Номер 3(28) - март 2012
Татьяна Щербина

Татьяна Щербина Бродский. Жидкие кристаллы

Проводя жизнь с разными фантомами, мясными и бумажными, участвуя в невидимых миру световых операциях, осознаваемых как войны, игры, лав-стори-диалоги, осознала я также, что сознанию и цена – человеческая. Гомо сапиенс столько уже надумал, что стал не в радость. Все мысли его равноценны или равнонеценны. Никогда я не могла с чистой совестью присягнуть на верность: ни одной команде, ни одному - самому микро – обществу.

Мучительный, авитаминозный дефицит абсолюта, то есть, приятия без натяжек и компромиссов, заставляет меня очень сильно любить каждый найденный витамин. Не гербицидный, не чернобыльский – без мафиозного искажения цепочки ДНК. Общество теперь повсеместно борется с мафией, но что есть общество и каждый его представитель, доколе он представитель, как не член той или иной мафии. Поэт, не общественный представитель, как это сейчас со многими западными поэтами – это провинциал жизни. Не орлиный глаз, не ястребиный коготь. Среднемеханический смертный, пишущий о быстротечности жизни, о том, что давно и всем ясно, этакая бытовая видеокамера. Звезды поснимать, женщин, детишек – под милую музыку. А поэт-представитель? Он поинтереснее: он послан обществом, он депутат, он специалист по правилам игры в поэзию. Но он такой же среднемеханический смертный.

Международный фестиваль поэзии. Роттердам, 1989

Бродский – некий третий случай, классический случай, современной поэзией, казалось бы, утраченный навсегда, но вот – Бродский. Может быть, это последний случай, и тогда он чрезвычаен. Мотив всей поэзии Бродского – прощание. С Ленинградом, с Россией, с империей – не только советской, но и как таковой, с двухтысячелетним христианством, со всей культурой, с тем, что мы подразумеваем под жизнью.

«Жизнь, как меру длины, не к чему приложить». А ведь она была не только приложимой, но и неотъемлемой. «Наважденье толп, множественного числа». То, что называлось жизнью – это жизнь единственных чисел, объединенных надличным смыслом, потому они и оставались единственными, сколько бы их ни было. Жизнь множественного числа настала, настает, и новая поэзия ее представляет, но видит лишь изнутри, ибо жизнь взаимоотражающихся зеркал замкнута на самое себя.

Предыдущая история, наоборот, шла от раздельности к окутыванию себя связями, она жила бесконечными открытиями америк и законов. Множественное число может только множиться, и ответом на превращение человечества в полчища тараканов стал побег. Один вид побега – наркотики, другой – мифология внеземных цивилизаций и строительство космических кораблей, то есть, устремления с Земли отбыть или хоть кого-нибудь на нее призвать. Кого-нибудь не такого, как бесконечно отражаемое множественное число «мы».

Начав с того, что не нахожу «яичницы, видящей скорлупу снаружи», что вижу на всяком желтке – бельмо, оно же – апокалиптическое клеймо со звериным числом, признаюсь, что за 18 лет совместной жизни с бумажным Бродским я так и не подумала, что Пушкин краше, Данте умнее, а Монтень проницательнее. И что Христос любил человечество, а Бродский написал: «Я не люблю людей». Наоборот, и я не люблю, - думала я, - и никто их не любит.

Представляя себе Бродского как кульминацию поэзии, нелишне уточнить, что это, поэзия. «Мысль не должна быть четкой», - цитирую я Бродского с тем же согласием. «Я пишу эти строки (…) раздвигая скулы фразами на родном/ Безразлично, о ком/ Трудным для подражанья/ птичкиным языком/ Лишь бы без содержанья».

Так получилось, что главное, даже медицинский трактат, когда он главное, записывали стихами. Нострадамус – уж куда как главное – стихами. Стихи не обязывают к повествовательности, трактатности, каким-то глупым персонажам: ни людей – из нарциссизма, ни идей – из борьбы за «правильную», свою, своей общины картину мира и обливание кислотой уже существующей картины – как с «Данаей» в Эрмитаже, как в песне «Интернационал».

Стихам отпущено все, не запрещено ничего: скажем, обнаруживая, что Земля вертится, никому этого не доказывать, не отвечать за свои слова перед судами – просто осуществлять сверхпроводимость. Но стихи, выделившись в отдельный род занятий – поэзию, из своей свободы стали заводить собственные рутины. То чтоб всем ходить в форме (сонет, баллада, терцина), то чтоб только про возвышенное, то чтоб служить государству, то чтоб лудить метафоры – и теперь всяк скажет вам, что поэзия должна то-то и не может быть тем-то, соответственно чему складываются каноны и понятия мастерства.

Вот это и зовется «мастерство»:

способность не страшиться процедуры

небытия – как формы своего

Отсутствия, списав его с натуры.

В Бродском поэзия вернула свободу и от бытия, и от небытия. Универсальная специализация с использованием себя в качестве универсального инструмента – высшее мастерство, которого в русской поэзии не достигал, кажется, никто. В чем есть свобода – в том нет причастности, привязанности, в чем есть привязанность – в том нет свободы.

Новое оледененье – оледененье рабства

Наползает на глобус. Его морены

Подминают державы, воспоминанья, блузки.

Бормоча, выкатывая орбиты,

Мы превращаемся в будущие моллюски,

Но никто нас не слышит, точно мы трилобиты.

Рабство друг у друга – потому что свобода от кого-нибудь, кто слышал бы нас. Хотя многие современные поэты и пишут о Боге, это слова, условное обозначение. Не потому что лицемерие, а потому что традиция риторики, к которой авторы подключают чувство. Авторы с «развитым» сознанием бесформенную поэтическую позу превращают в персонаж и, отринув «глобалку», избирают себе узкую специализацию. Уходят в верлибр, пародируют пафосную классику. Смена грамматик, договоренности о них – цеховые проблемы поэзии, в которой («это как бы свита/ букв, алфавита») глаголы – «в длинную очередь к «л» не выстраиваются, как у Бродского. У него – «из забывших меня можно построить город», вопреки принятому стремлению строить из запомнивших.

«Что это, я один? Или зашел в малинник?» – тут никто не один, все в малиннике. «Нарисуй на бумаге простой кружок/ Это буду я, ничего внутри/ Посмотри на него и потом сотри». И это движение противоположно бесконечно ценимому (поэтами, в особенности) «я», кружок не должен быть пуст, в том, чтоб его не стерли – всё затмевающее усилие.

Сорвись все звезды с небосвода,

Исчезни, местность.

Все ж не оставлена свобода,

Чья дочь – словесность.

Она, пока есть в горле влага,

Не без приюта.

Скрипи, перо. Черней, бумага.

Лети, минута.

Не знаю, насколько в полубормотаньи-полуцитировании проступила разница между двумя явлениями, называемыми одинаково – поэзией, но ведь и перед судом Бродский отвечал не за свои слова, - их поэзией и не называли, - а за свою свободу, названную тогда тунеядством. Так же, как сейчас он отвечает высоким собраниям за нобелевское лауреатство.

Пора. Я готов начать.

Неважно, с чего. Открыть

Рот. Я могу молчать.

Но лучше мне говорить.

 

О чем? О днях, о ночах.

Или же – ничего.

Или же о вещах.

О вещах, а не о

 

Людях. Они умрут.

Все. Я тоже умру.

Это бесплодный труд.

Как писать на ветру.

Люди превращаются в стихию, смерч, саранчу, жизнь перестала быть антропоцентричной, это слышно, у этой катастрофической черты Бродский и остановился. А уж как переплывать Стикс и куда – это хотя бы надо знать, откуда.

В русской поэзии принято деление на три века. Золотой XIX, Пушкин. Но это век лишь формирования языка. Автор большого количества русских слов – Тредьяковский, XVIII век – создание словарного запаса. Жуковский перевел древнюю и европейскую поэзию на язык, который он сформулирован первым, и на котором «превзошедший учителя ученик» свободно заговорил. Стихи Пушкина – не переводы, но переложения и мотивы европейского (французского, по преимуществу) стихотворчества. В XIX веке Россия достигла «мировых стандартов» в своем языке – задача была решена, как всегда, молниеносно. Аристократия, изъяснявшаяся исключительно по-французски, освоила родную речь. Серебряный век – это персоналии, языковой Ренессанс. Бронзовый век – Совпис и Сопротивление.

Все же я не очень согласна с этой металлической иерархией.

В «черной россыпи на листе», в поющем ее голосе, человеческом и не вполне, собрано все, что составило время, от «бюста Тиберия» до «писем династии Минь» и «неповторимой перспективы Росси». Присоединившись к этому отовсюду взглянувшему прощанию, не выбиравшего, что запоминать, поэзия могла бы заглянуть за порог, где Бродский уже ничего, кроме общей черноты («будущее черно,/ но от людей, а не/ оттого что оно/ черным кажется мне») разглядеть не в силах? Вероятно, это бездна, ступить в которую среднемеханическому смертному не позволяют его микросхемы. Пора переходить на жидкие кристаллы.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 49




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer3/Scherbina1.php - to PDF file

Комментарии:

Ури Андрес
- at 2012-04-22 00:24:09 EDT
Очень интересно, умно, смело, неожиданно. Не достаточно с прощанием. Как то маловато об этой очень фундаментальной теме. А ведь верно,его обо всем полуиронический голос и есть прощание.
Можно бы более точные цитаты привести.

третий случай
- at 2012-04-04 02:05:49 EDT
Бродский – некий , классический случай, современной поэзией, казалось бы, утраченный навсегда, но вот – Бродский. Может быть, это последний случай, и тогда он чрезвычаен. Мотив всей поэзии Бродского – прощание. С Ленинградом, с Россией, с империей – не только советской, но и как таковой, с двухтысячелетним христианством,
Тредьяковский, XVIII
- at 2012-04-04 01:36:01 EDT
Тредьяковский, XVIII век – создание словарного запаса. Жуковский перевел древнюю и европейскую поэзию на язык, который он сформулирован первым, и на котором «превзошедший учителя ученик» свободно заговорил. Стихи Пушкина – не переводы, но переложения и мотивы европейского (французского, по преимуществу) стихотворчества. В XIX веке Россия достигла «мировых стандартов» в своем языке – задача была решена, как всегда, молниеносно. Аристократия, изъяснявшаяся исключительно по-французски, освоила родную речь. Серебряный век – это персоналии, языковой Ренессанс. Бронзовый век – Совпис и Сопротивление.

Виктор Каган
- at 2012-04-03 01:22:42 EDT
Юлий Герцман
- at 2012-04-03 00:11:20 EDT
"А зачем все это?". Поэзия - такое интимное дело, что я люблю Бродского, мой товарищ к ему равнодушен, а некто, обозначающийся на этом сайте, и вовсе считает его бездарью - каждый по своей необъяснимой причине. И никакая статья не поменяет наших мнений.

У меня на столе открытый Бенгт Янгфельдт - Язык есть Бог: заметки о Бродском и ещё с десяток книг о Бродском и его поэзии - на полке. Они тоже не нужны? Исследование творчества не направлено на изменение мнений читателей - оно для другого. История с яичницей по-своему хороша, но, на мой взгляд, к этой статье не относится: Татьяна Щербина явно и безусловно не из тех, о ком Белла Ахмадулина писала с довольно едкой иронией: "же-на ли-те-ра-ту-ро-веда - са-ма ли-те-ра-ту-ро-вед" (так вот нараспев) - http://ahmadulina.ouc.ru/opisanie-obeda.html Тем более, что статья из тех литературоведческих работ, которые и сами по себе - художественные произведения.

Юлий Герцман
- at 2012-04-03 00:11:20 EDT
Когда-то главный режиссер театра, где в то время работала моя жена, узнав, что она поступила в аспирантуру ВНИИ Искусствознания, презрительно сказал: "Вот есть автор, он приносит яйца и масло; потом приходит режиссер, разогревает примус; является художник со сковородкой и ставит ее на огонь; приходят актеры, взбивают яйца и выливают их на сковороду. Через некоторое время появляется театровед, пробует то, что сделано, мычит с умным видом и, наконец, выдавливает из себя: "Это - яичница" Будучи мужем и отцом "ведов", я, естественно, дома избегаю обсуждения значимости их профессий - могут и отравить, но здесь, на значительном расстоянии и вне знакомства с автором позволю себе спросить: "А зачем все это?". Поэзия - такое интимное дело, что я люблю Бродского, мой товарищ к ему равнодушен, а некто, обозначающийся на этом сайте, и вовсе считает его бездарью - каждый по своей необъяснимой причине. И никакая статья не поменяет наших мнений.
елена матусевич
Лейпциг, фрг - at 2012-04-02 08:43:48 EDT
В этом эссе начало супер, конца вовсе нет, середина, как и пирога сырая. Недоработано. Ну и пусть. Про Бродского узнала мало нового, ну и пусть.
Вот эти две фразы стоят всего остального:

"Никогда я не могла с чистой совестью присягнуть на верность: ни одной команде, ни одному - самому микро – обществу." Точно, ни микро, ни макро!

А вот это просто шедевр: "Мучительный, авитаминозный дефицит абсолюта, то есть, приятия без натяжек и компромиссов, заставляет меня очень сильно любить каждый найденный витамин." С абсолютами полный каюк, и рада бы, так рада бы поверить, но никак.

Вы очень здорово пишете, россыпью, я так поначалу загорелась, думаю, вот, вот, но не хватило дисциплины, "сухой обработки," а без нее никак.

Е. Майбурд
- at 2012-04-01 19:43:59 EDT
Как всегда у Татьяны - размашисто, точно, блестяще по... по всему. Не хочется ни спорить о деталях, ни обсуждать идеи. Чтение почти как самоцель. Давно, со времен Даугавы, не читал Щербины, рад новой встрече.
И совершенно неважно, что равнодушен к поэзии Бродского.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//