Номер 4(29) - апрель 2012
Людмила Штерн

Людмила Штерн Очередь за корюшкой

О начале весны в нашем городе возвещает Нева. Потрескивают и шуршат присыпанные гарью льдины. Изнуренное долгой зимой очищается небо от серых всклокоченных туч. И над соборами и дворцами, шпилями и куполами воцаряется легкомысленный запах свежей корюшки.

В конце апреля – начале мая входит эта мелкая рыбешка, дальняя родственница семейства лососевых, в Неву и Нарову метать икру. В это время и происходит главный улов. И нет на свете для жителей нашего города, весеннего деликатеса, более желанного, чем жареная, или маринованная в луке корюшка.

Продают корюшку с лотков на улицах и площадях. Вот работяга устанавливает на тротуаре ящики. Рядом отдает приказы продавщица Шура, с утра хмельная, с багровым, одутловатым лицом. На ней пуховой платок и пятнистый от грязи, словно маскировочный, халат поверх ватника. Вокруг уже собирается толпа.

– Куда напираешь, – вишь весы еще не привезли!– огрызается Шура, – Да подай ты назад, совсем озверели!

Появляются весы. Шура, не спеша, ворожит над ними, мистическим способом проверяя их точность. Наслаждаясь накалом страстей, высыпает из тюбиков мелочь и мучительно долго изучает накладную. Затем отдирает планки с верхнего ящика, матерится, напарываясь на гвоздь, и запускает руку в плотную серебристую массу.

– Кто без бумаги, граждане, пусть не стоит! – хрипло возвещает она.

Толпа нехотя разматывается в очередь. Торговля началась.

Ах, очередь, очередь, непременная спутница нашей советской жизни! Голова ее и хвост имеют разную температуру, разные политические установки, разное философское мировоззрение. В богатом спектре ее чувств – надежда, страх, отчаяние и торжество!

Главная задача в очереди – дружеский контакт с окружением. Добрососедские связи дают почти неограниченную свободу отлучиться: сбегать в булочную, на почту или за молоком.

Впереди меня за корюшкой – угрюмая дылда с авоськой пустых бутылок. Это - добрый знак, я поймала уже ее подобострастный взгляд. Сзади – ситуация неблагоприятная: бабуся из семейства каракуртов, фея коммунальной справедливости. Оборачиваюсь и бросаю пробный шар:

– Ну, не свинство ли за паршивой корюшкой два часа стоять!

– А не нравится, милая, и не стой, никто не неволит.

Итак, мы прикованы друг к другу... Если только не случится чудо. И оно немедленно случается. За углом на Фонарном разгружают бананы. Смятение в строю, меня обдает теплым светом ее ласковых слезящихся глаз.

– Женщина, вы будете стоять? Мне бы отлучиться ненадолго.

– Конечно, идите, я вас запомню.

И вот уже в кошелке у бабки тропические грозди, и дылда разрешилась от бутылочного бремени, и я вернулась с почтамта, где в окошке "до востребования" мне вручили первое письмо от Стива.

"Дорогая моя девочка, доброе утро! Сегодня - пять дней, как мы расстались. Я столько раз пытался звонить тебе, но Ленинград дают только ночью, и я не хотел тебя беспокоить. Видишь, пишу, как обещал, по-русски. Не смейся над ошибками. И я тоже обещал не горевать /или не огорчать?/, что не скучаю. Но я был бы сказать неправду... (O, my God! I want you to know how terribly I miss you!)

В Париже все время дождь, очень скучно, и я нигде не был, кроме университет. Но лекция прошла хорошо, и меня пригласили осенью читать еще одну. Я выбрал тему завоевание Сицилии норманнами. Я люблю Роджера Отвиля, потому что он был терпеливый к другим религиям".

...Я не заметила, когда появился этот старик. Худой и высокий, он стоял в нескольких шагах от прилавка, в стороне от очереди, и тяжело опирался на палку. Видимо, мучила его одышка, так трудно, с присвистом он дышал. На старике было поношенное пальто, из-под подола свисал кусок ватина. Заросшее седой щетиной лицо выглядело болезненным, но косматые брови над глубоко посаженными глазами и орлиный, костистый нос придавали его лицу выражение гордое и величавое. Вот он поставил палку между ног, вытащил из кармана аккуратно сложенный лист газеты и свернул кулек. Очередь насторожилась.

– Не помню, где я занимал, – пробормотал старик и подошел ближе к прилавку. Никто не ответил. – Мне только полкило, – заискивающе посмотрел он на продавщицу.

– Не было тут тебя, – огрызнулась ближайшая тетка. –- И не примазывайся.

– Нет, я стоял, я за бумагой ходил.

– Вот и ищи, где стоял.

Старик пододвинулся ближе.

– Эй там, не отпускайте без очереди! – заверещали вокруг.

Продавщица Шура мельком взглянула на старика и протянула руку за его кульком, но кто-то метким ударом вышиб кулек, и он полетел в лужу.

– Воли-то рукам не давай! – рявкнула Шура, – А то воще торговать не буду!

Очередь заклокотала.

– Наведите порядок!

– Не отпускайте со стороны!

– Выкиньте его оттудова! – неслось со всех сторон.

– Может, человек инвалид и право имеет, – засомневалась угрюмая дылда.

– Как же, инвалид он! – взвизгнула бабка-каракурт, – Это нация их настырная всюду на шармачка лезет. Гоните его в шею!

Из очереди вышел кудлатый парень.

– А ну, папаша, проваливай, понял?

– Да вы нелюди, что ли? – взорвалась продавщица, – Не видите, ноги у человека больные! Давай, дед, три рубля, сорок копеек.

Старик поднял трясущуюся руку, но парень сильно оттолкнул его.

– Вы что... – задыхаясь пробормотал старик и пошатнулся.

– Милицию, милицию зовите! – взвизгнула ближайшая бабка и с наскока ударила старика в грудь. Тот выронил палку, наклонился поднять, но парень шваркнул палку ногой, и она отлетела в сторону.

Старик растерянно оглянулся. Очередь ощетинилась, выжидая. Он снова шагнул к продавщице, протягивая деньги. На него налетели двое, сбили с головы шапку. Старик упал.

– Звери проклятые! Чтоб вы передохли все! – Шура выскочила из-за прилавка и протиснулась к старику. Он лежал на боку и хрипел. Вокруг рта пузырилась пена, пальцы судорожно шевелились, царапая ногтями пальто.

– Уби-или! Человека убили! Пролетел над головами истошный вопль. Очередь смешалась, послышались свистки, сквозь толпу пробивался милиционер. Кто-то бросился в автомат вызывать "Скорую".

Врач и санитары долго хлопотали над стариком, но в сознание он не пришел и постепенно затих. Когда его укладывали на носилки, на его лице уже застыло выражение величавости и гордыни, так не вяжущееся с ободранным пальто и измазанной шапкой, которую второпях, не отряхнув, положили ему в ноги. Про палку забыли, и она осталась на тротуаре.

... "Я еду в Палермо всего на две недели. Потом домой. Сразу же буду высылать тебе приглашение. Ты должна верить, что все будет О.К. Я повезу тебя на La Cubola, тебе там понравится. Об этой романтической вилле писал Боккачио в новелле о Джованно ди Прочида. Обнимаю тебя и помню каждый день. Твой Stephen".

– Нечего и стоять, один ящик остался, – обреченно сказала дылда.

– А пускай полкило в одни руки отпускают, – заныла старушка-каракурт, – А то дежуришь с утра без пользы.

– Корюшка – вся! – заорала продавщица, побеждая нарастающий гомон, – Да что я вам, рожу ее, что ли?

...Весной в нашем городе стоит свойственный только нашему городу, легкомысленный запах свежей корюшки. И если апрельским вечером вы пройдетесь по царственно-прекрасным проспектам и площадям, окутанным сиренево-серебристым сумраком, то сможете заметить пустые лотки, обрывки газет, груду ящиков, поблескивающих от приставшей чешуи, и две-три раздавленных рыбешки на тротуаре.

Это значит, была здесь сегодня очередь за корюшкой.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 103




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer4/LShtern1.php - to PDF file

Комментарии:

Мина Полянская
- at 2014-10-31 08:32:29 EDT
Только сейчас увидела рассказ о сугубо питерской примечательтности-достопримечательности. Корюшка - это питерский знак, или лучше сказать:и питерский, и временной знак, поскольку плотные, грозные очереди устанавливалисьв апреле, так что это ещё и знак весны ( грачи прилетели).
Здесь высвечен трагический случай в корюшковой очереди, злобной из-за долгого стояния. Из-за корюшки - погиб человек, заметим, с национальностью. Не исключено, что это человек с национальностью был инвалидом войны, пожалуй, так оно и было Войну выстоял, а очереядь за корюшкой - нет. Ублюдок его доконал, а очередь поддержала. Я лично очень много в рассказе увидела и вспомнила и про Ленинград с его характерным весенним запахом корюшки, и про фантастические ( сюрреалистические) очереди, про лютый антисемитизм, поддерживаемый сверху.
Спасибо Людмиле Штерн за впечатляющий петербургский, а , вернее, ленинградский рассказ ( а это совсем не одно и то же - характер очереди изменился в Петербурге).

gregor
schwerin, германия - at 2014-08-12 13:26:08 EDT
Каждый год, вот уже !6 лет , в апреле приезжаю в Питер на корюшку. Рассказ - хорош! Всё изображено точно, как старое чёрно-белое фото Это наша первая жизнь.Спасибо.
Ариша
Сдерот, Израиль - at 2014-08-03 08:06:39 EDT
Помню ленинградскую корюшку. Но такого быдла в очередях не припомню. Потеряна культура Ленинграда, хоть он сейчас и Санкт-Петербург. В Блокаду люди были добрее и культурнее, а сейчас-просто стыдно читать. Погибший культурный город,больно и жалко. Из-за корюшки теряют человеческое лицо.
Виталий
Wolfville, Nova Scotia, Canada - at 2014-04-19 19:17:33 EDT
Давно, в конце 50х, я однажды стоял в огромной очереди за подпиской на Л.Фейхтвангера. Много че
"Хазанов"
- at 2012-05-03 14:32:37 EDT
А деревне Гадюкино - дожди:-)
Старый одессит
Одесса, Украина - at 2012-05-03 10:15:29 EDT
Ну вот. Прочел. Зачем я это сделал...?
А чего бы сталось, не будь этого рассказа?
Смесь тройного одеколона из шипром...
Столько их уже было всяких...
Где-то в начале 60-х была в Одессе громадная очередь за билетами на скрипача Альдо Феррарези.
Он играл ранее не исполнявшийся 4 концерт Паганини.
Стояли без драки и ругани. Завязывались разговоры.
Случались в дальнейшем тесные знакомства.
А какие были очереди за подписными изданиями!
Зимой выходили на переклички в 6 утра. Говорили, шютили, знакомились, притоптывали ножками на морозе.
Чтобы согреться на короткое время забегали в ближайшие парадные.
Случалось при этом переходили к объятиям и затем вечером на последнем сеансе в последнем ряду смотрели кино...:)
И ещё к тому же подписались на Эренбурга.
***********************
Помню об очередях из народного творчества:

"Мама в очередь пошла и там дочку родила.
Пока очередь дошла - дочка сына родила..."

Стоит огромная очередь за "корюшкой".
Подходит без очереди нахал-индивидуалист и презрительно обращается к очереди:
- Толпа, я тебя имею!- и протягивает продавщице Шюре "бамагу" для "рибы".
Тут неожиданно возникает из толпы огромный верзила и обращается к нахалу:
- Что? И меня тоже?
Нахал опешил и заискивающе отвечает верзиле:
- Что вы, что вы! Вас ни в коем случае!
В ответ верзила бьет его в "торец" приговаривая:
- Что, брезгуешь, сука!?

Самуил
- at 2012-05-02 23:20:11 EDT
Отменный рассказ! Все очень метко, здорово схвачено. И «продавщица Шура, с утра хмельная, с багровым, одутловатым лицом» и портреты покупателей из очереди: «угрюмая дылда с авоськой пустых бутылок», «бабуся из семейства каракуртов, фея коммунальной справедливости». Рассказ абсолютно реалистичный. Проводя жизнь в очередях, именно когда вожделенный товар подходил к концу, советский человек массово терял остатки человечьего облика, превращаясь в агрессивно ощерившегося зверя. Готового убивать. И также готового потерять жизнь-копейку из-за кулька копеечной рыбешки. Как этот старик. «Худой и высокий, он стоял в нескольких шагах от прилавка, в стороне от очереди, и тяжело опирался на палку. Видимо, мучила его одышка, так трудно, с присвистом он дышал. На старике было поношенное пальто, из-под подола свисал кусок ватина»...

Почитал отзывы. Неоднозначно отреагировали уважаемые мною читатели на вставки — отрывки из письма, которое читает рассказчица, коротая время в очереди. Это показалось пережимом. Мне — нет, органичными элементами рассказа. Попробую обосновать. Давайте проведем эксперимент — выбросим эти вставки (можно скопировать текст в Word и по-настоящему удалить их) и перечитаем. Получится рассказ о повседневном будничном зверстве русской жизни. Сильный, вполне созвучный прозе Астафьева или Распутина. И такой же беспросветный. Эти вставки, это письмо от друга-иностранца вносит в повествование совершенно особую ноту. Надежду! Есть где-то на земле человеческая жизнь и есть надежда не стоять до конца дней своих в очередях. А не эта ли надежда тогда и там питала нас, друзья? Нас, в конце концов оттуда вырвавшихся. Не стоит обманывать себя, говорить, что зло, дескать, от коммунистической власти. Ее уже двадцать лет как в России нет. Ну и? Изменилось что? Да, теперь за кулек кильки не убивают. Убивают за другое. Но убивают. Это, что убивают, говоря по-ученому, — инвариант любого преобразования России...

Чем, помимо сугубо литературных достоинств, хороши для меня такие рассказы. Прочитаешь и в который раз поблагодаришь Господа, что удалось увезти свою семью далеко-далеко, за тысячи миль от этой земли.

Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2012-05-01 21:45:56 EDT
Вот это да!
Прекрасный короткий рассказ.

Victor-Avrom
- at 2012-05-01 21:19:05 EDT
Виктор Каган
что рассказ, IMHO, не претендует на документальное описание всеобщего для времени - он личное, своё переживание вне зависимости от того, с натуры списаны письма или они вставки вымысла.


Нет там никакого личного переживания. Не записано. Не
имеется в тексте рассказа. И где Вы его обнаружили?

Игрек
- at 2012-05-01 20:55:44 EDT
Совершенно замечательное окончание:
"...Весной в нашем городе стоит свойственный только нашему городу, легкомысленный запах свежей корюшки. И если апрельским вечером вы пройдетесь по царственно-прекрасным проспектам и площадям, окутанным сиренево-серебристым сумраком, то сможете заметить пустые лотки, обрывки газет, груду ящиков, поблескивающих от приставшей чешуи, и две-три раздавленных рыбешки на тротуаре.

Это значит, была здесь сегодня очередь за корюшкой".

А нанизать на это окончание каждый может свое личное. Кто-то - корюшку, кто-то - семисуточную очередь за "эмигрантскими" билетами на поезд Москва-Вена (в международных ж-д кассах на Петровке) - на фоне замечательно красивой майской московской весны 89 года. Там милиция не справлялась. Справился только весьма жестокий "оргкомитет" очереди. Когда через неделю наша пятерка организаторов получили таки свои билеты, то местные милиционеры отметили мой день рождения (так совпало!) на "раздавленных" ящиках и поили нас водкой в знак благодарности. От нас тоже остались (в России?) только "обрывки газет, груда ящиков... да две три раздавленные рыбешки на тротуаре".
Судьба..

Б.Тененбаум-ВЕКу
- at 2012-05-01 19:48:23 EDT
Виктор Ефимович, не спорю ... Вопрос личного вкуса. На мой взгляд - намеком и тенью можно передать куда больше, чем прямой декларацией или лобовым контрастом ...

