Номер 2(39) - февраль 2013
Елена Матусевич

Елена Матусевич Источники петровской утопии, или Петербург как азиатский город

Город пышный. Город бедный.

Дух неволи. Стройный вид.

Свод небес зелёнобледный.

Скука, холод и гранит.

У утопии и архитектуры много общего: и та, и другая форма творчества стремится сформировать пространство в соответствии с неким идеалом. Их общая природа нигде так не очевидна, как в Петербурге, где архитектура является воплощением петровского замысла. Действительно, утопическая природа северной столицы давно стала общим местом. Еще Достоевский называл Петербург “самым умышленным”, то есть искусственным, русским городом. Рассуждения об утопичности петербургского проекта носят, однако, общий характер, упоминаемый безотносительно какой-то определенной утопической модели. Так, исследователи Быстров и Полякова замечают, что “Петербург – утопия, город, по замыслу, идеальный, а по воплощению искусственный. Как всякая утопия, он лишен истории или, точнее, его история есть “ускоренно пройденная история Запада.”[1] В основе данного эссе лежит гипотеза, согласно которой утопическая природа Петербурга, возможно, имеет отношение к утопической концепции Платона, так, как она передана в литературно-философской книге Томаса Мора Утопия.[2] Во всяком случае, утопии Платона и Мора, скорее всего, являются знаками, входящими в петровский замысел. Эта, на первый взгляд, неправдоподобная связь петербургской архитектурно-ландшафтной утопии с утопиями литературными касается одного из самых важных компонентов идеального государства Платона: идеи общества как государственной машины. Этот компонент платоновского Государства был сформулирован Луисом Мамфордом в его блестящей работе “Утопия, Город и Машина.”[3] По мнению Мамфорда, социальная модель Платона ориентирована не на будущее, как это принято считать, а на прошлое. Мамфорд убедительно доказывает, что прототипом государства Платона, модель которого легла в основу Утопии Мора, является не греческий полис, а древнеазиатская деспотия египетского или месопотамского образца. Платон писал Государство раздосадованный после Пелопоннесских войн, в которых греческий полис, вечно подвижный и потому нестабильный, показал свою уязвимость для врагов. Мамфорд полагал, что великий грек ностальгировал по непререкаемому порядку и жесткой организации древнеегипетского или древнемесопотамского города, ведь “весь порядок и каждодневная дисциплина идеального государства Платона служат одной единственной цели: готовности к ведению войны […]” [4] Именно через Платона классические элементы древнеазиатской деспотии навсегда входят в концепцию городской утопии: обычно географически изолированной, строго стратифицированной, иерархической, построенной по единому плану, неподвижной и подчиняющейся непререкаемому авторитету правящей верхушки. В сущности, если вдуматься, эта связь лежала на поверхности, ведь всякая сакральная деспотия всегда утопия, так как деспотия стремится построить, то есть дать физическое и социальное бытие, некоему единому и единственному, а, значит, тотальному и тоталитарному, высшему смыслу.

Древневосточное государство имеет вполне конкретные и хорошо известные характеристики, перечень которых как раз и вызвал изначальную, казавшуюся столь маловероятной, ассоциацию с Петербургом. Однако дальнейший анализ доводов Мамфорда, в их приложении к утопическим моделям Платона и Мора, постепенно делал эту ассоциацию не столь уж невозможной. Итак, вот эти признаки. На Древнем Востоке город являлся созданием одного владыки, по знаменитому выражению Ролана Мартина (Roland Martin) “un fait de prince” — “творением царствующей особы.” Первым зданием в древнеазиатском городе, а также его центром, всегда является сакральное строение, освящающее власть властелина-основателя города: “Самым первым действием восточного владыки, самым ключом к его авторитету и власти является возведение храма, окруженного стенами.”[5] Такой город становится не просто торговым и административным центром, постепенно развившимся из первичного поселения, и даже не столицей государства, но его символом. Тут важно понять качественную разницу между использованием символов, что всегда было частью любой культуры, и символичностью как цели самого основания города-знака. Всякий сакральный символ претендует на вечность. Как вневременный и а-временный сакральный конструкт, город-символ не может и не должен меняться. Символическая природа такого города требует к себе особого отношения и особым образом формирует сознание своих жителей: здесь не город существует для людей, а они для него. Для поддержания преемственности сакрально-деспотического государства-символа необходим сильнейший центральный контроль и жесточайшее господство социального над психическим, в чем и заключается природа власти (И. П. Смирнов).[6] В таком государстве, кроме фараона, царя, владыки, все остальные, от главного архитектора до последнего нищего — холопы. Необходимым условием поддержания гигантской машины, которой является древнеазиатский город, является полное подчинение всякой личной автономии, кроме царской, единой цели коллективного могущества. Такое мироустройство, однако, ни в коем случае не мешает, а, наоборот, способствует превращению древнеазиатского города-символа в монументальное произведение искусства. Более того, именно такая, сакрально-деспотическая организация дела одна и может обеспечить поражающие воображение темпы строительства, размах, грандиозность замысла и единство стиля архитектурного комплекса, который представляет из себя древнеазиатский город. Отдельным, пусть и очень богатым свободным гражданам сие не под силу, да и не по вкусу. Могут быть отдельные роскошные дворцы, особняки, виллы, но не “симфония в камне”. Более того, эстетически выраженное могущество государства служит его дальнейшему укреплению, ибо наполняет гордостью не только владык, но и, ничуть не в меньшей, если не в большей степени, их холопов. Такое сочетание деспотии и красоты исключительно долговечно и стабильно, ибо внешнее совершенство форм, гордость за свою державу, трепет и восхищение, внушаемые ею соседям и врагам, заставляют холопов в большей степени, чем примитивный страх, не только смириться со своей участью, но даже принимать активное участие в поддержании и восхвалении эстетически оформленной государственной машины. Так силы, превратившие никому до того неизвестное место в гигантское произведение искусства, создают себе этим самым тюрьму, в которой агенты властелина, его глаза и уши, из инженеров становятся ее охранниками.[7] Здесь храм, тюрьма, город, государство сливаются в одно эстетически гармоничное целое, становясь коллективным идолом. Достаточно посетить ассирийскую секцию Британского музея или знаменитые Вавилонские ворота Пергамонского музея в Берлине, чтобы это почувствовать. Раб счастлив отдать свою ничтожную жизнь во имя коллективного могущества тем легче, чем более внешне впечатляюща, гармонична, полна тайн и сакральных смыслов форма этого могущества. Чем вам не служение прекрасному?

