Номер 11(57)  ноябрь 2014
Александр Кунин

Александр Кунин Обманчивая ткань реальности
 Владимир Набоков и наука

Тяжкие грехи психоанализа. Владимир Набоков, как известно, не отличался мягкостью суждений и осторожностью оценок. В своих лекциях, интервью и частных беседах он не щадил самых известных и признанных поэтов и писателей - Т.С. Элиота, Э. Паунда, Ж.П. Сартра, У. Фолкнера, Ф. Мориака, пренебрежительно отзывался о Пастернаке-романисте, а Достоевского считал не более чем посредственным литератором, почитаемым без должных на то оснований. Высказываясь довольно охотно по различным научным проблемам, он не проявлял никакого почтения к принятому этикету академической уравновешенности и беспристрастности. Воинственный, даже задиристый дух его критики направлялся не только на эксперименты и теории, но и на их знаменитых создателей.

И все же нападки Набокова на психоанализ и самого Зигмунда Фрейда резкостью и настойчивостью выделялись даже и на таком фоне. Из беседы с Олвином Тоффлером (1963): "Фрейдизм и все, что он испакостил своими нелепыми толкованиями и методами, кажется мне одним из самых отвратительных способов, которыми люди обманывают самих себя и других. Я полностью его отвергаю, вместе с некоторыми другими средневековыми штуками, которые все еще восхищают невежественных, заурядных или очень больных людей”[1].

Известно, что рождение психоанализа вызвало удивление и отвращение у обывателей Вены и немалой части врачей, впервые услышавших о новой теории. Наделение детей (невинных ангелочков 19 века) сексуальностью казалось венским психиатрам нелепой выдумкой, лишенной какой-либо научной основы. Но более всего возмутило публику предположение, что психоневрозы вызываются сексуальными домогательствами, от которых дети, особенно девочки, страдают в ранние годы. Фрейд, впрочем, вскоре признал, что рассказы о соблазнениях могут быть как реальными эпизодами детства, так и фантазиями пациентов.

У Набокова, похоже, не было особых сомнений в эротических чувствах детей, как и в том, что эти чувства могли побуждаться взрослыми из близкого окружения. Биографическая «Память, говори» повествует о детских увлечениях писателя: 8 –ми лет он был «горячо увлечен Зиной, прелестной, загорелой, капризной» девочкой, а чувства к Коллет, захватившие 10-летнего Владимира, казались ему вполне серьезным любовным переживанием[2].

Ван Вин, главный герой романа «Ада», проф. психиатрии и яростный противник Фрейда, навсегда сохранил "незабываемые, слишком, слишком ранние посвящения в мужественность, происходившие в тот краткий зазор времени – между молочным коктейлем и постелью, – когда мальчика умелой рукой ласкала его прелестная английская гувернантка – в одной нижней юбке, с чудными грудками”[3].

У Набокова (в романах, разумеется) сексуальная активность не очень-то смущена возрастными и родственными барьерами. Да и современное общество, надо признать, не отвергает больше со страхом и негодованием сообщения о детской эротичности.

Возмущение, даже негодование, вызвало у Набокова вовсе не утверждение о реальности либидо у детей, но причудливая форма, в которой, по мнению Фрейда, оно проявляется.

Скрупулезно анализируя собственную психику, Фрейд обнаружил главное звено, которое должно было связать все его построения. Трагедия Софокла «Эдип царь» на венской сцене произвела на него впечатление столь сильное, что определила понятия, в которых он представил своё открытие: «...оракул снабдил нас до нашего рождения таким же проклятием, как и Эдипа. Всем нам, быть может, суждено направить наше первое сексуальное чувство на мать и первую ненависть и насильственное желание на отца; наши сновидения убеждают нас в этом.

Царь Эдип, убивший своего отца Лая и женившийся на своей матери Иокасте, представляет собой лишь осуществление желания нашего детства. Но более счастливые, нежели он, мы сумели отщепить наше сексуальное чувство от матери и забыть свою ревность по отношению к отцу. Человек, осуществивший такое первобытное детское желание, вселяет в нас содрогание, мы отстраняемся от него со всей силой процесса вытеснения, которое претерпевают с самого детства эти желания в нашей душе»[4].

По Фрейду, эдипов комплекс универсален, и успешное его разрешение – необходимая стадия в развитии психически уравновешенной личности. Разрастание этой темы породило немало мифологических интерпретаций с их специфическим языком и терминологией. Титан Кронос оскопил и лишил власти своего отца Урана. Но соперничество маленького мальчика с отцом, неизбежное в каждой семье, разрешается при ином соотношении сил, что и порождает комплекс кастрации – как возможное наказание за притязание на обладание матерью. Оба комплекса, как неприемлемые для сознания, подвергаются вытеснению, но обнаруживают себя в невротических симптомах и сновидениях.

Набоков удачно пародирует этот язык, когда супружеская чета психоаналитиков из романа «Пнин», Эрих и Лиза, анализирует свои отношения с сыном: «...всякий младенец мужеского пола одержим страстным желанием оскопить отца и ностальгическим стремлением вернуться в утробу матери». Или: «У Эриха твердый эмоциональный блок в отношении Виктора. Воображаю, сколько раз мальчик должен был во сне убивать его»[5].

Фрейд считал свои построения безусловно научными. Успешный невролог и автор тщательно выполненных работ по нейроанатомии, он полагал, что обнаружил новый метод исследования и создал на его основе новую науку, новую психологию (метапсихологию), способную осветить все темные углы и все патологические искажения. Человек, по сути, 19 века, он взял для своих построений открытие этого времени - закон сохранения энергии. "Психическая энергия", этот особый вид энергии, который еще недоступен измерению, приводит в действие все механизмы человеческой личности, сохраняясь при всех трансформациях. Та её часть, которая ищет наслаждения, окрашена особым образом, вполне оправдывающим её название – либидо. Попытки погасить ее всегда неудачны и опасны. Вытесненная, изгнанная из сферы сознания, она угрожает психическому благополучию. Самое достойное ее применение происходит при сублимации, когда она становится творческой энергией художников и поэтов. Исследуя жизнь Леонардо да Винчи, Фрейд посчитал её лучшим примером такой сублимации[6].

Превращение либидо в творческую энергию представлялось Набокову еще одним нелепым утверждением психоанализа. «Не талант художника является вторичным половым признаком, как утверждают иные шаманы и шарлатаны, а наоборот: пол лишь прислужник искусства»[7].

И наконец, третье превращение либидо, столь важное в психоаналитической теории, казалось Набокову особенно возмутительным: «Одно из величайших явлений шарлатанского и сатанинского абсурда, навязываемого легковерной публике, — это фрейдовское толкование снов. Каждое утро мне доставляет радостное удовольствие опровергать венского шарлатана, вспоминая и объясняя подробности своих снов без единой ссылки на сексуальные символы и мифические комплексы»[8].

Неприятие фрейдовской метапсихологии, скептическое отношение к главным её разработкам не представляло ничего исключительного не только при зарождении учения, но даже и во времена глубочайшего его проникновения во все области западной культуры. И все же не было, кажется, никого, кто мог бы сравниться с Набоковым по резкости, настойчивости, постоянству, богатству и разнообразию приемов, удивительной изобретательности разоблачений.

Все переводы своих романов на английский Набоков снабжал предисловиями, в которых не забывал венскую делегацию: «Соблазнительной формы предмет или сон по-венски, который рьяный фрейдист, как может ему показаться, разыщет на дальней свалке моих пустырей, окажется при ближайшем рассмотрении издевательским миражом, подстроенным моей агентурой»[9].

Эти миражи и капканы требуют немалых усилий для их обнаружения среди психологических коллизий набоковских романов, которые кажутся особенно пригодными для фрейдистских толкований. Четвертая глава 2 части романа «Ада» целиком посвящена снам Ван Вина, которые сам он (проф. психиатрии) разделяет на профессиональные и эротические. Последние как бы напрашиваются на психоаналитические интерпретации: Ада и Люсетта манипулируют кукурузным початком, который превращается в половой член, используемый для орального секса, а в следующей сцене «высоко задирая гладкие зады, они утоляют жажду, лакая из лужи его кровь»[10]. Метафорический смысл сна, связанного с болезненными для Вана событиями совершенно очевиден. Но применимость психоаналитических трактовок не более чем кажущаяся. Ни читателям, ни самому Вану не требуется никаких расшифровок. Нет тут и символов, которые укрывали бы его отнюдь не платоническое влечение к сестре.

По Фрейду, «теория вытеснения является краеугольным камнем, на котором построено все здание психоанализа и важнейшей частью последнего»[11]. Только то, что вытеснено из сознания (как неприемлимое) может проникнуть в него виде символов, которые раскрываются лишь в процессе психоанализа. Этот принцип и позволяет распознавать набоковские имитации.

Вот еще одна из его искусных ловушек.

Гумберт Гумберт, полный волнения и тревоги, ожидает близости с Лолитой.
«Я уже собирался отойти, когда ко мне обратился незнакомый голос: „Как же ты ее достал?“ – „Простите?“. – „Говорю: дождь перестал“, – „Да, кажется“. - „Я где-то видал эту девочку“, – „Она — моя дочь“. - „Врешь, не дочь“, – „Простите?“ - „Говорю: роскошная ночь“»[12].

Диалог кажется типичным примером того, что Фрейд описывает в «Психопатологии обыденной жизни», всех эти оговорок, описок, а в данном случае – ошибок слуха. Но сходство лишь внешнее. Нет здесь внутреннего конфликта, вытесненного и стремящегося прорваться. Гумбертовская тревога вполне им осознанна и причина «ослушек» очевидна. Это иллюзии, вызванные эмоциями, так их и называют в психиатрии – аффектогенные иллюзии.

Приведенные выше примеры можно было бы без труда умножить.

Герои Набокова охотно имитируют психоаналитический жаргон. «Она все еще маячит... между двумя зонами, анальной и генитальной...», - говорит о Лолите её школьная патронесса[13]. Гумберт Гумберт из этого же романа планирует самоубийство: «...оттяну крайнюю плоть пистолета и упьюсь оргазмом спускового крючка — я всегда был верным последователем венского шамана» (там же, ч. 2, пар. 29).

Приходится признать, что всемирно известный писатель был озабочен разоблачением психоанализа столь сильно и повторял свои нападки столь настойчиво, что породил немало подозрений в отношение его скрытых мотивов и побуждений. Да и враждебность по отношению к самому создателю психоанализа проявлялась в такой форме, которая сама по себе требовала объяснений.

К примеру, в романе «Bend sinister», без явной связи с происходящим, сообщается такая подробность: «На дне унитаза плавал конвертик от безопасного лезвия с ликом и подписью д-ра З. Фрейда» (гл. 5). А в последнем романе Набокова о его героине сказано, что “одиннадцати лет она прочитала A quoi rêvent les еnfants (что видят во сне дети) некоего Фрейда, душевнобольного доктора”[14].

Для психоанализа не составило труда распознать набоковские мотивы при помощи своих испытанных понятий. Чрезмерные усилия по восхвалению или, наоборот, настойчивая демонстрация ненависти, несоразмерные проявления этих чувств свидетельствуют о подавленных чувствах противоположного качества. Книжный пример: моралист, которого одолевают сексуальные вожделения, становится страстным борцом с порнографией[15]. Такой способ психологической защиты именуется реактивной формацией.

David G. Cohen: «Мы можем предположить, что набоковская воинственность побуждалась глубоким уважением к работам Фрейда и что агрессивная риторика и бичующие выражения скрывают истинный ход набоковского мышления. Фрейда и Набокова правильнее считать соперниками, чем врагами, двумя писателями со схожим пониманием того, как воздействует текст на читателя и как рождается его, текста, значимость»[16].

Но чтобы подкрепить это предположение требовалось раскрыть причины, которые делали принятие психоанализа невыносимым для набоковской психики. Alan Elms: Набоков ненавидел Фрейда не потому, что их концепции человеческой природы были радикально различны. Он ненавидел Фрейда потому, что они были так похожи. Именно это порождает нарцистизм малых различий (Фрейд), без которых двое стали бы пугающе идентичны. Эти-то малые различия и вызывают отчуждение и враждебность[17].

Убедительность такого объяснения равна убедительности всех вообще психоаналитических трактовок. Оно может казаться привлекательным или просто забавным, и это скорее дело вкуса, чем рациональных доказательств.

Некоторые журналисты стремились выяснить, нет ли у Набокова личного и неудачного опыта общения с психоаналитиками. Писатель ответил в свойственной ему манере:

«Это испытание само по себе слишком глупо и отвратительно, чтобы подумать о нем даже в шутку»[18]. (Интервью Олеину Тоффлеру.)

Тем, кто пытался понять набоковское неприятие фрейдизма, важно было установить насколько глубоко он знал психоанализ. Welsen приводит противоречивые мнения, даже и такое, что писатель был знаком с фрейдизмом на уровне американской домохозяйки [19].

Упомянутый уже Alms обратился к Набокову с перечнем вопросов, которые помогли бы ему понять отношение Набокова к Фрейду. Среди вопросов был и такой: знаком ли Набоков с работами Фрейда, или знает их со вторых рук? Писатель не ответил.

Но тут, пожалуй, сомнения разрешаются внимательным чтением самого Набокова. Психоаналитические термины употребляются верно, причем не только фрейдовские, но и Карла Юнга. Пародийные ситуации, миражи и ловушки устроены со знанием дела и тонким пониманием многих нюансов. Можно отыскать и непосредственные доказательства. Ван Вин из «Ады» (гл. 4) приводит высказывание Фрейда: «В мою студенческую пору я старался дефлорировать как можно больше девушек из-за того, что провалил экзамен по ботанике». Хотя Фрейд, разумеется, ничего такого не писал, цитата показывает знакомство с первоисточником. Фрейд действительно упоминал в «Толковании сновидений», что чуть было не провалил экзамен по ботанике, ошибившись в определении крестоцветных.

Во второй лекции «Введения в психоанализ» Фрейд приводит пример ошибочных действий: одна социал-демократическая газета напечатала: "Среди присутствующих был его величество корнпринц". На следующий день – исправление, и опять с ошибкой: "кнорпринц"[20].

А вот у Набокова в романе « Бледный огонь»: «В газетном отчете о коронации русского царя вместо «корона» (crown) было напечатано «ворона» (crow), а когда на следующий день это было с извинениями исправлено, произошла вторая опечатка — «корова» (cow)»[21]. (Комментарий к строке "На базе отпечатки".)

Детальное знакомство с текстами Фрейда несомненно. В телеинтервью Бернару Пиво (май, 1975) Набоков называет Фрейда комическим писателем, читать которого следует неприменно в оригинале.

Зигмунд Фрейд был постоянной и излюбленной, но не единственной мишенью Набокова. К удивлению многих, писатель не просто критически оценивал Федора Достоевского, но многократно, при всяком удобном случае возвращался к своим нападкам – в частных разговорах, лекциях, письмах, интервью, пародийных сценах романов. Следует ли предполагать, что в отношении Фрейда действовали особые, глубинные психодинамические силы, отсутствующие в других случаях? Быть может такая воинственность, удовольствие от заклания священных коров, такие «пощечины общественному вкусу» вполне соответствовали темпераменту Набокова? (Об этом – в заключительной части работы).

Язык, который отец психоанализа выбрал для описания своих теорий, предлагал редкие возможности для насмешек, пародий и розыгрышей, и Набоков с готовностью пользовался этим. Но не уклонялся он и от серьезной критики. Из интервью Джейн Хоуард: «Наши внуки, без сомнения, будут относиться к сегодняшним психоаналитикам с тем же любопытствующим презрением, с каким мы относимся к астрологии и френологии»[22].

Не только внуки, но и некоторые современники писателя полагали, что построения Фрейда (а также модификации и ереси этого направления) слишком далеки от науки, какими бы критериями последняя не определялась. Строгое определение Карла Поппера требует, чтобы научная теория содержала возможность её опровержения. Сам Фрейд, хотя и стремился соотнести свою метапсихологию с биологическими процессами, вынужден был удовлетвориться её теоретической логичностью: «По существу, психоанализ есть исследовательский метод, беспристрастный инструмент, скажем, наподобие исчисления бесконечно малых»[23].

Он, следовательно, не может быть проверен экспериментальными или любыми другими методами «чужих» наук. Единственный способ его верификации – личный опыт, психоаналитическая практика.

Попытки проверить психоаналитические теории, тем не менее, предпринимались. S.Fisher и R. Greenberg составили их обзор[24]. Убедительных данных, которые могли бы подтвердить или опровергнуть главные положения теории получить, однако, не удалось. Некоторые утверждения Фрейда как будто бы подтверждались, хотя бы отчасти, другие – нет, но главная проблема так и осталась нерешенной – найти надежные способы проверки. Проф. Бар-Иланского университета Яков Рофэ не смог отыскать эмпирические доказательства реальности вытеснения и связанного с ним понятия бессознательного[25].

Из-за этой-то недоступности проверке и опровержению, Карл Поппер посчитал психоанализ хорошим примером псевдонауки[26].

Лечебная практика психоанализа представлялась Набокову шарлатанской, а теоретические толкования - опасными для общества. Он даже полагал, что диктаторы только по недомыслию не привлекли его для своих целей, ибо «в психоанализе есть что-то большевистское: внутренняя полиция»[27] (интервью Анн Герен). В романе «Бледный огонь» герои беседуют о «взаимном влиянии и проникновении марксизма и фрейдизма» и их относительной вредоносности: «из двух ложных доктрин хуже всегда та, которую труднее искоренить»[28] (гл. "Горный вид". Комментарии Кинбота).

Попытки некоторого рода синтеза двух влиятельных доктрин действительно предпринимались психоаналитиками второго поколения (Wilhelm Reich, Erich Fromm и др.) Все они искали теоретические основания для общества, свободного от всякого подавления – социального и сексуального. Ничего соблазнительного для тоталитарных теоретиков фрейдизм и все его многичисленные модификации, как кажется, не содержали.

Чем дальше удаляется теория от источника её возникновения, тем вероятнее её разнообразные искажения. В интервью Николасу Гарнхэму Набоков говорил: «Считаю также, что фрейдистская теория ведет к серьезным этическим последствиям, например, когда грязному убийце с мозгами солитера смягчают приговор только потому, что в детстве его слишком много — или слишком мало — порола мать, причем и тот и другой «довод» срабатывает»[29] (интервью Николасу Гарнхэму).

Действительно, психоаналитические методики, применяемые без должной осторожности, могут стать опасными для общественного здоровья. В 80-х годах прошлого столетия в Соединенных Штатах и других англоязычных странах происходили события, странным образом напоминающие "охоту на ведьм" 16 века. Речь идет о т.н. «Satanic Panic». Охватившая поначалу консервативные христианские общины, паника распространилась достаточно широко, чтобы повлиять на социальных работников и полицейских чиновников.

Сообщения прессы о Ритуальных преступлениях сатанистов (Satanic ritual abuse), книги и телевизионные интервью с жертвами содержали кошмарные подробности страданий, перенесенных в детстве, воспоминания о которых пребывали в подавленном состоянии долгое время. Понадобилось вмешательство психотерапевтов (социальных работников, психологов, врачей) чтобы явить их сознанию психоаналитическими методами. После длительных следствий и уголовных процессов над предполагаемыми преступниками было, наконец, признано, что воспоминания не отражают реальных событий[30].

Справедливости ради следует напомнить, что Фрейд предполагал возможность ложных воспоминаний о сексуальных травмах.

Психоанализ и различные его ответвления породил особый вид литературной критики. Усилия направлялись на обнаружение скрытых мотивов – как у авторов, так и у героев их творений. Сам Фрейд был увлечен возможностями метода. Знаменитая нерешительность шекспировского Гамлета вызвана, по его мнению, не склонностью к чрезмерной рефлексии и не слабым невротическим характером. Гамлету трудно решиться на месть человеку, действия которого воплощают в реальности эдипов комплекс самого Гамлета – убийство отца и обладание матерью. Гамлет чувствует, не сознавая причины, собственную виновность. Фрейд уверен также, что в трагедии, написанной вскоре после смерти отца, отражаются собственные чувства Шекспира[31].

Увлечение методом сохраняется и поныне. Набоковский рассказ «Облако, озеро, башня», написаный в 1937 г. получил любопытное толкование в 1989. Для этого привлекаются 2 ключевых эпизода. Василий Иванович, главный герой рассказа, предлагает попутчикам-немцам огурец – вклад в общую трапезу. «Огурец всех рассмешил, был признан несъедобным и выброшен в окошко». Наконец, из окна поезда открылся чудесный вид: «Это было чистое, синее озеро с необыкновенным выражением воды. Посередине отражалось полностью большое облако. На той стороне, на холме, густо облепленном древесной зеленью (которая тем поэтичнее, чем темнее), высилась прямо из дактиля в дактиль старинная черная башня».

Пораженный красотой ландшафта, герой решает остаться на озере и не возвращаться в Берлин. Простой и очевидный смысл рассказа – конфликт творческой личности с немцами-нацистами. Но предлагается анализ иного рода. Огурец, выброшенный в окно, символизирует кастрацию; ландшафт с озером и зеленью – женское, в данном случае материнское тело; внезапное решение остаться - желание возвращения в матку. Но героя «исторгают» из этого убежища – избивают и заставляют вернуться в Берлин[32].

Фрейд в своих лекциях действительно приводил пример сна, где ландшафт с горой и лесом символизировал тело женщины. О том, что реальный пейзаж для бодрствующего человека может иметь то же значение, он нигде не писал.

Norman N. Holland спрашивает: какой толк, какая польза от предположения, что Гамлет переживал эдипов комплекс, и Шекспир, вполне возможно, тоже? В чем польза от утверждения, что Отелло и Яго связывали гомосексуальные чувства? Какова, вообще, цель психоаналитической литературной критики? Цель эта, полагает Holland, помочь нам понять и выразить словами психологический опыт, полученный при чтении[33].

Не следует ли из этого, что читатель должен присоединиться к поискам и добавить свой эдипов комплекс к открытому у автора и его героев? Или же свои скрытые гомосексуальные чувства?

Набоков считал исключительно вредными любые толкования художественных вымыслов – их социальной значимости, моральных уроков, но в особенности – поиски символов и скрытых значений: «А если серьезно: фрейдисты опасны для искусства: символы убивают чувственное наслаждение, индивидуальные грезы… А уж пресловутая сексуальность! Это как раз она зависит от искусства, а не наоборот, поймите: именно поэзия на протяжении веков делала любовь более утонченной….»[34] (интервью Анн Герен).

Все набоковские обвинения, даже и самые рискованные, повторяются в сенсационном сборнике «Черная книга психоанализа», который вышел во Франции в 2005 г.[35]

Книга подозревает отца психоанализа в недобросовестности и подтасовках, а сам метод - во вреде, нанесенном его ложными толкованиями. Критика, разумеется, не осталась без ответа, но горячность споров кажется преувеличенной для учения столь почтенного возраста, теория и практика которого отметила столетний юбилей.

В течение десятилетий выстраивал психоанализ сложную систему спекулятивных понятий о структуре психики, её развитии и патологических отклонениях. При всей увлекательности этого лабиринта, из него не было выхода. Современное положение психоанализа (со всеим его ответвлениями и новшествами) кажется вполне определенным. Развитие психиатрии оттеснило психоанализ без объявления войны, просто потому, что он не соответствует практическим требованиям. Как бы увлекательно ни объясняли психоаналитики происхождение навязчивых состояний, разработка лекарственных средств ведется не с учетом их гипотез, но при исследовании химических медиаторов в нейрональных синапсах.

Единообразная диагностика психических заболеваний совершенно необходима для оценки эффективности лекарств при их испытаниях в различных медицинских центрах. Она учитывает лишь феноменологию, лишь клиническую картину, никак не относясь к гипотетическим причинам болезней, том числе и глубинным психодинамическим процессам. Теоретические основы фрейдовской метапсихологии представляют, увы, лишь исторический интерес. Разнообразные методы психотерапии – поведенческие, когнитивные др. значительно потеснили психоанализ.

В сухом остатке после столетней интенсивной работы находятся, однако, серьезные ингредиенты.

Прежде всего – бессознательное, ставшее популярным благодаря фрейдистам. Установлено с достаточной надежностью, что значительная часть информации воспринимается и обрабатывается неосознанно, и влияние её на человеческое поведение несомненно. Правда, это не бессознательное психоаналитиков с подавленными сексуальными и агрессивными побуждениями, стремящимися вырваться из заключения.

Другим ценным наследием, прошедшим испытание критикой, являются защитные механизмы, без учета которых трудно понять многие детали поведения отдельных лиц или целых групп в травматических ситуациях. Исследование психологической защиты, по крайней мере некоторых её видов, открывает иные процессы, не требующие психоаналитических объяснений.

Другое дело – гуманитарные сферы культуры. Увлекательность психоаналитических толкований издавна завораживала художников, литераторов, кинематографистов. Психоаналитические понятия глубоко проникли в стереотипы мышления западного человека. Мы продолжаем привычно пользоваться такими определениями как нарцистизм, идентификация, говорим о раздутом эго, трактуем забывчивость по Фрейду, поминаем в подходящих случаях архетипы Юнга, комплекс неполноценности Адлера. Не избежал этого даже Набоков. Он соблазнился фрейдистской трактовкой забавного эпизода на судебной процессе актрисы Джоан Берри против Чарли Чаплина.

Актриса заставила престарелого комика вступить с ней в интимную связь, угрожая пистолетом. Из письма Набокова Эдмонду Уилсону: «Меня умилил фаллический подтекст пистолета, которым поигрывала Джоан в перерыве между «интимным актом» с «полностью обнаженным» Чарли Чаплином. По всей вероятности, «седовласому комедианту» пришлось выбирать между тем, кто «разрядится» — он сам или пистолет, и он благоразумно избрал вариант менее летальный».[36]

Человек не может отказаться от ежедневных попыток понять мотивы поведения окружающих, от этой психологии (и психопатологии) обыденной жизни, даже и сознавая ее шаткий характер. В этом, возможно, причина живучести психоанализа. Зигмунд Фрейд предложил фантастическое толкование явлениям, многие из которых не находят научного объяснения и сейчас, через 75 лет после его смерти.

Примечания


[1] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[2] Владимир Набоков. Память, говори. Пер. С. Ильин. гл. 7 пар 2. http://royallib.ru/read/nabokov_vladimir/pamyat_govori_per_s_ilin.html#430080

[3] Владимир Набоков. “Ада, или Радости страсти. Семейная хроника.” iBooks. часть 1, пар 28.

http://nabokovandko.narod.ru/Texts/Ada_rus1.html

[4] Зигмунд Фрейд. Толкование Сновидений. Из-во Харвест, 2005. Пер. Я. Коган. Гл.5, стр. 70. http://www.loveread.ec/read_book.php?id=8778&p=144

[5] Владимир Набоков. Пнин. Гл. 4 с.3
http://nabokovandko.narod.ru/Texts/Pnin_rus01.html

[6] Фрейд 3. Леонардо да Винчи. Воспоминание детства. М.; Пг., б. г.

[7] Владимир. Лолита.” Азбука-классика, Гл. 2, пар. 26. http://www.loveread.ec/read_book.php?id=235&p=77

[8] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе . Интервью Джейн Хоуард

http://lib.rus.ec/b/162221/read

[9] Предисловие к английскому переводу романа Набокова «Отчаяние» («Despair») Долинин А. Владимир Набоков: pro et contra T1.

http://www.rulit.net/books/vladimir-nabokov-pro-et-contra-t-1-read-330492-1.html

[10] Владимир Набоков. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника. (Перевод с английского С. Ильина). http://nabokovandko.narod.ru/Texts/Ada_rus1.html

[11] Freud, S. (1914). On the history of the psychoanalytic movement. In J. Strachey (Ed. and Trans.), The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud, (Vol. 15, pp. 7–66). London: Hogarth Press.

[12] Набоков, Владимир. Лолита.” Азбука-классика. ч.1 пар 28)

http://www.loveread.ec/read_book.php?id=235&p=77

[13] Набоков, Владимир. Лолита.” Азбука-классика. ч. 2 пар. 11

http://www.loveread.ec/read_book.php?id=235&p=77

[14] 13. Набоков, Владимир. “Лаура и ее оригинал. пер. Геннадий Барабтарло. Гл.3 (7). http://royallib.ru/read/nabokov_vladimir/laura_i_ee_original.html#174624

[15] Шульц Дуан, Шульц Синдия. История современной психологии, СПб, 2002.

[16] David G. Cohen. Potential Patients: Origins, Detection, and Transference in Pale Fire and Freud's Case of the Wolf-Man.http://www.libraries.psu.edu/nabokov/cohen1.htm

[17] Elms, Alan C. Uncovering Lives. The Uneasy Alliance of Biography and Psychology. Oxford University Press. 1994. Part 3 Nabokov contra Freud, pp 162-187.

[18] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[19] Peter Welsen. Charl's Kinbot Psychosis - is a key to Vladimir Nabokovs Pale Fare,стр 381
Russian Literature and Psychoanalysis, Daniel Rancour-Laferriere (ed) John Benjamins Publishing, 1989.

[20] Зигмунд Фрейд. Введение в психоанализ. Лекции. М., «Наука», 1990, стр. 17.

[21] Владимир Набоков. Бледный огонь. http://lib.rus.ec/b/268170/read

[22] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[23] Фрейд. Будущее одной иллюзии. http://tululu.org/read51921/2/

[24] Fisher, S., & Greenberg, R.P. (1996). Freud scientifically reappraised:Testing the theories and the therapy. New York:Wiley.

[25] Yacov Rofe. ́ Does Repression Exist? Memory, Pathogenic, Unconscious and Clinical Evidence. Review of General Psychology, 2008, Vol. 12, No. 1, 63– 85

[26] К.Поппер. Логика и рост научного знания. М., Прогресс, 1983.

[27] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[28] Владимир Набоков. Бледный огонь. http://lib.rus.ec/b/268170/read

[29] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[30] Lanning K.V. 1992 FBI Report. Satanic ritual abuse.

www.rickross.com/reference/satanism/satanism1html

[31] Зигмунд Фрейд. Толкование Сновидений. Из-во Харвест, 2005. Пер. Я. Коган. Гл.5, стр. 70. http://www.loveread.ec/read_book.php?id=8778&p=144

[32] Elms, Alan C. "Cloud, castle, claustrum: Nabokov as a Freudian in spite of himself." Russian Literature and Psychoanalysis 31 (1989): 353.

[33] Norman N. Holland. The Mind and the Book: A Long Look at Psychoanalytic Literary Criticism. http://www.clas.ufl.edu/users/nholland/mindbook.htm

[34] Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. http://lib.rus.ec/b/162221/read

[35] Le Livre Noir de la Psychalayse. The Black Book of Psychanalysis: To Live, Think and Feel Better Without Freud.Catharine Meyer, Mikkel Borch-Jacobsen, Jean Cottraux, Didier Pleux & Jacques Van Rillaer (Ed).

Paris, France: Les Arènes. 2005.

[36] Из переписки Владимира Набокова и Эдмонда Уилсона. http://lib.rus.ec/b/227867/read.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:3
Всего посещений: 405




Convert this page - http://7iskusstv.com/2014/Nomer11/Kunin1.php - to PDF file

Комментарии:

Георгий
Киев, Украина - at 2015-04-26 11:03:25 EDT
«Каждый человек в мире делает сам очень простой выбор: прославлять свои животные инстинкты или стыдиться их» (А. Горюнов). «В разные эпохи и цивилизации, у всех почти народов наряду со сладострастным культом раздавалась проповедь полного отрицания половой жизни, сурового аскетизма, доходившего в некоторых случаях даже до окончательного разделения человеческого рода на два как бы враждебных лагеря» (М. Меньшиков). Это разделение связано с различным восприятием «довольно низменных притязаний плоти» (Ф. Мориак), с накалом «внутриличностного конфликта» (Э. Эриксон) между этими притязаниями и совестью. «Любовь всегда – некий фактор человеческого нутра...» (Иоанн Павел II). Для чувствительных людей наказание стыдом за эти притязания – это еще одна несправедливость в жизни, но именно их можно считать совестью человечества. «Уровни сексуализации», «различные состояния опьяненности», «позитивный и негативный аспект эроса», «возникающее в любви чувство вины» (Ю. Эвола) и накал других переживаний зависят от многих причин, в том числе и внешних, но прежде всего от чувствительности и внутреннего чувства справедливости. Ими мы и отличаемся: от полного бесстыдства до самораспятия. «Подчеркнутая неприязнь Набокова к Достоевскому и Фрейду показательна» (С. Гандлевский). Последние, видимо, прониклись бы к Набокову, мусолившему свою порочность, несоизмеримо большим презрением. Наглядный факт: никто не любуется союзом девушки с престарелой рухлядью, исчерпавшей все возникающие помимо воли физиологические источники возбуждения. «Война между стыдливыми и бесстыдными, наверное, никогда не закончится» (Р. Вальтер).

Из книги "Изнанка любви или опыт трепанации греха…".

Александр Кунин
Израиль - at 2014-12-02 10:02:58 EDT
Спору нет, психоанализ и марксизм отличаются очень существенно. Пожалуй, что по всем категориям. Кроме одной. И тот и другой причисляли себя к наукам, хотя таковыми не являлись. Возможности, конечно, тоже были разные. Марксизм утверждал свою научность с большой агрессивностью и немалым ущербом для общества, в котором господствовал.
Такая вот страсть – непременно именоваться наукой...

Михаил Тубли
Columbus , OH, USA - at 2014-12-01 03:45:24 EDT
Поппенр, конечно, - голова. Но... но... фрейдизм и марксизм нельзя сравнивать ... Это разные "вещи". Они о другом... Каждый о своем... Это все равно, что сравнивать зеленое и кислое...
Илья Липкович
Фишерс, Индиана, США - at 2014-11-22 18:42:05 EDT
Михаил Тубли
Пока она не доказана (и не опровергнута) она имеет право на существование.
-------------------------------------------------------------------------
Все же автор статьи говорит несколько о другом, приводя аргумент К.Поппера о том, что несостоятельность фрейдизма и марксизма как претендентов на научное объяснение мира заключается именно в том, что они объясняют слишком много. Для различения "законных" научных теорий от псевдо-научных Поппер предложил критерий фальсификации. Он заключается в том, что гипотеза, претендующая на научность должна сама (не дожидаясь "критики со стороны") сформулировать экспериментальную проверку, не выдержав которую она заранее согласна признать себя несостоятельной. Логическая структура критерия фальсификации достаточно проста, однако многие упорно отказываются его понимать, часто путая с верификацией. Возможно, он вызывает психологическое отторжение: дескать, почему это гипотеза должна сама себя фальсифицировать - пусть этим занимаются наши критики, а мы будем, наоборот, искать примеры подтверждения нашей гипотезы.
По мнению К.Поппера проблема фрейдизма (как и марксизма) в том, что невозможно сформулировать эксперимент, отрицательный результат которого означал бы его опровержение. То есть фрейдизм был изначально построен таким образом, чтобы ни одно следствие этой теории не допускало экспериментального опровержения. Таким образом, именно тот факт, что фрейдизм способен объяснить (возможно посредством незначительной модификации) результаты любого психологического эксперимента и ставит его по ту сторону демаркационной линии, отделяющей науку от мифотворчества.
Как известно у Поппера был личный интерес в решении данной философской задачи: поскольку он сам в молодости "переболел" марксизмом, то в более зрелом возрасте ему захотелось выковать своего рода философский меч, позволяющий отграничить миф, прикрывающийся научными одеждами от собственно научного метода. Вероятно он считал, что подобные “мифы в научной обертке” представляют опасность для человечества ибо, перефразируя другого Карла, "мифы, овладевшие массовым сознанием превращаются в материальную силу".
---
Что касается неприятия Набоковым фрейдизма, то тут можно выделить две составляющие:
1) Неприятие ВН “общих идей”, как и любой тотальной и якобы научной системы, претендующей на “объяснение человека”. Как и для К.Поппера для ВН, общие понятия – это, в лучшем случае, замаскированные определения - результат конвенции, полезные постольку, поскольку позволяют сократить данное описание. Однако общие понятия имеют склонность превращаться из простых условностей в самодовлеющих монстров, создающих ложную видимость нового знания. Хороший пример пошлости общих понятий - мсье Журден из “Мещанина во дворянстве” Мольера, который очень гордится тем что он, оказывается, “говорит прозой”. Для ВН, подлинность и принципиальная “хорошесть” Бытия в его конкретности.
2) Неприятие ВН грубого, переходящего в аллегорию символизма – и тут он воспринимает фрейдизм как “конкурирующую фирму”, поскольку фрейдизм как и искусство есть попытка символического восприятия мира. Фрейдисты широко использовали символику для “объяснения” произведений искусства, которые воспринимали как выражение бессознательного. ВН выступал против аллегорического прочтения произведений искусства, будь это “объяснение” Кафки при помощи фрейдистской символики или интерпретация “Улисcа” в терминах гомеровского Одиссея (“Нет ничего скучнее затяжных аллегорий, основанных на затасканном мифе”…, “Все искусство до некоторой степени символично, но мы кричим: «Держи вора!» — критику, который сознательно превращает тонкий символ художника в сухую аллегорию педанта”). Также ВН был против символического истолкования снов, видя в них (подобно Бергсону) остатки дневных впечатлений и мыслей сновидца, смешанных с образами прошлого, а вовсе не проявление “коллективного бессознательного”, да еще в духе греческой мифологии.

Михаил Тубли
Columbus , OH, USA - at 2014-11-22 07:30:13 EDT
Уважаемая Инна, простите меня за неправильное написание в предыдущем посте Вашего имени.
Михаил Тубли
Columbus , OH, USA - at 2014-11-21 22:34:22 EDT
Госпоже Ирине Беленькой.
Вы замечательно написали. Приятно читать здесь мнение квалифицированного исследователя. Позвольте только уточнить то, что "Большой взрыв" - пока лишь гипотеза! Не исключено то, что она может быть заменена другой. Мифологическая трактовка мирогенеза, этногенеза и мироздания имела громадное значение для становления интелектуального (пока иррационального) самосознания человека в эпоху "неолитической революции". Но через тысячелетия именно она стала и тормозом в развитии (ответы, которая она давала на вопросы, не подтверждались опытом) и ее пришлось изжить. Те, кто не смог ее преодолеть, остались в дебрях Амазонки и в окрестностях Сахары. Фрейд - великий ПИСАТЕЛЬ, а не ученый. Его книги и его образы, терминология и формулировки, ни что иное, как ГИПОТЕЗА, в своем обосновании не пошедшая дальше случайного набора эмпирики. Пока она не доказана (и не опровергнута) она имеет право на существование.

Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - at 2014-11-21 15:59:43 EDT
Инна Беленькая:

"не свободен от бытующих предрассудков и расхожих взглядов на миф."

Инна, извините, конечно - но я свободен. Назвав миф "басней" (понимая, конечно, неравенство этих двух терминов), я лишь заострил проблему, полемически (и, видимо, неудачно) развивая ваш образ. Смысл басни - в назидании; она аллегорична и заужена. Смысл мифа - в образном постижении основных концепций существования; он аллегоричен и раcширен. Я не читал Хюбнера, но читал Ф. Лосева, Барта, Леви-Стросса, Камю и других - ясно, что возврат интереса к мифу в 20-м веке очень знаменателен, чем бы он ни порождался, но миф от этого не становится чем-то другим. Главное в мифе - это дитя синкретического, то есть архаического сознания. Главное в том, что происходит последние лет 500 (по крайней мере в Европе) - это разрушение архаики, переход от синкретичности к аналитичности. Наука начинается именно там; возврат невозможен, ибо он неверен; но любовь к "утерянному раю синкретизма" - очень объяснима. Фраза «Само утверждение о превосходстве науки над мифом не имеет основания<…> лежащая в основе мифа онтология построена не менее систематично, чем онтология науки» бесмыссленна в моих глазах по двум причинам: во-первых, нельзя вообще говорить о "превосходстве" науки над мифом, настолько они о разных вещах, пусть даже где-то и пересекаются в терминологии. Во вторых - "систематичность" онтологии мифа, якобы такая-же как в онтологии науки - это как раз то грандиозное заблуждение, которое часто пронизывает даже современное мышление и ставит препоны развитию всего социального комплекса наук. Нерасчлененность мифа, отсутствие в нем строгих опредленеий (и их невозможность) - ровно те качества, которые наука по мере сил и преодолевает, очень большой кровью. Так что я очень далек от того, чтобы "пренебрегать" значимостью мифологического сознания - я, напротив, за то, чтобы это две сферы (наука и миф) были как можно сильнее разделены. Чем чаще миф будет использоваться как вдохновительный мотив для науки, но при этом не портить ее концепций своей псевдо-универсальностью - тем лучше. Миф, в силу древности, расплывчатости и внедренности в массовое сознание туманным, но мощным образом - может быть абсолютно страшной силой. Миф об арийской расе привел сами знаете к чему. Миф о неизменности текстов Магомета - продолжает приводить к подобному же. Но мифы о Венере привели к Ботичелли, что совсем не на так плохо. Роль науки - как раз разобраться во всех этих нерасчлененностях.

Беленькая Инна
- at 2014-11-21 08:37:57 EDT
Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - 2014-11-20 19:59:38(85)
Но мифология - и не побасенки (в уничижительном смысле), а просто басни.
_________________________________________
Позвольте с вами не согласиться. Удивительно, что такой маститый ученый, как вы, не свободен от бытующих предрассудков и расхожих взглядов на миф. Принимать миф за «басню», противопоставлять его науке на том основании, что его представления не имеют эмпирического подтверждения, по меньшей мере, историческое предубеждение. « Миф надо принимать всерьез, он обладает равноценной науке онтологией и рациональностью», как пишет Курт Хюбнер в кн. «Истина мифа»
«Само утверждение о превосходстве науки над мифом не имеет основания<…> лежащая в основе мифа онтология построена не менее систематично, чем онтология науки».
Действительно, что такое Большой взрыв? Это общепринятая космологическая модель, описывающая раннее развитие Вселенной, которая не опирается на эмпирические доказательства. А теперь возьмите космические мифы, описывающие мироустройство. Это такая же модель Вселенной.
Как предпосылкой научной модели Большого взрыва является принятие ряда допущений, их эмпирическая непроверяемость, точно такие же допущения и в мифической модели. С формальной точки зрения мифическая модель идентична научной.
Если бы в поисках «истины» вы бы обратились к книге Хюбнера, то наверно, не были бы столь категоричны. Конечно, мифический способ мышления и познания другой. Миф не знает разделения между субъектом и объектом, одушевленным и неодушевленным, идеальным и материальным. Но благодаря этому, он не знает и свойственного науке раздвоения сознания на мышление и опыт - того, что придумала « строящаяся на научной онтологии теория познания».
Для мифического человека мир предстает в целостности и космической первозданности.
Изучайте мифы, читайте Хюбнера и тогда вам откроется тот факт, что во времена мифа и на основе мифической системы мышления «свершился грандиозный переворот, который вполне можно сравнить с технической революцией19 и 20 веков» (Хюбнер).

БЭА
- at 2014-11-21 02:45:29 EDT
Действительно отличное эссе. Только я не стал бы так строго судить. Фрейд, Юнг и иже с ними дали медицине, литературе, психологии и пр. так много, что без психоанализа сегодня не обойтись. Лучше всего об этом написала специалист д-р Инна Беленькая.
Нельзя забывать однако, что сам автор "Лолиты" интерпретируется сегодня как законченный педофил. