никанорович. Партийное поручение.

Ну как он это, значит, сказал, так я сразу по фронтовой привычке вытянулся и говорю: „Что мне партия поручит, выполню с честью“. Только он говорит: „Погоди ты, Иван Никанорович, не суетись. Знаем тебя и доверяем, не зря мы тебя в партком выбирали. Ты выслушай сперва. Да садись ты, разговор у нас не короткий будет“.

Ну, сел я и вот, значит, сижу. А он вдруг улыбается, да не во весь рот, а так, с хитрецой. И говорит: А поручение к тебе вот какое будет. У нас тут вот группа собирается в Испанию. Да нет, чего там говорить: люди всё надёжные – из рабочих кто, из инженерного из персонала. Ну, у кого и жена едет. Ну вот.

...Люди-то они надёжные, оно так, а всё же – глаз нужен за ними да глаз. Неровен час – и сорваться могут. Велик соблазн-то, ох велик! А потом, сам знаешь, каково нам сейчас: жмут враги со всех сторон. И войны вроде никакой нету – а жмут. Дождались перестройки нашей, до-о-олго воронам ждать пришлось! А дождались, што сами отдаём, за што кровь проливали, што Иосиф Виссарионович по крохам собирал.

Ну, да ладно, не о том речь. Группа-то наша приглашённая – от испанских коммунистов, от рабочих Гранады – город такой есть в Испании. Слыхал, может?

– Как же, – говорю, – слышал. На седьмое ноября вечер у нас в городском театре был торжественный, Вы тогда болели ещё. Так мы с женой с моей, с Мaрией, значит, Николавной, на том вечере приглашённые были. И там артист один – из самой Москвы между прочим – стихи говорил – ну чьи, не буду врать, не помню, а хорошие такие стихи, душевные. Так там и сказано было: Гранадская волость, значит, в Испании есть, и та Гранада – моя. Наша то есть.

Ну а Сергей Александрович на меня этак вот посмотрел и говорит: Ну, та эта Гранада или не та – это для нас с тобой сейчас без разницы. Тут о другом речь. Посылаем мы к испанским товарищам группу, и решили мы, что быть тебе в этой группе руководителем! Представлять нас там будешь.

Сказал он это, а я вот себе сижу, значит, и соображаю. Да-а-а, вот так-то оно так, дорогой товарищ Антонов, вот и выпало тебе поручение! Хорошее, вроде, дело в Испанию съездить, кто ж говорит. Ан неровен час, чего выйдет, тогда как? Ведь отвечать-то ТЕБЕ придётся.

Да, думаю я себе так и сижу, а Сергей Александрович и говорит: Ну, какое же твоё мнение будет, товарищ Антонов? – Да какое моё мнение: ясное дело. Только вот.... – Ну, ну – говорит, a сам опять улыбается.

– Да чего там, – говорю, – мне от Вас таить нечего. В Испанию, конешно, съездить бы хорошо, да где ж у меня деньги-то на это, Сергей Александрович? Сами знаете: сын мой женился, детей уж завел двоих, а заработок у него – смех один! Вот и приходится мне, значит, заботиться. А то бы – слова бы не сказал, поехал бы.

А он – улыбается, молчит. А потом и говорит: Ну, о деньгах тебе беспокоиться не придётся. Партия своих не покидает. Дадим тебе премию в пять окладов, чего не хватит, добавим. В общем, собирайся, Иван Никанорович, в дорогу. В конце сентября. Времени у тебя достаточно: три месяца. Собирай документы, в первом отделе тебе скажут, какие. Своей Марии Николавне рассказать можешь. А другим пока никому ни слова.

Ну, вышел я от него и думаю: это вот, да! Расскажи кому – не поверят. И тут меня как по лбу хлопнуло: Ты што, это, – думаю, – товарищ Антонов? Совсем ума, решился. Это ж сказали тебе: ни – ко – му!!

Вот в таком вот разе.

Ну, первым делом пошёл я в первый отдел, узнал, чего для Испании для этой надо, какие документы. А потом – домой. Рассказал я своей Марии Николавне, а она вдруг заплакала – бабы они все такие, слабые они на глаза, бабы-то – и говорит: Вот всю жизнь как живу, так за тебя мечтала, что поедешь ты за границу, и вот сбылась, значит, моя мечта.

– Да ты чего, говорю, што за мечта за такая – заграница! Стыдно тебе такое говорить, небось двадцать пять лет вместе прожили.

И вдруг она мне и говорит: Э-э-х, Иван ты мой Антонович, и умён ты, и хорош, а не знаешь ты ещё жизни-то настоящей, это вот как пить дать – не знаешь. Это мы живём, как в ж… гниём, а они-то живут-у-т, ох живут же они и живут, и горя не знают!

Тут мне обидно так стало, и я ей и говорю – но этак спокойно: А ты-то, ты-то, Марья Николавна, ты-то откуда знаешь? Радио, может, ихнее слушала или...

А она вот тоже так спокойно и отвечает: Э-э-х, Ваня, слепой ты у меня, слепой, вот те крест, слепой... А может, это и хорошо, слепым-то быть в жизни в нашей... Поезжай, Ваня, поезжай. Счастье тебе привалило, не пропусти его, – и сама опять плачет.

Ну, ладно. Оформили мне документы, группе моей тоже – всё честь по чести. Инструктаж в райкоме партии провели, ситуацию объяснили, как на вопросы отвечать, если чево спросят, и как на провокации не поддаваться. Ну, и в таком, значит, роде. Оно, конешно, к своим же, вроде, едем, но – ухо востро держать надо и в оба глядеть. Коммунист коммунисту розь – это все знают.

Ну, долго ли, коротко ли – приехали мы в эту самую Испанию. До Мадрида – это столица ихняя – самолётом летели, а оттуда прямо поездом до Гранады. Быстро! И поезда получше наших будут. Не едут – летят!

А с другой стороны, как посмотреть: быстро-то быстро, а чего там ехать-то – не Россия небось! Земли-то там в этой самой Испании – смех один: в один день всё и объездишь.

Ну, встретили нас в этой самой Гранаде честь по чести, хорошо встретили товарищи испанские. И меня, значит, всё с почётом, как положено – как-никак, руководитель всё ж. Да...

Все одеты культурно, в галстуках, а которые и с женой пришли. И переводчик с ними. По-русски говорит – залюбуешься. Чешет без запинки, ну как из России бы был. Ну, и, само собой, по ихнему, значит, по-испански. Я уж думал – из этих он, из... ну, сами знаете, которые заместо того, штоб в Израиль в ихний ехать, куда в другое место отправляются. Ан нет, испанец оказался. Жил в Москве долго и учился там в институте. Да... Ну, отлегло у меня – а то влипли бы в историю, как пить дать бы влипли.

...Ну, вот, встретили, значит, нас, с программой ознакомили. Встречи там разные, музеи, и даже в собор в ихний по программе полагается. Ну, по собору нам специально инструктаж давали – самим не ходить, а будет по программе – ну, будет так и будет, противиться не надо. Пойти посмотреть, чево покажут, похвалить из вежливости – это можно. Но штоб, значит, свечку поставить или креститься – ни-ни! Тут – политика! Креститься тебе захотелось – так дома и крестись! И то правильно.

Ну, про то, как нас там принимали, про то рассказывать не буду – это к делу не особо относится. Были мы, конешно, на заводе ихнем и на фабрике, да и в других городах в соседних с этой Гранадой побывали.

Чего долго говорить – везде порядок. И вкалывает там наш брат – ну, вкалывает! От смены до смены! А перекуры там всякие или штоб козла забивать в рабочее время – мол, это не подвезли или деталей каких нету, или машина сломалась, а когда починят, тo неизвестно – нет, тут врать не буду, этого не видел. Или штоб на работе бутылку раздавить или на троих сообразить – и думать не моги! Враз по начальству доложат – и коленом тебе под зад, на улицу. Так-то вот! Ну, оно, конешно, и оплата у них другая, а штоб зарплату задержали – нет, тоже не делают.

А с другой-то стороны, как посмотреть – в страхе живут, и работают в страхе. Чуть чего – вон! Там на улице эвон сколько стоят, просятся. Да-а-а. Но специалистов – кадровых, значит, рабочих – тех уважают. И они себя держат – ого! – уважительно держат, так што к иному и на стриженой козе не подъедешь, петухом гордым ходит.

Ну, меня это не касаемо было. Мне везде, куда ни придём: „Камерад Антонов“ да „Камерад Антонов“ – камерад это по ихнему товарищ – „а может, Вы, дорогой товарищ Антонов, того желаете или этого?“ Другого обращения и не слышал. И то правильно. Я ведь чего? Я страну нашу представляю – наш, значит, Советский Союз. Не то, что Испания ихняя – вся, небось, с наш Краснодарский край, а то и того меньше!

Ну, повозили нас, попринимали, а в конце – за два дня дo отъезда нашего – встречу нам с журналистами устроили, на вопросы на ихние отвечать. А встреча – на заводе. Рабочие, значит, сидят, ну, и из начальства кто, а я на сцене за столом, скатертью красной покрытым, сижу. А журналисты эти – внизу, среди рабочих...

– Чего, Серёгин? Чего это я один на сцене сижу? А того, Серёгин, что – руководитель я. Полагается. Завидно тебе? – Нет? Ну, и сиди себе там, где сидишь. – Не пустили тебя в Испанию? Так правильно и сделали.

Ну, вот, значит, встреча эта. Я чего – инструктаж, што нам на этот счёт в райкоме давали, помню: как, мол, вести себя и штоб на провокации не поддаваться, и спокойствие как сохранять, а кулаком штоб по столу или матом крыть – ни-ни! Оно и понятно: тут политика, дело тонкое. Да… Ну, и товарищ от органов к нашей делегации приставленный – Скворцов Евгений Павлович – не дурак был: побеседовали с ним накануне, провёл он инструктаж и сказал напоследок: Не бойтесь, мол, Иван Никанорович, если чего – поддержу. Да чево мне бояться? А всё ж беспокойно было – а ну как случится што? Отвечать-то – мне! В таком вот разе.

Ну, чего там долго говорить – хорошо прошла встреча. И вопросы товарищи ставили дельные, и отвечать мне легко было, а когда про жизнь про нашу рассказывал – тихо сидели, слушали.

Но – в семье не без урода. Под самый што ни на есть конец поднимается один – худющий такой, лицо злобное – аж зелёный весь от злобы, а сам в очках и при галстуке. Я как глянул на него – сразу понял: Вот она, провокация, тут она как тут! Всё как в райкоме говорили! Ну, я себе и говорю: „Спокойно, Иван Никанорович, держись!“ А Евгений Павлович, значит, вроде как нa меня и не смотрит, а чувствую – тоже напрягся весь.

А очкастый этот встал, гад, и, значит, спокойненько так говорит, сладким голосом, но с подковырочкой – по-русски, гад, говорит: „А вот, дорогой товарищ Антонов, у меня к Вам вопрос такой небольшой, значит, будет. Вот Вы рассказали, как у Вас там жизнь устроена – и про сады про детские, и про лечение бесплатное, и про всё такое прочее – очень даже хорошо рассказали. А вот как у вас, значит, с правами человека? Вроде, говорят, сидят у вас люди за политику – по тюрьмам сидят, по лагерям. Так может, Вы и про то нам расскажете, товарищ Антонов?“ И сладко так говорит, спокойненько.

Ну, я тоже не промах – так же ему спокойненько отвечаю: Это какого же человека какие права? Ежели работящего человека – так ему все права у нас дадены, и дорога ему, и почёт. А захребетнику, кто, значит, работать не хочет, а на чужой каравай рот разевает – так тому на этот рот укорот находят, воспитывают. А которая птица в гнездо своё гадит – дак ту птицу и задавить не грех. Так-то вот, дорогой товарищ.

А переводчик и переводит. Ну, кончил он переводить, тут все в ладоши и захлопали – правильно, значит, момент поняли. Срезал я очкастого этого под самый под корень! Сел он, злобой весь пышет, аж задыхается, а ответить нечем – слабо! Так-то вот.

А кончилась встреча – руку мне все пожимают.

А товарищ к нам от органов приставленный меня в сторону отозвал и говорит: „Молодец, товарищ Антонов, не подвёл, оправдал доверие“. Ну, а я што? Рад, говорю, был оправдать. А сам думаю: Ну всё, кончилось, значит, испытание моё, послезавтра уж домой. Чево теперь приключиться может?

Ан нет. Не кончилось!

Наутро – и проснуться не успел: телефон звонит.

 ...– Где звонит-то? Как это где? – В номере в моём, Серёгин, звонит. ...Чево? Опять ты, Серёгин, с вопросами со своими лезешь! Говорил я ж вначале: Не перебивать! Так нет! Мало тебе, видать, тогда по шапке дали – гнать тебя надо было из партии железной метлой! ...Ну, да ладно, о чем бишь я?

Да-a – значит вот просыпаюсь я утром – звонок. Я и глаза продрать не успел! Ну, думаю, если кто из нашей делегации, из заводских то есть – ну, устрою я вам баню! Это што ж такое – и поспать человеку не дают! Ну, ладно. Беру трубку.

– Алё, – говорю, – это кто ж будет?

А он и говорит: „Это, Иван Никанорович, Скворцов вас беспокоит. Хорошо бы нам до завтрака встретиться, кой-што обсудить. Сможете?“ Ну а я што – „Отчего не смочь? – смогу“, говорю. – „Через десять минут у Вас и буду“. А сам думаю – с чего бы это? Но – виду не подаю.

Постучался я к нему, открывает он, а сам улыбается. А у меня от сердца и отлегло.

– А я ведь, Иван Никанорович, – это он, значит, говорит – про Вас сегодня с посольством с нашим говорил, с консулом с нашим.

А я его и спрашиваю: А это с чего это мне честь такая выпала, вроде не сделал я ничего такого и на провокацию какую не поддался. А он опять улыбается и говорит: „И решили мы Вас, товарищ Антонов, за то, что не уронили вчера чести и доверие оправдали, денежным подарком наградить“. Ну, и конверт мне даёт. „Это“, говорит, „товарищ Антонов, Вам от нас подарок денежный – ну, как премия за работу за хорошую, чтобы купили Вы себе чего надо, и на деньги бы не скупились“.

Ну я ему и говорю, спасибо, мол, Вам от меня и благодарность, значит. А он мне: „Это Вам спасибо, Иван Никанорович, как Вы есть поддержка и опора. И если б все такие были, так была бы у нас не жизнь, а малина, и никто б не вякал, а работали б не за страх а за совесть“. Ну мне, понятное дело, такое слышать приятно.

А Евгений Павлович и говорит: И вот подумали мы и решили: Чтобы Вы товарищей Ваших не стеснялись, с покупками так сделаем. Завтра у нас по программе с утра до двух свободное время – чтоб, значит, кто хочет, подарков домой купил. А потом повезут нас в Альхамбру – это крепость такая старинная: и сады там, и пруды, и виды разные, и всё такое прочее. Да… Вам, Иван Никанорович, переводчика дадим, и Вы с ним отдельно по магазинам пойдёте, он знает куда, опытный уже. А с товарищами Вашими по делегации я пойду.

Ну, я ему и говорю: „Уж и не знаю, как Вас и благодарить. И то правда: и жене нужно чего привести, и сыну, да и внучонкам моим, значит, тоже. А как же – эти ж первые и спросят: ‚Ну как, дедуля, чего ты нам из этой самой Испании твоей привёз?’. А когда все глазеют, мне тогда в барахле несподручно рыться, честь свою ронять. Я ж не сам по себе, я страну нашу представляю“.

Ну, на том и порешили.

Вышел я от него, конверт в руках, не шёл – летел к себе в номер. Хорошо – не видел никто из наших из заводских, а то б непременно спросили бы, што это за конверт за такой и откуда. Да-а, зависть людская – она, сколько ты ни крути, а есть она, куда ж денешься? Она, зависть-то, и до коммунизма, видать, дотянет! А ты не завидуй, ты заработай сперва, оправдай доверие.

Ну, в номере у себя достал я из конверта, што там было, пересчитал – да-а! Это ж на всё хватит, да ещё и с гаком!

...– A ты, Серёгин, опять, значит, лыбишься! Чево лыбишься? Што пересчитал я? А то как же? Деньги только у дурака счёт не любят. ...Чево? Ты б не считал? Ну, тебе-то и считать нечего. Всё, Серёгин, в жизни по справедливости – так вот. А што зависть тебя гложет – дак я для зависти для твоей не врач. Ладно, шут с тобой!

Ну, за завтраком, когда все собрались, Евгений Павлович и объявил: так мол и так, после завтрака время у всех будет свободное, штоб, значит, купили чево – сувениров каких или там чево ещё, а то, мол, завтра уже в обратный путь. А в два, мол, сбор, и в Альхамбру в эту поедем. А как мы одна, значит, делегация, то и предложение такое, мол, будет, группой покупать идти – так и не пропадёт никто, да и, может, из цены чего скинут. А, мол, пойду с вами я – он то есть, Евгений, значит, Павлович – как у Ивана Никаноровича особое поручение будет.

А я сижу, слушаю. Чево там врать: приятно. Уважение делают! Но – виду не подаю, как бы не про меня речь.

Ну, отзавтракались мы, подходит ко мне этот, которого ко мне переводить назначили – и говорит: „Так, мол, и так, Иван Никанорович, поступаю в полное Ваше распоряжение. Поедем с Вами в торговый центр. Сбор-то в Альхамбру всё равно оттуда. Там со всеми в два часа и встретимся. А штобы по-быстрому было, на машине поедем“.

Ну я чево – я человек не гордый, могу и пешком. Но как на машине сподручнее – можно и на машине. В таком, значит, разе.

Ну, чего там долго тянуть – приехали мы с ним в центр этот торговый. А там – мать честная! – магазин на магазине стоит! А народу, народу-то! – тьма тьмушая, не протолкнёшься. Ну он, попутчик мой, дело своё знает, повёл меня к главному магазину – ну, как универмаг наш, только в шесть этажей. Это ж надо, думаю: шесть этажей, и всё товаром занято. Ну, снаружи не очень-то и красиво, а внутри как вошли – да-а, обставлено будь здоров! А с этажа на этаж штоб пешком топать – нет, не делают. Эскалаторы везде, лестницы движущие. Станешь на лестницу на эту и едешь себе – хоть вверх едешь, хоть вниз. Культурно! А товару-то – ах ты, господи! И люди, испанцы эти, степенно так ходят, прицениваются, а кто просто так смотрит, гуляет.

Ну, мы так с моим попутчиком с моим потолкались немного, а потом я ему и говорю: „А Вы меня извините, не знаю, как Вас по имени по отчеству зовут“. А он и говорит: „Сергей Владимирович. Но можете меня просто по имени называть“. Ну, ладно, по имени так по имени. И говорю ему: А видишь, Сергей Владимирович, тебя ко мне для перевода определили, и я, конешно, за то благодарный. А всё же не обидься ты на меня, мил человек – мне при тебе для моих домашних чево выбирать, в барахлишке при тебе копаться – это мне несподручно. Потому будь другом, ты меня у выхода подожди, а как я управлюсь, так к тебе и приду. Не боись – не пропаду. Што выберу – то и выберу. А заплатить… – заплатить, оно, сам понимаешь, нетрудно. Деньги – они, брат, языка не знают и перевода не требуют!

Ну, он было заупрямился, мол, как это да почему, да поручили ж ему мне в помощь быть, и всё такое. Ну, да я ему тут так сказал: мол, я оно, конешно, всё понимаю, но как я делегации руководитель, то и волю мою, значит, уважить надо. Он и подчинился – куда ж денешься? Ладно, говорит, буду Вас у входа дожидаться. Договорились, што через час встретимся, и ушёл он, остался я один.

Ну, походил, я, побродил по магазину этому, с этажа на этаж по лестнице по движущей проехался. Товара там всякого, особо из одёжи – ну, завались, пальцем ткнуть некуда! И которые вещи чинно развешаны – к тем, вроде, мало подходят. Дорого, видать, не подберёшься. А есть и которые в куче лежат. И кому ни лень, подходит, смотрит. Посмотрел – и обратно кладёт: не нравится, мол. А товар хороший. Зажрались, видно.

Ну, да ладно. Выбрал я барахлишко какое – и для жены, и для сына с невесткой, и для внучонков моих. А чево – и они пусть радуются. Дед, мол, их и в Испании не забыл, вспомнил, мол.

Заплатил я, значит, чин по чину и думаю уже к выходу идти, а то напарник мой ждёт уж, небось, беспокоится, как бы не случилось чего со мной. А чево, думаю, мил человек, со мной случиться-то может? Всё уж – завтра домой.

И думаю так я себе, а сам к лестнице этой движущей иду, штоб уж к выходу добраться. И вдруг вижу – женщина стоит, а около неё столик такой высокий, а на столике на этом бутылка и стаканчики махонькие – ну, c напёрсток будут. И который народ мимо проходит, тому эта, значит, тётя и попробовать предлагает – ну, мол, чего там, может, понравится и купят. А рядом такая ж бутылка висит и стакан большой к ней привороченный, всё аккуратно в целлофан завёрнуто. И цена.

Ну, мне-то оно ни к чему, да и денег не густо осталось. А на столике, кроме бутылки, ещё хлеб на кусочки нарезанный лежит, а кусочки тоже крохотные и сверху вроде маслом намазаны. Штоб, значит, выпил человек, а потом закусил, хлебчиком-то этим. Смехота!

Я уж мимо пройти хотел – мол, такое для нас без интересу – ан нет: тётка эта говорит мне чево-то и почитай за рукав тянет: подойдите, мол, уважаемый товарищ, поближе. Ну, подошёл я, а она мне и наливает – да не в стаканчишко это крохотный, а в настоящий стакан, как вот у бутылки той висящей, да, и полный налила. Чево там такое – не разобрал, а по запаху вроде водка. И подаёт мне. „Русо“, говорит, „Русо карашо“. Узнала, значит, брата нашево!

Ну я и думаю: чево делать-то? Оно, конешно, отказаться можно – мол, не надо нам водки твоей бесплатной, обойдёмся. Но тётка эта – молодая на вид, из себя ладная – ну, в глаза прямо смотрит, мол, как же это так, дорогой товарищ, неужто ж от моего угощения откажетесь? Ну, ладно, думаю, шут с тобой. Выпил я, значит – и взаправду водка была, и крепкая, чёрт, все сорок градусов, а всё ж не то, што наша. А она, тётка-то, мне хлебчик этот крохотный подаёт: Закусите, мол. Ну, я хлебчик из вежливости тоже съел и говорю: Благодарствую, мол, гражданочка, а мне домой пора. До свиданьица, мол. Ну, а она тоже говорит чево-то, ну и опять „Русо карашо“. Ну хорошо, так хорошо. И пошёл я к выходу.

Да-а, к выходу... Пошёл-то я пошёл, a куда идти – не знаю. То ли с устатку, то ли от тепла – а развезло меня, ох развезло! А может, водка та с примесью какой была – чёрт их там разберёт… К выходу-то хорошо, а к какому только? Там этих выходов – видимо-невидимо, почитай штук двадцать будет.

Спустился вниз на этаж на первый – ничего не узнаю. Вроде здесь был, а вроде и не был. Вроде и мужик здесь который был, пальтишко ещё примерял – тот же самый, а вроде и другой. Мать честная – ну хоть завой! А ни у кого не спросишь – без языка я. И чёрт меня дёрнул толмача моего отпустить – уж с ним-то не пропал бы. Но – делать нечего, выбираться-то как-то надо.

Ну, наконец, нашёл я всё ж тот выход, с которого мы с напарником моим, с толмачом, значит, входили – и на улицу!

Да-а-а... На улицу – да не на ту, видать! И улица вроде не та, и напарника моего нет. „Всё,“ думаю „влип ты, Иван Никанорович, как пить дать влип“. А на улице вроде – ну, ни души.

Вдруг вижу – стоят вдалеке двое и балакают. Один вроде чево-то другому рассказывает, а другой слушает и руками разводит. Ну, я к ним.

Подхожу – а они стоят, беседуют, меня как и не замечают. Один толстый – ну, чистый боров, брюхо толстое, аж штаны на нём лопаются, а другой – как жердь тощий – пожрать, что ли, толком не дают? Ну, да мне без разницы. Я вот к тому толстому и обращаюсь культурно: „А не подскажете ли, уважаемый товарищ, где мол эта Альхамбра ваша находится? Моя делегация, вишь, уехала вроде, так я и не знаю куда идти-ехать, в каком таком направлении. Ежели недалеко, то я, может, и пешком дойду“.

А боров этот поглядел на меня, как вот на муху глядят, которая мешает, и говорит „Альхамбра?“ и рукой в сторону показывает – там, мол, Альхамбра твоя находится. И – снова тощему рассказывать продолжает.

Поглядел я туда, куда он показал – да там и дороги никакой нет, одни дома сплошной стеной стоят. Ну, стало мне тут обидно. Я тут приглашённый от испанских товарищей, я страну свою тут представляю, Союз наш Советский – не то што твоя Испания сраная, с наш Краснодарский край – а ты мне вон как, значит. Но говорю себе: „Не горячись, Иван Никанорович. Как вот в райкоме тебе говорили: Если провокация или нервишки сдают – до десяти посчитай, а там, глядишь, и успокоился“.

Ну, я борову этому, значит, опять этак вежливо говорю: „А как ты мне туда показал, мил человек, дак ведь там и дороги-то нету. Ты надо мной не насмехайся – небось, когда ты к нам приедешь, так тебе полное уважение сделают. А скажи толком, где же она есть, Альхамбра-то твоя“.

Ну, тут этот боров от своего рассказа оторвался, посмотрел на меня искоса и говорит: „А, Русо! Альхамбра“ – и опять рукой туда же кажет и говорит чево-то.

А я ему тут: Ну, товарищ, это как тебя звать-то, не ведаю, ну пойми ж ты: не знаю я языка вашего, некогда мне было учить его, вкалывал я в то самое время, когда вы тут как сыр в масле катались. Чево ж ты так-то со мной, а?

А знаешь ли, друг дорогой, што твоя Гранада-то: моя! И стихи, значит, такие есть про гранадскую волость в Испании вашей – гранадская, мол, волость в Испании есть. Так-то вот! И ещё посмотрим, чья будет Гранада твоя с Альхамброй этой! Перепашем вас всех к чёртовой матери, а то на Колыму пошлём уголёк рубать. Там уж сьесты вашей вам не будет, штоб полдня дрыхать. Узнаете, почём фунт изюму, так што и небо вам с гулькин нос покажется!