Несколько измененно (во главе его Государства находится сословие воспитателей, а не династический владыка), но те же принципы наблюдаются в концепции Государства Платона: ценой божественной утопии являются полное подчинение центральной власти, принудительный труд, односторонняя связь (от власти к массам без или с минимальной обратной связью), жесткая регламентация жизни и постоянная готовность к войне. В таком государстве элемент статики резко превалирует над динамикой, что и обеспечивает поразительную стабильность, которую мы наблюдаем, скажем, на примере Древнего Египта. Ведь сакральный конструкт по определению развиваться не может. Идеальное государство, также как и древнеазиатская деспотия — это всегда замкнутое на себя, самодостаточное образование, которое не способно и не заинтересовано в общении с другими государствами из-за неприятия самой идеи развития человеческой цивилизации. Ведь для идеального государства развитие — это повреждение, деградация, ибо это государство уже является идеалом. Так, государство Платона космично и потому неизменно.

Эти же признаки присутствуют в Петербурге. Само основание города было актом войны со Швецией. Город основан и отчасти спланирован по единоличной воле деспота как символ обожествленной государственной власти. Известно также, что Петр Великий относился к будущему городу как к воплощенному идеалу и называл свое детище “парадизом” (раем). Первым зданием в нем была Петропавловская крепость, военно-сакральное сооружение, с самого начала своего существования использовавшаяся в качестве главной политической тюрьмы России. О количестве человеческих жертвоприношений на алтарь будущего идеала красоты и гармонии русскоязычному читателю напоминать излишне. Благодаря тотальной мобилизации человеческих и материальных ресурсов всей страны, Петербург стал гигантским произведением искусства, островом геометрии посреди океана коренной бесформенности или, по словам самого Петра, светом среди тьмы. Создание города-символа, в котором не город служит людям, а люди городу, с самого начала являлось для Петра самоцелью. Архитектурная утопия Петра как нельзя лучше иллюстрирует собой мнение Ницше, считавшего, что утопия всегда является маской, где под поклонением некоему идеалу всегда скрывается ненависть к существующей жизни. [8] Как и в случае с Платоном, искавшим альтернативу греческому полису, петербургская симфония в камне является воплощением ненависти Петра к старой России.          

Хотя многие из признаков платоновской деспотической утопии: отсутствие динамики развития, изолированность, жесткая социальная дисциплина, регламентация, мы находим и в Утопии Мора, между моровской Утопией и Петербургом также прослеживаются интересные дополнительные параллели. Так, в отличие от космичной модели Платона, символизированной солнцем, модель Мора горизонтальная, плоская, и полностью рукотворная. Утопия Мора, так же как и Петербург, это город, “созданный вопреки Природе и находящийся в борьбе с нею”.[9] Государство Утопия построено на берегу моря (именно по морю достигает ее путешественник Рафаэль Хислодей, Raphael Hythloday). В отличие от Платона, Мор как бы ‘возвращает’ утопии монархический уклад, хотя и продиктованный, конечно, совсем иными, современными ему, соображениями. Его Утопию основывает молодой и энергичный король-новатор, сумевший в корне перестроить традиционное и дурно организованное государство на новый лад. Кроме того, что король Утоп лично основал и спроектировал свой город, он также, интересное совпадение, мобилизовал все население окрестных земель на рытье каналов, отделивших идеальный город от материка, и сделавшими таким образом из него остров. Именно так И. П. Смирнов определяет Петербург – как “островную, оторванную от национального пространства столицу” – как ‘у-топос’.[10] У Мора короля звали Утоп (King Utopus), и он построил Утопию. Петр построил Петербург. Основывать и называть города в честь себя вовсе не было в Европе обычным делом. Ни Александр Македонский, ни император Константин не основали города, которые впоследствии стали носить их имена. Они уже были. Единственным прецедентом до 18 века является польский город Казимеж, основанный в 1335 польским королем Казимиром Великим.[11]

Но, может быть, все эти совпадения случайны? Ведь ни Платона, ни других древних философов царь Петр, скорее всего, не читал. Узнать же в точности, читал ли Петр книгу Томаса Мора тоже, скорее всего, не удастся. Можно, однако, с относительной уверенностью утверждать, что об Утопии, на которую Государство и Законы Платона оказали прямое и решающее влияние, Петр знал.[12] Хорошо известно, что во время своего длительного пребывания в Лондоне в 1698 году, Петр коротко сошелся и практически не расставался с переводчиком Утопии на английский язык, епископом Солсбери, Гильбертом Бернетом (Gilbert Burnet, 1643-1715). По рассказам очевидцев, Петр встречался с Бернетом по много часов каждый день. 19 марта 1698 года в письме своему другу доктору Фоллу (Dr. Fall), Бeрнет писал, что молодой царь так привязался к нему, что практически не отпускает от себя.[13] Значение этого сближения огромно. Венский дипломат Иоганн Филипп Хоффман (Johann Philipp Hoffman) писал в своем шпионском рапорте, что Петр “особо отличал Бернета, проводя с ним долгие часы за обсуждением государственного устройства и вопросов морали.”[14] По одним источникам Бернет не нуждался в переводчике, так как Петр говорил на голландском, которым епископ также владел свободно, по другим, они беседовали через переводчиков. В то время как российские источники приписывают Петру знание многих европейских языков, западные историки считают, что царь хорошо знал голландский и, может быть, немного французский, но не более того. Правда может находиться где-то посередине. Словарного запаса Петра могло хватать на обычный разговор, но не на философскую беседу.

Свой перевод Утопии, которым пользуются до сих пор, Бернет сделал в 1684, то есть за четырнадцать лет до приезда Петра. Во времена Петра Утопия оставалась одной из самых популярных книг в Европе. Ее перевели на немецкий в 1524, на итальянский в 1548, на французский в 1550, и на голландский в 1553. Учитывая направленность бесед Петра и Бернета, вероятность обсуждения знаменитой книги ее английским переводчиком очень высока. Скорее, обратное было бы странным. В любом случае у нас достаточно оснований полагать, что беседы Петра с Бернетом могли послужить одним из связующих звеньев между моделью Платона и городом Петра.

Важно также помнить, что Томас Мор не предлагал свою модель для применения на практике. Книга Мора глубоко амбивалентна и многопланова, полна недосказанностей, игры слов и интеллектуальных подвохов. Уже само слово утопия, как известно, означает ‘нигде’ или, лучше, смешнее, ‘нигдения.’ Ведь и латинское название Утопии игриво и двусмысленно: Libellus vereaureus, nec minus salutaris quam festivus, de optimo reipublicae statu deque nova insula Utopia, буквально означая «Золотая книжечка, столь же полезная, сколь и забавная о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия». Фамилия главного персонажа, Hythloday, в переводе с греческого означает “говорящий вздор.” Этот список можно продолжить. Ведь Утопия была написана по латыни и предназначена для узкого образованного круга гуманистов, способных оценить шутки с древнегреческим. С появлением переводов на вернакулярные языки круг читателей Утопии резко расширился, а вот круг способных расшифровать все ее нюансы и философскую игру ума, сузился. Такое фундаментальное и непредвиденное Мором изменение читательской публики имело далеко идущие последствия. Кроме того, учитывая, что Петр, скорее всего, узнал об Утопии в пересказе Бернета, последний наверняка опустил тонкие намеки и предупреждения второго главного персонажа Утопии, философа Мора, о назначении и природе книги. Ведь все эти намеки и предупреждения находятся в первой книге Утопии, имеющей очень мало общего со второй частью, где собственно описывается сам идеальный остров. Скорее всего, Бернет, как это уже стало принято к концу 17 века (и продолжает быть принятым среди ограниченных во времени студентов и аспирантов) сосредоточил все внимание исключительно на второй книге Утопии, опустив первую. Как это почти всегда бывает в истории, политически умеренные элементы Утопии, содержащиеся в первой ее книге, будут забыты, в то время как радикальные элементы, содержащиеся во второй ее части, привлекут последователей и заживут своей новой и опасной жизнью.[15] В любом случае, принимая во внимание отмечаемые англичанами практический ум и крайне нетерпеливую натуру Петра, всегда подгонявшего Бернета в беседах, вхождение в нюансы интерпретации Утопии представляется маловероятным. Сам Бернет отмечал, что какой бы предмет ни изучал Петр, он всегда фиксировал внимание на имеющем практическую и прямую для себя пользу, отбрасывая все остальное. Так, Бернет постепенно понял, что интерес Петра к нему и к англиканской церкви был продиктован исключительно желанием государя подчинить себе в будущем Церковь на родине.[16] Из всех работ Бернета, царь больше всего заинтересовался трактатом Rights of Princes in the Disposing of Ecclesiastical Benefices and Church-lands (О правах царственных особ располагать церковными доходами и землями). Епископ отмечал, что государь российский выказал мало интереса к моральной стороне дела: “Несмотря на то, что я настаивал на великом значении христианства для улучшения душевных качеств и жизни людей,”[17] объясняя, что морального поведения можно требовать и ожидать только от свободных людей с устойчивыми и внутренне усвоенными этическими нормами, государя интересовала исключительно политическая сторона вопроса. Мысль епископа, в данном случае прямо взятая из первой части Утопии, о всеобъемлющей ответственности и божественном предназначении монарха как гаранта благополучия своих подданных, также не нашла должного отклика в юном самодержце.[18] Ведь Утопия Мора являлась продуктом типично ренессансного мышления, когда в идеальном обществе хотели видеть сочетание идей Платона с идеями христианской общины, и именно христианская составляющая является кардинальным идеологическим и культурным отличием модели Мора от модели Платона. Заметив, что в вопросах общественного устройства государя интересуют почти исключительно вопросы власти, Бернет, вначале совершенно очарованный умом и любознательностью русского царя, постепенно охладевает к их совместным беседам и занятиям. Впоследствии, узнав о петровских методах построения 'парадиза' от англичан, увезенных Петром с собой тогда же на подаренной английским королем яхте, и впоследствии рассказавших о дурном, “как с подневольными”, с ними обращении, Бернет и вовсе изменит свое отношение к Петру на очень критическое.

В этом контексте представляется интересным упомянуть еще один утопический проект, также задуманный под влиянием книги Томаса Мора и, в данном случае, совершенно определенно известный Петру Первому. Речь идет о христианской республике (Respublica Christiana) Готфрида Вильгельма Лейбница (1646-1716), с которым Петр состоял в многолетней переписке, был лично знаком и встречался в 1711, 1712 и 1716 годах. Немецкий ученый даже стал официальным советником государя и получал от российской казны жалование. Интересно также, что во время вышеописанного посещения Петром Англии Лейбниц состоял в тесной переписке с Бернетом, с которым дружил и которого уже тогда расспрашивал о русском царе. В отличие от Томаса Мора, утопия Лейбница не была чисто литературной; он мечтал и активно работал над превращением своего проекта в жизнь. Для Лейбница, как и для Мора, европейская культура и христианство — разные грани одного и того же понятия. В фантазиях немецкого философа России суждено было стать “лучшей Европой,” где может быть достигнута гармония, утерянная Европой реальной, при условии, что Россия приобщится к европейскому христианству, для которого “способствовать общественному благополучию и славить Бога есть одно и то же.[19] Разочарованный в Европе, великий немец мечтал, в предисловии к трактату “Novissima Sinica” (1697), опробовать свою моральную утопию в России, в которой ему виделся мост к Китаю и всей Азии. В отличие от более скептически настроенного англичанина Бернета, Лейбниц до конца жизни оставался под обаянием личности Петра, страстно веря в возможность осуществления в России нового общества, основанного на научных и христианских принципах.[20] Согласно Лейбницу, для создания наилучшего социального устройства нужны, в точном соответствии с теорией Томаса Мора, представленной им в первой части Утопии, совместные усилия двух архетипических персон: христианского философа и царствующей особы, причем последняя, обладая неограниченной властью, должна следовать пророчествам и умозрениям первой, а никак не наоборот. Именно таким видел Лейбниц свое сотрудничество с русским царем. Можно догадаться, что моральная сторона проекта Лейбница имела у Петра не больше успеха, чем нравоучения Бернета. Зато царь живо заинтересовался научной составляющей модели Лейбница, отбросив, как и в случае с Бернетом, сдерживающее моральное влияние христианской этики — то есть саму ось лейбницевской утопии. Наука и техника, нежеланные, но спасительные, как скажет потом Черчилль, плоды западной христианской цивилизации, были отделены от принесшего их древа, и насильственно пересажены на другой организм, деспотическую сущность которого Петр не только не собирался менять, но даже хотел еще усилить. Для этой цели идея 'регулярной' (любимое слово Петра, введенное им в обиход взамен русского слово 'постоянный'), иерархически организованной государственной машины подходила как нельзя лучше. Взяв от Европы только внешнее и готовое: архитектуру, технику, науку, бюрократию, военное дело, и применив к своей стране принципы утопической государственной машины, “Петр превратил Россию в полицейское государство с культом милитаризма и военной силы.[21]

Без христианской морали и гражданского права, в которых заключается фундаментальное отличие утопических моделей Нового Времени Томаса Мора и Готфрида Лейбница от модели Платона, петровская утопия оказывается по сути куда ближе к первоисточнику, то есть древнеазиатской деспотии. Суть эта, однако, должна была, в данном случае, выражаться новым, географически, хронологически и культурно чужим, западноевропейским художественным языком, к тому же как можно более совершенным. Именно так воплотилось пожелание Лейбница о России как “лучшей Европе.” Основанный на получении уже готовой технической информации, заимствованной модели и кибернетической игре с природной средой, Петербург как нельзя лучше подходит под определение вторичной утопии или simulation simulacra (Baudrillard), так как сам петровский замысел заключается в сознательном желании создать симулякр европейского города. Симулякр — не вульгарная копия, а некая творческая гиперреальность, когда скопированные и вырванные из чужого контекста и чужой истории элементы создают некоторое оригинальное целое. Лишенный собственной истории, Петербург стремился аккумулировать историю чужую, и в стремлении этом, в самой своей избыточности, когда всего ― статуй чужих богов, мрамора, золота, метафор и символов — перебор, выглядит как бы даже 'европее,' лучше оригиналов, то есть Венеции, Рима или Амстердама, с которыми его принято сравнивать, и отдельные элементы которых присутствуют в нем как в симулякре.[22] По как будто нарочно o Петербурге сказанному определению Бодрийара (Baudrillard), симулякр это знак, не имеющий означаемого объекта в реальности, подобно карте, предвосхищающей и порождающей изображенную на ней местность. Само название Санкт Петербург уже является симулякром (и не санкт, и не бург), и в этом городу вполне соответствует. Как сказал Дмитрий Мережковский, “В Китеже-граде то, что есть – невидимо, а здесь, в Петербурге, наоборот, видимо то, чего нет.”[23] Видима в Петербурге западноевропейская архитектура, а нет в нем именно того, что эта архитектура выражает, то есть самого европейского города. Ведь бург — это городское поселение, органически развившееся на реке или торговом пути, жители которого — бюргеры (burg-bürger), или, что то же самое по-французски, буржуа (bourg-bourgeois) — являются свободными гражданами. Свобода, независимость и самоуправление являются основными критериями бурга. У города такого типа духа неволи быть не может и холопов в нем нет. Есть, конечно, городская беднота, низы, merdaille, но они ничьи, или, как определяют свою бездомность Чебурашка, и его плагиатор, Кот Матроскин, “свои собственные.”

В 18-м веке Россия оказалось той единственной географически близкой к Европе страной, где владыка, как Бог в книге Бытия, сказал, значит, сделал. Свободный от сомнений европейских утопистов, терзавшихся дистанцией между идеалом и воплощением, теорией и практикой, словом и делом, Петр довел simulation simulacrum, целью которого, согласно Бодрияру, является как раз тотальный контроль,[24] до максимальной степени совершенства. Нигде, по крайней мере, в новое время, могущество государственной машины не запечатлено в камне так соблазнительно и совершенно как в Петербурге, вполне справившимся со своей задачей европейского фасада России. Также как красота и гармония целого могут заставить забыть бесчеловечную природу древнеазиатского города, увековеченную Платоном в его Государстве, петербургская симфония в камне одинаково ослепляет поклонников, критиков, жителей и посетителей города на Неве. Так, по выражению Луиса Мамфорда, и поклонники Платона предпочитают не замечать тот факт, что его идеальное государство содержит элементы поразительно напоминающие тоталитарный советский строй.

Есть, однако, в Петербурге, существа, гармонично и всецело соответствующие городу, где абсолютная власть выразила себя абсолютно. Это сфинксы, когда-то стоявшие у входа в величественный храм, сооруженный в Египте около Фив для фараона Аменхотепа III. Им 3,5 тысячи и их головы являются портретными изображениями этого фараона. Интересно, что в свое время Париж весьма символично упустил петербургских сфинксов из-за французской буржуазной революции 1830 года, помешавшей их запланированной покупке. Очередное возмущение свободных горожан помешало поселиться в Париже символам абсолютной власти и неподвижности (египетский обелиск французам, как известно, подарили). В Петербурге же они как раз на месте. Именно в них, возможно, нашла адекватное выражение его тайна, его дух, его генетический код, его программа древней и совершенной государственной машины, которой прекрасный город на Неве служил и служит носителем и воплощением. Программа города-людоеда, которому уже сколько раз приносились обильные и восторженные жертвы.

За то, что, город свой любя,

А не крылатую свободу,

Мы сохранили для себя

Его дворцы, огонь и воду.

Иная близится пора,

Уж ветер смерти сердце студит,

Но нам священный град Петра

Невольным памятником будет.

(Ахматова)

 

Примечания

[1] Н. Л. Быстров, И. Г. Полякова, “Петербург как утопия : философско-семиотический этюд,” Известия Уральского государственного университета, 29 (2004), pp. 43-51.

[2] Английская версия статьи вышла декабре в журнале Cross Currents в Нью-Йорке.

[3] Louis Mumford, “Utopia, the City and the Machine,” Utopias and Utopian Thought, ed. Frank E. Manuel, Boston: The Riverside Press Cambridge, 1966, 3-25.

[4] Mumford, 6: “Already Plato was nostalgic of the archaic Egyptian or Mesopotamian, city’s order and organization. the constitution and daily discipline of Plato’s ideal commonwealth converge to a single end: fitness for making war.”

[5] Мамфорд, 12: “The king’s first act, the very key for his authority and potency, is the erection of a temple within a heavily walled enclosure.”

[6] И.П. Смирнов, Бытие и творчество, Blaue Hörner Verlag, 1990, 68.

[7] Mumford, 17: “In other words, the disciplined forces that transformed the humble human community into a gigantic collective work of art turned into a prison in which the king’s agents, his eyes and hands, served as jailers.”

[8] Philippe Mengue, “Deleuze et la question de l’utopie”: “ […] moment de l’utopie ; on cache la haine de la vie sous l’adoration d’une idole.” p. 14, philippe.mengue@wanadoo.fr

[9] Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. Москва, 1996, С. 321

[10] Смирнов И. П. Бытие и творчество. Marburg,1991, С. 91 и 104.

[11] В Индии, есть, правда, современник Петербурга розовый город Джайпур (Jaipur), основанный в 1727 в качестве новой столицы государства, и лично спланированный махараджей Савай Джай Сингхом II (Maharaja Sawai Jai Singh II, годы правления 1699—1744), в честь которого назван город. Интересно, что Махараджа также лично заложил город и принимал непосредственное участие в его строительстве в соответствии с последними достижениями архитектуры. Джайпур тоже построен по строгому геометрическому и прямоугольному плану, и разделен на девять частей, в соответствии со знаками Зодиака. Несмотря на такое ‘космическое’ сходство с моделью Платона, Джайпур тем не менее имеет мало общего с деспотической моделью древнего Востока. Из девяти прямоугольных ‘мандал’ только две отводились под государственные здания: дворцовый комплекс и обсерваторию. В центре Джайпура, в отличие от Петербурга, находится рыночная площадь с двадцатью семью (9 умножить на 3) торговыми лавками, напоминающими Гостиный Двор в Петербурге.

[12] Основополагающее, и открыто заявленное в Утопии, влияние идей Платона на Мора хорошо известно, изучено и не вызывает сомнений. См: D. Baker-Smith, “The escape from the cave: Thomas More and the vision of Utopia,” Dutch Quarterly Review of Anglo-American Letters, 15, (1985): 150-151; I. Bejczy, ‘More’s Utopia: The city of God on Earth?’ Saeculum 46, (1995): 17-30; K. Corrigan, “The Function of the Ideal in Plato's 'Republic' and St. Thomas More's 'Utopia.’” Moreana 27 (1990): 27-49; G. M. Logan, The Meaning of More’s Utopia. Princeton University Press, 1983; J. C. Olin, Interpreting Thomas More’s Utopia, Fordham University Press, 1989.  

[13] James Cracraft, The Church Reform of Peter the Great, Stanford University Press, 1971, 30: “Peter grows so fond of me that I can hardly get from him.”

[14] Cracraft, 29-30.

[15] Frank E. Manuel, Fritzue P. Manuel, Utopian Thought in the Western World, Cambridge, MA, Harward University Press, 1979, p. 148: “What survived was the passion of Hythloday, not the caution of his ambassadorial interlocutor, Thomas More.”

[16] Cracraft, 37.

[17] Cracraft, 33. “I insisted that the great design of Christianity is in reforming men’s hearts and lives.”

[18] Cracraft, 37.

[19] Leibnitz, Theodicy, Essays on the Goodness of God,
the Freedom of Man and the Origin of Evil
, trans. Huggard, 1951; rpt. La Salle, Illinois: Open Court, 1985, Preface, 5: to contribute to the public good and to the glory of God is the same thing.”

Смотреть также: Patrick Riley, Leibniz' Universal Jurisprudence: Justice As the Charity of the Wise, Harvard University Press, 1996.

[20] Markku Roinila, “G.W. Leibniz and Scientific Societies,” Journal of Technology Management, 46 (2009): 165-179.

[21] Evgenij Anisimov, The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion in Russia, London, M.E. Sharpe, 1993, VIII: “Peter transformed Russia into a regulated police state extolling a cult of militarism and military force.”

[22] Интересно, что все эти города были, на разных промежутках своей истории пусть и очень разными, но все же республиками.

[23] Д. С. Мережковский Петр и Алексей; Dmitri Merejkovsky, Petr and Aleksey, Мoscow, 1992, 214.

[24] Jean Baudrillard, Simulacra and Science Fiction,” Science Fiction Studies,

Translated by Arthur B. Evans, 55, 18/3, 1991, online http://www.depauw.edu/sfs/backissues/55/baudrillard55art.htm: “simulation simulacra: based on information, the model, cybernetic play. Their aim is maximum operationality, hyperreality, total control.”


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 314




Convert this page - http://7iskusstv.com/2013/Nomer2/Matusevich1.php - to PDF file

Комментарии:

елена матусевич Буквоеду
- at 2013-06-14 09:08:19 EDT
Глубокоуважаемый господин Буквоед,

Извините, не увидела сразу Ваш комментарий. Вы попали в точку. Читала, но не подумала сначала. Я балда, Вы молодец. Но я уже исправилась по наущению замечательного философа Светланы Сергеевны Неретиной, которая, к моей чести, заметила это эссе, и новая, гораздо более аргументированная и пространная версия этого эссе, превратившаяся в полновесную статью, включает Кюстена, и выйдет в Москве в издании Института философии уже этим летом. Спасибо.

Буквоед - Елене Матусевич
- at 2013-05-28 15:13:44 EDT
Уважаемая Елена! Прочел с огромным удовольствием. Вопрос к Вам: "Читали ли Вы характеристику Петербурга в книге де Кюстина"?

Зоя Маций
Москва, Россия - at 2013-05-28 11:28:09 EDT
Психология потемкинской деревни для России - сама ее суть. При Иване Грозном рисовали на стенах узоры обивочных тканей, которые не могли произвести, ни привезти. При Петре строили дворцы, набивая их холопами. Сейчас новорусские деревни называются Гайдн парк и пр. А краснодарцы с придыханием повторяют про свой серый бетоноликий город -"мой маленький Париж!"...
елена матусевич Берке
- at 2013-03-10 08:25:23 EDT
Спасибо Вам. Вы даже не представляете, как Вы меня поддержали. Очень трудно хоть немного верить в себя в полном вакууме. Да, возможно в тексте хватает неточностей, поэтому я его и корректирую для чисто научного издания.
Берка
Лос Анжелес, Калифорния, США - at 2013-03-10 04:15:17 EDT
Снимаю свои возражения против "Сакрального символа". "Здесь не город существует для людей, а они для него". Здесь я не лучшим образом изъяснился. Под "Германией превыше всего" имелось ввиду проиллюстрировать Вашу мысль о довлении общего над частным. И я, к слову, как "частное", с этим "общим" всю жизнь сражался. И почти победил.
"Ведь для идеального государства развитие это повреждение". Идеальное - значит совершенное. Сиречь - безупречное. Но и совершенное может меняться и меняется, переходя к новой степени совершенства. Тут у нас могли возникнуть разночтения в понимании "Идеального". Если понимать "Идеальное", как нечто произвольное, фантастическое, только воображаемо совершенное, ничего общего с реальностью не имеющее(либо имеющее с реальностью лишь что-то общее), тогда невозможно говорить о какой-то его рациональной природе. Я понимаю "Идеальное" как совершенство(даже если воображаемое), которое тем не менее подчиняется(в воображении)здравому смыслу и логике. Но независимо от всех этих моих спекуляций, я вашим эссе зачитался. Почти каждое ваше умозаключение - взгляд на вещи под непривычным и, что самое приятное, под неожиданным углом. Очень это, знаете ли, освежает ваши рассуждения. По сравнению с расхожей банальностью.

елена матусевич
- at 2013-03-09 05:35:22 EDT
1. Я говорю: "Всякий сакральный символ претендует на вечность." Ключевое слово ´претендует.´И на том стою. Никаких преувеличений. А меняется символ НА САМОМ ДЕЛЕ к делу не относится.
2. "Здесь не город существует для людей, а они для него". И вовсе не ´разумеется´ и "Дойчланд, дойчюландж юбер алес" тут воообще ни при чем. Если город естественно вырастает из поселения, но люди его строят именно для своих нужд.
3. "Господство социального над психическим". Никакой неточности. Это слова не мои, а крупнейшего современного философа Игоря Смирнова. Конечно, социальное это тоже психическое, но коллективно психическое, совсем другое. Поэтому формула весьма удачна.
4. "Ведь для идеального государства развитие это повреждение". Естественно. Ведь там ясно сказано, что имеется в виду утопия умозрительная, которую ни Платон, ни Мор, применять буквально на практике вовсе не собирались.Идеал развиваться не может. Это оксиморон. То, что на практике превращается в реальное уже автоматически не идеал, им быть перестает. Это старая философская дилема, которой мучались многие.
5. Насчет необходимой связи между бургом и свободным населением Вы правы! Я убрала целый кусок из эссе на эту тему, он там был, а потом мне показалось затянуто, само собой разумеется, и теперь, да, не выглядит жёсткой. Верное замечание, учтем в следующей версии для Московии.
Еще раз огромное спасибо за Ваше время, внимание и зоркость.

Берка
Лос Анжелес, Калифорния, США - at 2013-03-07 07:42:03 EDT
Исходя из того, что эта работа заставила меня взглянуть на феномен Петербурга под новым углом, сделаю попытку подтвердить(или оспорить) ряд положений эссе.
"Всякий сакральный символ претендует на вечность" - Мне кажется это некоторым преувеличением. Символам свойственно, пусть медленно, но меняться. Даже изображение основного символа христианства - креста, менялось и меняется. "Здесь не город существует для людей, а они для него". Разумеется: "Дойче, дойче юбер алес". "Господство социального над психическим". Тут некая неточность. Ведь и социальное имеет своей причиной психическое. Возможно здесь лучше сказать в смысле: "Примат всего организма над индивидуальной клеткой". "Наполняет гордостью... их холопов" Умозаключение очень точное. Именно это имеет сейчас Россия. "Участие... в поддержании и восхвалении государственной машины". Это умозаключение не только точно, но и пленяет прозрачным пояснением того, как ловко государь надувает подданых(прошу понять меня правильно - я не на стороне хитрого государя). Раб счастлив отдать жизнь... Чем вам не служение прекрасному". Да, прекрасное по остроумию и правильности логическое заключение. Увы, прежде чем спасёт мир, красота с восторгом истребит всё его население. "Ведь для идеального государства развитие это повреждение". Платон мне, разумеется, друг, но идеальное на практике превращается в реальное, которое, если не станет адаптироваться к переменам, из реального быстро превратится в мёртвое. "...является воплощением ненависти Петра к старой России". Имею честь признать - тут безусловно правы и автор, и Ницше. "...круг способных расшифровать... сузился... радикальные элементы заживут... опасной жизнью". К сожалению это умозаключение исключительно точно. Я сам не раз, с ужасом убеждался, как быстро и неизбежно мои собственные высказывания моими собственными слушателями выхолащивались и извращались. "Лишённый своей собственной истории, Петербург стремился аккумулировать историю чужую". Соображение верное. И для Петра - разумное. Не учиться же на собственных ошибках ещё пятьсот лет. "Ведь бург... являются свободными гражданами". Здесь, необходимая связь между бургом и свободным населением не выглядит для меня жёсткой. Я бы почитал доказательства такого умозаключения. Вцелом, в эссе столько оригинальных и свежих(простите за полу-тавтологию)мыслей, что диву даёшься.

елена матусевич
- at 2013-03-05 11:10:24 EDT
Большое всем спасибо. Я уже начала жалеть, что ´убила´ столько времени на превод, который вылился в переделку, статьи с английского на русский (английская версия здесь: http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/cros.12003/abstract). При моей нехватке времени, ругала себя, ведь когда я пишу на русском здесь мне это как публикация ´не засчитывается´ на работе. Но, думала, такая тема, надо до российского читателя довести. Будь что будет. Теперь статьей заинтерисовались в Институте Философии в Москве. Но это будет академический вариант, а не эссе. Особое спасибо господину ´южанину´. Как же Вы намучались. Пишете Вы замечательно, у Вас отличный слог. Про ´борзых´ это вообще отпад, готовая зарисовка. У меня опыт с ´южанами´ ограниченный, конечно, но сугубо положительный, так сложилось. В худшие времена мама спасала от избиений в милиции грузин, армян и узбеков. Но некоторых так били, на всю жизнь калеки. Очень, для России поразительно, благодарные оказались люди. Много лет спустя помнят маму, принимают нас и всех кто от нас как родных. В прошлом году ездила в грузинскую семью, чьих детей приютила после резни в Гаграх мама. Как родные мы. Надеюсь, ваша жизнь в Лос Анжелесе сложилась удачней. Всегда ужасно стыдно когда в Питере видишь как страшно обращаются с загорелыми приезжими. При нас на Невском ногами били человека по голове... Китайца, вытащили из за прилавка и били. На станции Гостиный Двор. Его висковая кость хрустнула, я этот звук слышу до сих пор. Правда, люди вмешалиь, вызвали скорую, не знаю выжил ли бедняга или нет. Нда. Еще раз спасибо.
Алекс Тарн
- at 2013-03-05 10:30:53 EDT
О Петербурге:
http://www.alekstarn.com/gor.html

.

Берка
Лос Анжелес, калифорния, Сша - at 2013-03-05 09:59:44 EDT
Я в Питере учился. И много лет торговал цветами. Так что потёрся о него крепко. Во многих смыслах. И моё общее впечатление от города очень адекватно мнению автора статьи. Перехожу к доказательствам. Идёшь по Невскому - дивный фасад дома. Заходишь во двор и, о ужас, шестиэтажный колодец двора без малейших архитектурных украшений. С пятьюдесятью чёрными застеклёнными провалами окон, без единой занавески или цветочного горшка. Вообще не видно, что внутри живут люди. На мой, южанина, взгляд - нежилое место. Каждый такой дом - Потёмкинская деревня. Фасад вроде как для людей, а внутренность для привидений.
Белые Ночи. Гуляю по городу. Странное, жутковатое чувство, что находишься в нереальном мире. Свет, как днём, но ни души на улицах. Мёртвый прекрасный город. Не для людей.
Выходишь на Сенатскую площадь. Из-за огромности пустого пространства - подавляющее ощущение мощи гигантского государства. Архитектурный замысел символа власти исполнен идеально. Жуткой тяжести громада Исакия. Расплющивающий символ веры.
А население? Постоянно меняя жильё, пришлось пообщаться с таким количеством прекрасных людей, которых нигде больше в Союзе в таком процентном отношении не встречал. Искренние, открытые, щедрые. С интеллигентностью и культурой, которые не всегда даже связаны были напрямую с уровнем образованности. Какие-то ангелоподобные. На мой взгляд южного прагматика - люди просто невозможные. Но это Потёмкинский фасад города. А за кулисами - люди из сферы обслуживания. Гостинничные работники, вокзальная обслуга, ресторанные работники, продавцы магазинов, милиция - народ какой-то неимоверной гнусности. Коя(как у нас на юге) не пряталась стыдливо за вежливостью или лицемерием, а напротив, сознательно и нагло выставлялась для обозрения, как инструмент вымогательства денег. В последний приезд с тюльпанами в Питер, год 1986, я вынужден был из-за сильной конкуренции продавать свои цветы у станций метро, где торговля была запрещена. Из-за чего меня систематически арестовывали. При этом я откупался трёшкой чину - капитан милиции и ниже. А ежели майор, то уже пятёрка. А одному, среднего возраста долговязому капитану я, шутки ради, протянул букетик цветов. Так он, сердешный, даже умилил меня, сообщив, что "Борзыми не берёт". Ожидая прибытия товара на улице перед Кузнечным рынком, я увидел, как милиция арестовала одного армянина, торговца зеленью. За драку. Я зашёл в Кузнечный и говорю армянам торгующим петрушкой и укропом,- Там вашего арестовали. А они с удивлением спрашивают,- Зачем ты нам об этом говоришь? Я сам удивился такой их реакции и объясняю,- Может вы хотите ему помочь? На что слышу ледяного спокойствия ответ,- Он сам себе поможет. Только позже я собразил, что этот арестованный себе легко поможет - просто откупившись. Аккуратный, дивной красоты фасад города и его полностью сгнившее, не контролируемое и не нужное власти нутро.
Нужно отдать должное автору статьи. Менее всего я ожидал такого тонкого и глубокого психологизма в статье о, собственно, архитектуре. Замысел подавить и подчинить рабов красотой и величием символа не кажется мне надуманным. Обычный человек легко путает форму с содержанием. Потёмкинская деревня, как форма, выдаваемая за содержание - не единичный в истории случай жульничества. Вся жизнь и человека, и общества - сплошная Потёмкинская деревня. Систематическое, ежедневное производство иллюзий вместо производства реальностей. По причине - иллюзии куда дешевле. Вся Советская власть была большой Потёмкинской деревней. И все существовавшие в мире и до неё, и после деспотии в куче с демократиями норовили всучить наивному народу туфту видимости. Даже на мелком, семейном или личном уровне мы ежеминутно имеем дело с князем Потёмкиным. Везде фасад выставляется краше нищего нутра. А чаще всего, только фасад и есть. Увы, даже в мире животных князь Потёмкин очень занят - распушивает шерсть у дерущихся кошек или собак, чтоб выглядели крупнее и страшнее, чем на деле.

Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2013-03-04 19:31:33 EDT
Очень интересное, прямо-таки замечательное эссе не только о Петербурге, но и о государственных деспотиях.
Не случайно знаменитый венский художник Фриденсрайх Хундертвассер создал свой собственный архитектурный стиль c уютными газонами, кустами и даже деревьями на верхотуре домов, постулируя архитектуру как "третью кожу" западного бюргера. В фасадах его домов практически нет прямых и квадратов, зато как и у Гауди много вензелей, спиралей и овалов (вспоминается знаменитое "Я с детства не любил овал..." - у художника наоборот). Для азиатских - месопотамских, израильских и пр. городов как и для жителей греческих полисов характерно создание ставшей классической, традиционной эллинистической архитектуры как выражение воли не только их владыки, но и самих горожан.
Именно на этом урбаном уровне архитектуры эллинизм проник в эйкумену и стал знаком этой культуры.
Для Первого и Второго Иерусалиского Храма типично присутствие как эллинистических, так и месопотамских элементов. Культы великих древних культур всегда определяли архитектуру их городов: в Египте, в Вавилоне, в Иерусалиме и греческих полисах, позже - в Риме. Дух русско-советской архитектуры лучше всего показан в стиле социалистического Ар- (или Арт-) Деко, лучше всего переданного Мавзолеем или высотным зданием Московского университета, которые в своих геометрических формах где-то передают ритмы старых русских церквей.
В эклектике Петербурга Петра Великого всего этого нет. В этом городе стоят для россиянина, для его эстетического понимания обычно чуждые здания Западной Европы, похожие на тогдашние французские, немецкие, голландские дворцы.
Кстати, замечательную американскую Утопию я больше всего ощутил, IMHO, в архитектуре Вашингтона, которая для меня по европейским понятиям всё ещё оставляет впечатление урбанистически незаконченной.

Националкосмополит
Израиль - at 2013-02-27 10:43:46 EDT
Когда-то в молодости мне довелось где-то читать, как Петр мечтал не только симулятор европейского града Давидовова построить, но и переселить на границы с Европейскими государствами Татаро Монгол, дабы нейтрализовать европейских конкурентов ордынской дикостью.
Можно сказать, что ему – эффективному социальному конструктору и изобретателю многое удалось.
Не согласен, что он похож на восточного деспота времен Ассирии и Вавилона.
Те правили не по законам, а по субъективному произволу, и это не смотря на то, что уже были примеры монархий Давида и Соломона, правящих по Закону Моисеевому.

Сегодня примером страны – города – утопии в хорошем смысле является Израиль Воскрешенный.
Это будет единый огромный город – государство – столица Союза Высокоразвитых Государств от Эйлата до Галилеи.
В идеале хотелось бы восстановить в архитектурно - стилизованном виде Израиль 12 колен Золотого Века Давида и Соломона, а всю супер продвинутую жилую и высокоскоростную транспортную инфраструктуру поместить под землю в многоэтажные ярусы с высочайшей экологической защитой.

елена матусевич
- at 2013-02-26 11:49:05 EDT
Всем спасибо. Мне это важно. Нет, это не лекция, это эссе. Как я там уже указала, английская версия опубликована в журнале серьезном в НьюЙорке (есть сноска). Я и не говорю, что Петр Мора читал. Я говорю, что он о нем знал. Просто мне показалось удивительным совпадением, что он так тесно сошелся с переводчиком Утопии, который о ней постоянно говорил, цитировал всем (тому же Лейбницу), и они обсуждали с Петром идеальное государственное устройство. Эта втреча имела огромное значение, и хотелось о ней рассказать. ПОэтому предположение более чем вероятное. И потом другие параллели и ´совпадения´ интересные. Вот и все. Все ваши замечания важны также и потому что идеей заинтерисовались в одном научном издании в Москве, очень серьезном, и я буду, видимо, эссе и еще переделывать. Спасибо.
Игорь Ю.
- at 2013-02-26 04:28:09 EDT
Елена, вопрос офф-топик, поскольку Вы прочтете его здесь наверняка.
Вы у нас на сайте единственный авторитет по французскому языку и, может быть, главный по французской литературе. Как Вы можете объяснить запредельный интерес русскоязычного читателя и особенно переводчика с французского к стихотворению Аполлинера "Мост Мирабо". Кроме классического перевода Антакольского мне известно 17 других, возможно, их больше. Только Шекспир с Сонетами и "Быть или не быть" может соперничать с вниманием к этому стихотворению Аполлинера. Отсюда мой вопрос: Ваши ощущения при чтении в оригинале? Почему как минимум 18 человек взялись за перевод, чем их не устраивали другие переводы? Я лично знаю человека, которого вопрос перевода этого стихотворения мучил десяток лет, пока он его не перевел по-своему. Ведь что-то, извините, материальное должно было быть за этим ненормальным интересом. Оно - в тексте? Близок ли перевод Антакольского к Вашему пониманию и ощущению оригинала?
И с чем черт французский не шутит, может быть, возьметесь перевести?
Спасибо.

Э.Р. - поправка
- at 2013-02-26 04:05:04 EDT
Только этим я могу объяснить нелепый (ИМХО) конус на площади перед Лувром.

Я имел в виду, пирамиды, конечно.

Элиэзер М. Рабинович
- at 2013-02-26 04:02:21 EDT
Очень интересное эссе и подход, как и комментарий Игоря о том, что Петру был нужен выход к морю, отсюда и Петербург. Архитектура - наиболее легко осуществляемая форма утопии, памятник, который любой диктатор может легко себе поставить, тогда как социального блага достичь куда труднее. Любопытно, что Петр совершенно не был заинтересован в духовной и этической стороне, наверно, потому, что видел безнадежность задачи изменения русского характера и образа жизни. Может быть, надеялся, что европейский горог сделает европейский народ. С этим столкнулась и потерпела неудачу куда более европейская правительница - Екатерина II, а учителя у нее были такие как Вольтер и Дидро, но и она ничего не смогла сделать в смысле европеизации русского населения. А архитектура от нее осталась.

Я бы заметил, что архитектура диктатуры отличается пренебрежением к прошлому. Петербург ничего не имеет от Москвы, он куда ближе к Парижу. Архитектура и Сталина, и Муссолини стремилась к градиозности, прямым линиям, отсутствующим в традиции. А сейчас мы живем в век диктатуры масс, диктатуры пролетариата. Только этим я могу объяснить нелепый (ИМХО) конус на площади перед Лувром.

Б.Тененбаум-Игорю Ю.
- at 2013-02-25 23:51:30 EDT
"... знал ли Петр о книге Мора, или не знал, оказал ли на него влияние Лейбниц, или нет, но Петербург был бы построен именно таким, каким он и получился. Ибо по-другому в стране, где понятия личной свободы, вольности, свободных гильдий, предпринимателей и прочей западной заразы не существовало в принципе, не могло получиться никогда ...".

О да ! И вообще, любые национальные "институции" - просто зеркало национальных особенностей. Прибавим еще - особенности определенного времени. Скажем, знакомая нам "сталинская" Москва отражает свое время не хуже, чем старая Сиена отражал свое.

Игорь Ю.
- at 2013-02-25 23:17:39 EDT
Мерзость утопии была усилена мерзостью климата, комбинация получилась вдвойне мерзкая.
Но Петру и всей России за ним, к сожалению для русской государственности, было некуда деться. Ни одной судоходной реки, впадающей в океаны или хотя бы в моря, выводящие в "большую жизнь" (На Днепре пороги и он замерзал зимой). Ни одного порта. Балтика - единственный шанс, весьма и весьма корявый (замерзает) для прорыва в Европу. Ну что ему было делать, бедному? Мир стремительно менялся, коммерческая революция после религиозных войн в Европе изменила всю динамику жизни в ней. Коммерция и только была путем к богатству и давала шанс на сокращение отсталости России. Петр это видел своими выпученными глазами и понимал своей неглупой головой российского тирана. Товары для торговли в России были, спрос в Европе был, но не было никакого, кроме идиотски дорогого сухопутного пути их вывезти. Петербург строился из-за бесконечно неудачной российской географии, из-за полного бессилия и абсолютно реальной невозможности найти другой выход в Европу. Статус Монголии Петра устроить не мог, отсюда все его - и бедного города - истоки тяжкой судьбы.
Так что, знал ли Петр о книге Мора, или не знал, оказал ли на него влияние Лейбниц, или нет, но Петербург был бы построен именно таким, каким он и получился. Ибо по-другому в стране, где понятия личной свободы, вольности, свободных гильдий, предпринимателей и прочей западной заразы не существовало в принципе, не могло получиться никогда.
Интересно, что чуть позже американские колонисты тоже строили страну-утопию, ибо, как Вы хорошо заметили, у них не было истории. Результат же получился совсем другой.

Igor Mandel
Fair Lawn, NJ - New Jersey, USA - at 2013-02-25 22:00:07 EDT
Прекрасная гипотеза (так как в душу никому не залезешь, то все равно остается гипотезой), про которую хочется сказать - если этого и не было, то это надо было бы выдумать. Ценность таких идей - в их облегчающей простоте и, через нее, в красоте. Отсылки Петра к деспотиям древности - совершенно доказуемы; отсылки Платона к ним же - очень вероятны; "слабое звено" насчет знакомства Петра с Мором - правдоподобно заполнено. Но, главное - пусть даже это последнее не верно (Петр не читал Мора). Тиранам не надо читать друг про друга; эта дорога практически одинакова везде и во все времена, так что Петр делал нечто очень близкое и к Утопии, и к первооснове - сакральным деспотиям. Интуитивно, вполне вероятно - или по английскому вдохновению. Что совершенно верно и многократно подмечено - с отбрасыванием фундаментального комонента Европы, ее какого ни на есть по ту пору уважения к личным свободам. И статья сразу соединяет эти несколько вещей в наглядный образ. Так что шпилька Бориса Т., кажется, на самом деле ближе к топору - он отрубает у идеи голову, а рубить ее не за что, хороша :) Да и не так Берлин был неправ про де Меестра, может быть...
Б.Тененбаум-Е.Матусевич
- at 2013-02-25 20:01:44 EDT
Спасибо - прямо зачитался. Наверное, это не столько статья, сколько лекция ? В рамках какого-нибудь хорошего университетского курса ? Очень интересно.

P.S. Елена, вы не рассердитесь на меня за мелькую шпильку ?

Знаете, что приходит в голову в связи с вашим сопоставлением Томаса Мора с построенным Петром Петербургом ? У Исайи Берлина есть эссе, "Жозеф де Местр и истоки фашизма".

И оно написано настолько блестяще, что абсурдность основного тезиса даже как-то и не ощущается :)

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//