Я вот тут вспомнил, кстати. Когда-то, много лет назад, видел картину в Тртеьяковке. Ну, если картину можно передать словами, то это не картина, но я попробую: мы видим двор, сверху, с высоты и как бы под углом. Он серый с желтым, очень какой-то страшный, и есть на картине два ярких цветных пятнышка. Это маелнькая девочка в голубом платьице, и улетевший от нее красный шарик, и летит он в такое же серое небо, как и двор, и стены с окнами. В окнах, кстати, что-то показано. Вот тут кто-то что-то мастерит, а вот тут - парочка в окошко выглядывает. А в одном из окон, если приглядеться, виден удавленник, висит на веревке ...

И названия картины не помню, и автора не знаю - а вот если б мог фотографировать картинки у себя в мозгу, картину бы просто отпечатал, настолько она меня поразила ...

Намек не надо педалировать.

Виктор Каган
- at 2012-05-01 19:23:41 EDT
Б.Тененбаум-ВЕКу
- at 2012-05-01 18:17:05 EDT
...отчаяние при виде тупой жестокости могли испытывать многие, а иметь дружеские/любовные отношения с иностранцем - единицы.
Или даже мелкие дроби от единицы. Может быть, поэтому эта "нота с Палермо" - даже если она в точности списана с натуры - кажется мне фальшивой.


Борис Маркович, хотя на вкус и цвет..., замечу, что рассказ, IMHO, не претендует на документальное описание всеобщего для времени - он личное, своё переживание вне зависимости от того, с натуры списаны письма или они вставки вымысла. Я, например, отчётливо вижу женщину, чье сознание наполнено этими письмами, а глаза видят то, что видят (мы же вообще воспринимаем мир не в его пресловутой "объективности", а через фильтры своих переживаний, так что даже в один момент безобразное видится прекрасным в другой). Это очень неслабый приём и вполне деликатно выполненный. И восприятие "мелкой дроби от единицы" часто, и в этом случае тоже, выражает больше, чем восприятие "многих". Другие авторы о похожих вещах писали иначе - и хорошо, они смотрели и видели иначе, из этого и складывается голографическая картина. А какая её часть нам нра или не нра - наше дело. Там, где автор пишет хорошо и тем самым даёт мне возможность, я пытаюсь при чтении "стать им", отождествиться с ним, прочитать рассказ "изнутри".

Берлага
- at 2012-05-01 19:09:26 EDT
Соня Тучинская
Сан Франциско, - Tue, 01 May 2012 18:46:59(CET)
>Рассказ чудный, но....
"В привокзальном буфете, где все жадно пьют водку, девушка капризно требовала зеленного горошку".
Лирическая героиня Штерн в очереди за корюшкой - та самая девушка из Записных Книжек Ильфа. А жеманно звучащее письмо, которым автор капризно отвлекает нас от очереди - это тот самый зеленый горошек.
Никто не сомневается, что Люда Штерн получала письма из-за бугра. И возможно, даже прочитывала какие-то из них, пока стояла в одной из бесконечных очередей.


Да получают, получают герои письма из другой жизни, много раз писатели пользовались этим приемом.
Другое дело, о чем рассказ, кто герой рассказа. Тут герой не повествователь, а люди пришедшие купить рыбу и продавец, и посему письмо вроде как не причем.
Повествователь рассказа в рассказе никак не проявляется.

moriarti
- at 2012-05-01 19:07:55 EDT
А по-моему, один из лучших рассказов на портале.
Соня Тучинская
Сан Франциско, - at 2012-05-01 18:46:59 EDT
Рассказ чудный, но....
"В привокзальном буфете, где все жадно пьют водку, девушка капризно требовала зеленного горошку".
Лирическая героиня Штерн в очереди за корюшкой - та самая девушка из Записных Книжек Ильфа. А жеманно звучащее письмо, которым автор капризно отвлекает нас от очереди - это тот самый зеленый горошек.
Никто не сомневается, что Люда Штерн получала письма из-за бугра. И возможно, даже прочитывала какие-то из них, пока стояла в одной из бесконечных очередей.
Но у искусства свои законы. Оно не терпит лобовых ударов.

Victor-Avrom
- at 2012-05-01 18:45:50 EDT
Капри и Палермо - это две большие разницы.
Берлага
- at 2012-05-01 18:18:30 EDT
Да пожалуй и без вставок рассказ ничего не потерял, но контраст это обычный прием и им пользуются.
"По капле - это на Капри, А нам - подставляй ведро! А нам - подавай корыто, И встанем во всей красе!"

Без упоминания Капри, и ведро, и корыто - перебор, а вот с Капри в самый раз.

Б.Тененбаум-ВЕКу
- at 2012-05-01 18:17:05 EDT
Виктор Ефимович, разумеется, я на своем мнении настаивать не могу. Но все-таки, мне кажется, что отчаяние при виде тупой жестокости могли испытывать многие, а иметь дружеские/любовные отношения с иностранцем - единицы.
Или даже мелкие дроби от единицы.
Может быть, поэтому эта "нота с Палермо" - даже если она в точности списана с натуры - кажется мне фальшивой.

Victor-Avrom
- at 2012-05-01 18:08:47 EDT
Не верю.
Нет, что здоровый бугай, даже и два сразу, могут убить
старика - верю. Не верю, что сделают поперек воли
начальника (в данном случае - продавца). То бишь рассказ -
голимое враньё.
Палермо, кстаи, не менее жестоко. Там, правда, стараются
не убивать стариков, а убивают всю семью старика, если его
хотят по настоящему наказать.

moriarti
- at 2012-05-01 18:05:20 EDT
Блестяще. Переписка очень к месту.
Виктор Каган
- at 2012-05-01 17:54:29 EDT
Б.Тененбаум-В.Ф.
- at 2012-05-01 17:32:04 EDT
Право же, им не до Палермо ...


Им, конечно, не до Палермо. Но лирический герой в рассказе - сам вроде бы остающийся в тени и не танцующий главную партию на сцене автор с его потрясением, в котором контраст писем и описываемого им немалую роль играет. IMHO/

елена матусевич
лейпциг, ФРГ - at 2012-05-01 17:43:03 EDT
Да, верно.
Б.Тененбаум-В.Ф.
- at 2012-05-01 17:32:04 EDT
Переписка, по-моему, даже весьма к месту.

Что сказать, уважаемый коллега ? Вопрос личного вкуса, не правда ли ? Мне кажется, что намек сильнее "удара в лоб", и резкий контраст между Палермо, который героине, "... возможно, понравится ..." - и очередью из замученных и озлобленных нищих обиталей социалистического рая можно было бы и не подчеркивать. Право же, им не до Палермо ...

В.Ф.
- at 2012-05-01 17:01:35 EDT
Переписка, по-моему, даже весьма к месту.
Рафа
- at 2012-05-01 16:43:52 EDT
Подобные рассказы и породили ответ: "А у вас негров линчуют!"
елена матусевич
лейпциг, ФРГ - at 2012-05-01 16:30:12 EDT
Очень хорошо. Мне тоже показалось, что, может быть, переписка не совсем к месту, как бы нарочито показывая прекрасное там: Париж, Палермо, лекции, свободу, в противовес ужасному здесь. Этого, наверное, не требуется, но все равно хорошо. Моя бедная бабушка, царствие ей небесное, мой ангел, всю жизнь провела в этих распроклятых очередях, чтобы мы с мамой ели корюшку или еще что. И не только мы с мамой, а еще все друзья наши, живущие в неснабжаемых регионах (Архангельская область, например). О, гадость. Вот она держава, что тут говорить?
Б.Тененбаум
- at 2012-05-01 13:02:33 EDT
У В.Гафта была довольно жестокая эпиграмма про актрису T.Доронину, которая заканчивалась такой строчкой: "Как будет шанели накапали в щи ...". Грех говорить, но вставленная в очень точный и жестокий рассказ переписка героини с ее другом производит впечатление этой самой "шанели".

Причем я понимаю, что она (переписка) вполне могла иметь место.

Виктор Каган
- at 2012-05-01 03:41:04 EDT
Добрый и жёсткий рассказ - я бы сказал, гроссмановское сочетание. Впечатление особенно сильное, так как огуречный апрельский запах Питера и посиделки с корюшкой - для меня что-то вроде золотого ключика к памяти о Питере, и вот он повёрнут другой, совсем не золотой, лязгающей стороной. Спасибо.
Майя
- at 2012-05-01 03:11:25 EDT
Какой ужас! И мы среди этого жили...

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//