Ничего мой испанец не отвечает. Смеётся. А вокруг уж толпа собирается. Известное дело – поглазеть-то хочется. Тут тебе и в театр ходить не надо. И которые его, борова этого то-есть, подзуживают, а которые и меня. „Русо, Русо!“, орут, „Атака-a-aр!“ – в атаку, мол, иди, Иван Никанорович. Да-а.

Чувствую: закипает во мне, так что уж еле держусь, а всё ж говорю ему спокойно: „Эх“, говорю, „камерад“ – это, значит, товарищ по ихнему – „и чево же ты как сволочь последняя надо мной изгаляешься? Мы ж детей твоих сопливых в тридцать седьмом у нас приютили, в нашей, значит, стране в советской. Жизнь им, можно сказать, дали, последним поделились. А хто Гитлера для вас разбил, а хто с Франкoй с вашим боролся и того Франку победил. Мы! А ты вот значит заместо благодарности…“

Ну, как я про Франку сказал, так мой испанец и встрепенулся. „Франко,“ говорит, „О, Франко карашо! Гут!“

И тут уж не выдержал я, прорвало меня как плотину. „Ах,“, говорю, „вот ты как, значит. Не товарищ ты, не камeрад нам, а сука ты фашистская, Франка, значит, тебе ‚гут’. Ах ты, так твою, мол, и разтак…“ И пустил его по Волге-матушке на лёгком катере, всех его родственников помянул.

Нда-а. Сказать-то я, конешно, сказал, а чувствую – не то сказал.

Побагровел испанец мой, весь кровью налился – и прёт на меня, за грудки меня, значит, брать собирается. Ну я ему и говорю: „Ты гляди, браток, на кого идёшь, на кого руку свою подымаешь. Я ж ведь не то што инженеришка сраный, у меня, брат, молотобойца удар, так што кому и с первого разу башку проломить могу“. А он прёт – не понял, видно.

Ну я уж его собрался по-нашему, по-рабочему, уму-разуму поучить в зубы, как в это время кто-то из толпы орёт: „Полисия! Полисия“ – это, значит, полицию зовёт, штоб приехали.

„Ну“, думаю, „всё. Пропал ты, Иван Никанорович, дурья твоя башка. Говорили ж тебе – в провокации не ввязываться. А штоб до мордобоя дело доводить – боже упаси! Скандал! Государственное дело! Да-а… А боле всего обидно мне, што жена моя Мария Николавна скажет: „Эх“, мол, „дуболом ты, Ваня! Молотом махать – это ты можешь. И што на доске почёта висишь – это кто ж тут чего скажет. А вот до политики – нет, до политики расти тебе ещё и расти“.

Ну, там видно будет, а пока чево делать-то – не пойму, хоть плачь. И вдруг чувствую: кто-то за рукав меня берёт и говорит – да не на ихнем, на испанском языке, а на нашем, на русском: Иван, мол, Никанорович, успокойтесь сей же час, а то как пить дать в историю влипнете, и тогда уж Вам, мол, сам чёрт не поможет. А сам – мозгляк, с полменя ростом.

Я уж было собрался его проучить – мол, молод ты ещё, нос не дорос советы мне давать да приказывать, откуда ты такой взялся, из молодых да ранний. Да чувствую: прав мой советчик.

А он тем временем к борову тому толстому подошёл – и ну по-испански чесать! Как из пулемёта – чешет себе и чешет, и сплюнуть не даст. Ну, боров тот сперва и слушать не хотел, а потом махнул рукой и отошёл – проваливай, мол, с товарищем сo своим.

А этот-то, значит, спаситель мой, меня за рукав тянет и говорит: „Тут, Иван Никанорович, у меня невдалеке машина, пойдёмте побыстрее, а то ведь, неровен час, и полиция приехать может. Здесь это быстро делается“. Ну, я за ним и пошёл.

Сели мы в машину его, и он уж заводит, штоб, значит, ехать. И тут меня как по лбу хлопнуло: А откуда ж он имя моё знает и отчество? Мать честная – а ну как и это провокация? И повезёт он меня сейчас в ихнюю полицию, а то и в госбезопасность.

А он как будто мысли мои угадал, и говорит так спокойно, а сам улыбается: „Да не волнуйтесь Вы, Иван Никанорович, я ведь на том заводе, на котором Вы вчера выступали, инженером работаю. И поедем мы с Вами сперва ко мне домой, пообедаем, чем бог послал, а я тем временем позвоню в Альхамбру, и мы всё уладим. А понадобится – и отвезти Вас туда отвезу“. В таком вот разе.

Ну, отлегло у меня от сердца, и поехали мы. Отлегло-то отлегло, а всё ж мыслишка одна осталась, и спросить его хочу: „А кто ж ты такой, мил человек, и чево в этой самой Гранаде делаешь?“. Да спросить-то оно, конешно, можно, а совестно сразу допрос ему устроить: как-никак вызволил меня человек, да и сейчас старается.

Подъехали мы к дому его, заходим в подъезд, и тут уж я не выдержал, и его так вот спрашиваю, но без подковырочки: „А Вы извините, и не спросил, как зовут Вас и какая будет Ваша фамилия“. А он и говорит: „А зовут меня Марк Александрович, и фамилия моя будет Коган“.

Да, сказал он так, а меня как кипятком ошпарило. Это, значит, из тех, которые в их Израиль собирались и куда в другое место поехали, где потеплей, значит!

Да-a-a, Иван Никанорович, вот и добрался ты до точки: врагу доверился, в машину с ним сел и домой к нему поехал. Во, значит, какие дела. Но – виду не подаю.

Поднялись мы с ним чин чинарём к этой квартире его, и тут я, вроде, замешкался. Неудобно, говорю, я ж Вас, товарищ, не знаю и в первый раз, значит, вижу. А он опять улыбается и говорит: Да не волнуйтесь Вы, Иван Никанорович, здесь Вас никто не съест. Всё будет как я сказал, так что и довольны останетесь.

Ну, чего там долго рассказывать: зашли мы. А жена у него – испанка. Ничего, приветливая. И дети двое малые – одному, видать, шесть, а другой постарше будет.

А хозяин, Марк Александрович, значит, шкапчик открывает и оттуда два бокала и бутылку достаёт. А в бутылке вино. Наливает он, значит, мне и себе по полбокала и говорит: „Ну, Иван Никанорович, за наше знакомство. Мне“, говорит, „Ваше выступление понравилось“.

Вот оно как – помнит, значит!

А он и продолжает: А как Вы про птицу сказали, которая в гнездо в своё гадит, и что её, мол, и задавить не грех... – а только не жалко ли ту птицу: может она правду говорит?

– Нет, говорю, – чего её жалеть? Оно конешно: мы нашу жисть не устроили ещё, как хотим. А – устроим, как пить дать устроим! Ещё и ездить к нам будут, в ножки кланяться. Как вот Ёсь Сарионычу полмира кланялись, так и нам будут. Ещё посмотрим, кто кого осилит, увидим ещё, чья возьмёт. Кто нас без хрена жрать собирается, тот, неровен час, и подавиться может.

Ну сидим мы в таком вот роде, беседуем, а в это время жена его заходит и говорит ему чего-то, а чего – то я, конешно, не разобрал. Сказала – и вышла. А он, Марк то есть Александрович, мне и переводит, што ж, мол, пообедаем, а потом я, мол, Вас в Альхамбру в эту отвезу, там Ваши товарищи дожидаются. Моя супруга, говорит, как раз туда и звонила.

Вот оно што, – думаю, – и позвонить уже успели. Шустрые! А чего им там сказали – про то не спрашиваю.

Ну, посидели мы пообедали, поговорили. A за обедом я его и спрашиваю: „Вы, извините, в каком городе раньше жили?“ А он и говорит: „В Ленинграде“. А я ему: „И здесь как оказались?“ А он на меня так спокойно посмотрел и говорит: „Да Вы не волнуйтесь, Иван Никанорович, Вас за то, что у меня были – Вас за это не накажут. А оказался я здесь просто – женился в Ленинграде на испанке и сюда переехал“.

Да, – думаю, – сколько волка ни корми, а он всё в лес смотрит. И так меня и тянет у него спросить, а чего он в Израиль свой не подался. Да неловко как-то: всё ж спас он меня, как там ни крути.

А всё ж спросил я его – это когда мороженое ели: А по Родине не скучаете? Всё ж много лет там прожили. А он мне и говорит, конешно, мол, скучаю и уж раз в год туда езжу. В таком вот роде.

Ну, отобедались мы, я и говорю хозяйке: Благодарствую, мол, за приём, за ласку, за угощение Ваше. А будете у нас – милости просим в гости. На том и распрощались.

Как мы в Альхамбру в эту добрались, чево я там видел – про то не буду. Да и смотреть-то там не особо чево было – сады да пруды. Знал бы, так, может, и вовсе бы туда не поехал.

А от Евгения Павловичa, который от органов к нам, значит, приставленный был, мне выговор был за самовольство – это когда я толмача моего отослал. Ну, это так. А вот толмачу тому по шапке как следует дали, как он меня, значит, в беде покинул и не искал, как должно.

А как приехали мы, отчитался я на партбюро на нашем как полагается: всё рассказал по совести. Ну, Сергей Александрович покойный так сказал, что, мол, как я в целом доверие оправдал, то и выговора мне не будет, а за то, как я гада того журналиста срезал – за то даже поощрение.

Так вот я в Испанию эту, в Гранаду то есть, и съездил. И людей повидал, и себя показал, и даже в историю чуть не попал, в провокацию то есть. Чево вам напоследок скажу? А што тут сказать: Может, была когда эта Гранада наша, может не была – хто его там знает? Да только это без разницы: была или не была, а всё равно нашей будет! Нашей!


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 44




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer3/Boroda1.php - to PDF file

Комментарии:

sultan
- at 2012-04-06 03:24:03 EDT
Гранада моя

елена матусевич
Лейпциг, фрг - at 2012-04-06 02:19:40 EDT
У Янкелевича лучше получилось. И куда короче.
Sava
- at 2012-04-05 19:51:18 EDT
Соня Тучинская:"Рассказ, в целом, должно отнести к жанру ненаучной фантастики. Так как нельзя представить себе живого, реального человека из рабочей среды, котырй мог бы дослушать эту фальшиво-тоскливую баечку до конца, не сбежав на середине или не высказав рассказчику свое мнение об этой лаже в нескольких чеканных фразах ненормативной русской лексики."

Сюжет рассказа не обязан следовать реально происходившему событию. Это ведь не документальный репортаж с места события, а всего лишь художественный вымысел.Тема рассказа и психология его персонажей отображают в достаточной мере реалии совковой действительности.

Victor-Avrom
- at 2012-04-05 18:09:38 EDT
Трезвенник
Кто-то лезет со своими оценками как липовый авторитет, а кто-то просто лично оценивает дарования других.

Не очень понятно почему Вы считаете именно меня
авторитетом, пусть и липовым. Вот Деген, Штильман или Резник
- те да, действительно и заслуженно авторитеты. Я же даже
ни одной статьи не написал, так как талантов не имею.
Но мнение свое, простое, личное - и обоснованное - выразить
имею право. Причем мнение именно доказательное, в отличие от тех
же вышеперечисленных метров.

Оценки могут быть разными, но большинство здесь высоко оценило творчество Автора.
Ну у меня тут большие сомнения. Да и с каких пор мнение большинства - знак качества?

Но, конечно, Victor-Avrom - дипломированный дегустатор литературы!
Конечно же нет. Напомню, на моем счету нет ни одной
опубликованной работы, ни критической - вообще никакой.
Кроме, конечно, закрытых спецжурналов.

Соня Тучинская
сан франциско, - at 2012-04-05 17:54:29 EDT
Только одно: не перебивать! С вопросами не лезть, поперёк речи не толкаться. Перебьёшь – сам себя и вини.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В этой незатейливой придумке с ряженными есть один почти невидимый и абсолютно молчаливый персонаж. Тот, кто от начала до конца молча внимает рассказчику, ни разу не прерывая его... Видимо от ужаса, что Иван Никанорович может потерять нить своего бриллиантового повествования...

Рассказ, в целом, должно отнести к жанру ненаучной фантастики. Так как нельзя представить себе живого, реального человека из рабочей среды, котырй мог бы дослушать эту фальшиво-тоскливую баечку до конца, не сбежав на середине или не высказав рассказчику свое мнение об этой лаже в нескольких чеканных фразах ненормативной русской лексики.

Для придания жизненой правды, слушателем нужно было сделать еврея. Тот, пожалуй, по интеллигенсткой своей замашке и дослушал бы до конца. А то еще и похвалил бы Иван Никанорыча за интересный "полный острого юмора" рассказ.

Soplemennik
- at 2012-04-05 16:17:32 EDT
Рассказ слабенький, что-то не так сложено.
Трезвенник
- at 2012-04-05 16:17:26 EDT

Victor-Avrom
- Thu, 05 Apr 2012 15:50:51(CET)
Но кто-то лезет со своими произведениями
на публику, а кто и трезво оцеивает свои "дарования".
++++++++++++++++++++++
Кто-то лезет со своими оценками как липовый авторитет, а кто-то просто лично оценивает дарования других. Оценки могут быть разными, но большинство здесь высоко оценило творчество Автора. Но, конечно, Victor-Avrom - дипломированный дегустатор литературы!

sava
- at 2012-04-05 16:16:34 EDT
Вкусы, соответственно мнения, у читателей разные.Но, уважаемый Старый Одессит чрезмерно крут в своих оценках.Даже, если предположить,что юмор автора приключений Ивана Никаноровича не в полной мере сопоставим с былым, принимаемым за образец-
одесский,тем не менее он остер ,и всегда на актуальную тему.Автор-музыкант.Оттого так точно запомнил и воспроизвел спецефическое звучание пролетарского сленга партийных чинуш местного разлива.

Victor-Avrom
- at 2012-04-05 15:50:51 EDT
М. Аврутин
А что же упустили ещё одного всеми и везде признаного метра - коллегу Штильмана, указавшего на "такую многостороннюю одарённость Моисея Бороды:учёный, композитор, перводчик, писатель, поэт...".


Дорогой Марк! Ну все мы немножко композиторы, немножко
художники, немножко писатели, немножко поэты, немножко
переводчики, немножко политические обозреватели. Все ведь
учились понемногу. Но кто-то лезет со своими произведениями
на публику, а кто и трезво оцеивает свои "дарования".

Виктор Каган
- at 2012-04-05 15:26:43 EDT
Долго искал признаки того, что с будённовской лихостью названо "...дурновкусием, затхлостью содержания и уровнем бывшего корреспондента отдела сатиры и юмора в какой-то советской районной газетке..." (сильно смахивает по стилю на разгромные статьи в советской прессе во время какой-нибудь очередной кампании по напоминанию деятелям искусства о существовании мест, где раки зиму не выдерживают) - не нашёл, как не нашёл и "пшика": рассказ закончен на ноте, точно отвечающей его теме и стилю. Хороший, добротный, сочный рассказ, в котором сатира растворена, как сахар в чае, и не выпирает острыми углами-сигналами: "Здесь смеяться!". Видимо, в недалёком будущем можно будет прочитать рассказ Автора по мотивам отзывов на уже опубликованные рассказы - некоторые места в отзывах так и просятся в сатиру.
Ион Деген
- at 2012-04-05 14:11:12 EDT
Дорогой Моисей!
Спасибо за добротный рассказ. С Вашим героем и сейчас, спустя 35 лет после выезда из Совдепии и после её исчезновения, иногда встречаюсь. К сожалению, встречаюсь с ним в новом качестве, как с гражданином Израиля. Пожалуйста, не реагируйте на недоброжелательные отклики. Даже таких уважаемых мною людей, как Елена Матусевич, ожидавшей другого завершения рассказа. Её отзыв меня несколько удивил. Вероятно, она упустила из видв тот факт, что у неё иногда рассказы-импрессио, без сюжета, только образ. А образ у Вас абсолютно живой и узнаваемый. Ничего не могу сказать по поводу комментария Старого одессита. То ли это во здравие, то ли за упокой. Пишите и следуйте совету А.С.Пушкина по поводу хвалы и клеветы.
Ваш
Ион.

Victor-Avrom
- at 2012-04-05 14:04:34 EDT
елена матусевич
Под конец как то разочаровывает, ждешь, вот сейчас будет кульминация, смешно, готов уже и пшик. Получился полный пшик, кроме якобы народной речи ничего. жаль


Мне кажется, тут большая вина признанных метров (в разных
областях)) Ионы Дегена и Семена Резника, которые Бороду
перехвалили. Вот и строчит...

Старый одессит
Одесса, Украина - at 2012-04-05 13:10:30 EDT
М. Аврутин
- Thu, 05 Apr 2012 10:08:17(CET)

елена матусевич
Лейпциг, фрг - at 2012-04-05 09:21:28 EDT

«Получился полный пшик, кроме якобы народной речи ничего. Жаль».
………………………………………………………………..
Жаль, что, не поняв, громко высказываете своё мнение, которое здесь очень даже ценят как мнение признанного прозаика.
И совка того давно уже нет, и нас в нем – тоже, а вот от духа совкового никак не избавиться. «Иван Никанорович бессмертен!» - как сказал коллега Штильман. Вот это автору удалось показать так, что все заметили, хотя и не все признались, в себе тот дух совковый с избытком обнаружив.

//////////////////////////////////////////////////\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\
Из одной басни Ивана Андреевича Крылова:
"Изрядно, - говорит, - сказать неложно,
Тебя без скуки слушать можно;
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом;
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился".
Услыша суд такой, мой бедный Соловей
Вспорхнул и - полетел за тридевять полей.

Избави, бог, и нас от этаких судей.
---------------------------------------------------
Уважаемая Елена Матусевич!
Так вышло, что в оценке Бороды Вы не одиноки. Но меня сильно опечалили, обращенные к Вам, слова уважаемого мной господина М. Аврутина, - человека, по моему впечатлению, здесь в Гостевой и, возможно, за её пределами безупречного.
Не имею ничего против Бороды, возможно приятного во всех отношениях, но то что появляется здесь под его фамилией удручает меня своим дурновкусием, затхлостью содержания и уровнем бывшего корреспондента отдела сатиры и юмора в какой-то советской районной газетке...
Никак не могу взять себе в толк: отчего группа почтенных джентельменов этой Гостевой всякий раз выказывает подобным писаниям, а они у этого автора здесь многочисленны, неумеренный восторг и покрывает его "бешенными" овациями...
При этом не останавливаются даже перед оскорблениями тех, кому сии писания решительно не нравятся и они позволяют себе высказывать об этом свое мнение в Гостевой... Может ларчик окрывается просто, но мы этого не знаем?
Главный персонаж, представленный Бородой, представляется мне мутированным плодом от некоего совокупления части "героев" из Галича с подобными "героями" Аркадия Райкина (по текстам М. Жванецкого) в специфическом воображении автора.

Во времена перестройки, но уже без ускорения, люди после успешных рейдов с советскими товарами на рынки Турции и Польши пышно и радостно путешествовали на советских пассажирских судах по Средиземноморью с посещением европейских столиц. Некоторые советские туристы никого не спрашивая задерживались по своему усмотрению где им нравилось, а потом на свой страх и риск догоняли группу в другом пункте путешествия. Таким образом я пропутешествовал на велосипеде по многим местам Европы в течение полутора месяцев. Отправился в путешествие на одном теплоходе, сошел в Барселоне. Потом в Греции сел на другой, что шёл на Одессу. Это было в 1990 году...
Как после этого относиться к этой завиральной текстовке Бороды?
И сам себе отвечу: - Спокойно.
Но и проходить, вроде бы не заметив, мимо таких маляв тоже нехорошо.







М. Аврутин
- at 2012-04-05 10:08:17 EDT
елена матусевич
Лейпциг, фрг - at 2012-04-05 09:21:28 EDT

«Получился полный пшик, кроме якобы народной речи ничего. Жаль».
………………………………………………………………..
Жаль, что, не поняв, громко высказываете своё мнение, которое здесь очень даже ценят как мнение признанного прозаика.
И совка того давно уже нет, и нас в нем – тоже, а вот от духа совкового никак не избавиться. «Иван Никанорович бессмертен!» - как сказал коллега Штильман. Вот это автору удалось показать так, что все заметили, хотя и не все признались, в себе тот дух совковый с избытком обнаружив.

елена матусевич
Лейпциг, фрг - at 2012-04-05 09:21:28 EDT
Под конец как то разочаровывает, ждешь, вот сейчас будет кульминация, смешно, готов уже и пшик. Получился полный пшик, кроме якобы народной речи ничего. жаль
Е. Майбурд
- at 2012-04-04 03:41:26 EDT
Хорошо получилось. И конец хороший... А я все читал и ждал какой-ибудь провокации. Но даже темная история с угощением героя водкой в магазине оказалась не провокацией. Немного обидно, но зато все правдиво рассказано.
Янкелевич - Моисею Бороде
Натания, Израиль - at 2012-04-03 02:09:07 EDT
Дорогой Моисей, вот Вам вторая история, с которой началась мое грехопадение, как законопослушного кадрового офицера, приведшее к тому, что я докатился через звание капитана первого ранга аж до славного города Натания в самом Израиле. Дело начиналось на военно-морской базе «Ракушка», где стояла не существующая ныне бригада подводных лодок. Население делилось на группы. Командирши дружили с командиршами, старпомши со старпомшами, а прочие, примкнувшие к ним снизу, те делились на питерских местных, дальневосточных, то есть выпущенных Тихоокеанским высшим военно-морским имени Макарова. Их начальство любило больше, как шансов смыться с этой ракушки, да и рвения тоже, у них было мало.
Идет раз комбриг Волгин на торжественное действо, вроде построение офицеров сообщить им что-то важное, а может и важнейшее, а навстречу ему свинья, килограмм так на 300. Свиньи эти жили там весьма вольготно, ими занимались те, кто осел в ракушке и о Питере, да и о Владивостоке даже и не мечта. Так надо же человеку что-то делать, а комбриг в эти тонкости вникать не стал, а спросил, чья свинья? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Свинья не сказала ни слова, а остальные сказали в том смысле, что знать ничего не знают.
Вот тогда и комбриг пошел на крайности. Он свинью арестовал, привязал ее за ногу к столбу, возможно позорному, и часового приставил. И приказал, что когда явится хозяин, то ко мне его за наказанием.
А дальше было так, дни идут, свинья худеет, но не сдается, хозяин не появляется, а часовой при свинье тихо с ума сходит. И вот тут я, молодой лейтенант, не выдержал, я пришел к часовому и сказал, комбриг пост снял, тебе возвращаться в экипаж, а свинью предварительно выгнать за территорию. Матрос радостный побежал исполнять, а на вопрос комбрига, кто пост снял, все честно говорили: «так Вы же его и сняли».
А для меня это даром не прошло, я понял, что заглядывать в рот не стоит, делай и решай сам, а там видно будет. С этого и начинался мой путь офицера со своим мнением. Сначала это мнение обо мне сильно мешало, а потом вдруг и неожиданно помогло, когда перед флотскими начальниками встала нетривиальная задача, они про меня вспомнили. А все началось со свиньи.

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2012-04-03 01:19:24 EDT
Иван Никанорович бессмертен! И в жизне, и в литературе!
Янкелевич
Натания, Израиль - at 2012-04-03 00:52:30 EDT
Дорогой Моисей, Ваш рассказ напомнил мне историю, произошедшую в восьмидесятых годах в городе Коломна.
Я приехал туда в гости к сестре, а поскольку был к командировке, то был в форме, поверх которой был одет плащ, их кажется пыльниками называли, бежевого цвета с поясом. Под плащем легко угадывались погоны. Мы вышли прогуляться с мужем сестры, Яном, у того, совершенно случайно, оказался пости такой же плащ бежевого цвета с поясом. Так мы и шли по Коломне, оба с короткой стрижкой в одинаковых плащах, у Яна еще на поводке была овчарка.
Я на какое-то время отвлекся, и неожидано увидел, что Яна трясет некий дядька, достаточно крупногабаритный, а Ян пытается ему что-то сказать. ЯЧ был тогда молодой и прыткий, резко развернулся и схватил этого дядьку за плечо и руку, чтобы можно было ее завернуть за спину, но дядька как-то резко сдался и стал говорить: "Только не бейте, я пойду сам!"
С ним начали разговаривать и выяснилась потрясающая история. Оказалось, что дядька, он вроде передовик производства, стоял на заводе в очереди на ковер. Заседал месткоом по распределению ковров, и вот там решили ему ковра не дать, а дать какой-то комсомолке, так как у нее молодая семья, и ей ковер нужнее.
Дядька страшно расстроился, обиделся, пошел домой и хорошо выпил то, что положено, то есть всю водку, что была, после чего решил написать письмо президенту США, о том, как обижают оабочего челдовека в месткомах. Письмо он написал и бросил в почтовый ящик и сразу понял, что его скоро возьмут те, кому это и положенно делать.
А раз так, то он решил предварительно еще выпить, пока такая возможность у него есть. Пошел, стал в очередь и видит - вот они! Двое стриженных в одинаковых плащах, а под плащами погоны, с собакой идут по следу!!!.
Сразу стало понятно, что сейчас его схватят и будут силовыми приемами выкорчевывать из любимой очереди, но он был не таков! Он сам вышел из очереди и пошел навстречу опасности - то есть он подошел к более старшему и сказал: "Вот он я, Берите, только не бейте, сам пойду".
Когда мы все это поняли, то попытались его успокоить, говоря, что он нам не нужен, пусть возвращается в очередь, а то ведь снова в хвост придется становиться, но он нам не верил! Тогда мы махнули на него рукой и пошли дальше, а он еще долго шел за нами и, понимая все наше коварство, говорил: "Берите, знаю я вас, все равно потом придете". Отстал примерно митут через тридцать.

Sava
- at 2012-04-01 19:20:13 EDT
Толковый сюжет и с очень глубоким смыслом. C сарказмом и здоровым юмором передан монолог-диалог главного персонажа.Он настолько натурален по содержанию, что может восприниматься, как записанная натуральная стенограмма. Там все знаковые приметы минувшей совковой поры, стукачество, соглядатайство и прочее...Все. как было в Советской и продолжает быть в Российской жизни.
М. Аврутин
- at 2012-04-01 13:13:45 EDT
"А што тут сказать: Может, была когда эта Гранада наша, может не была – хто его там знает? Да только это без разницы: была или не была, а всё равно нашей будет! Нашей!"

Крепок и сегодня ещё в гуще народной имперский дух. Нет, не перевелись в России такие вот Иван Никаноровичи, хотя и заводы, на которых они работали, рухнули. И Путина избрали не в результате подтасовок всяких. А ведь дорогой Моисей Борода не в России жил, а в Грузии. Вот и рассуди после этого, что важнее, фактами оперировать, или чувством обладать?

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//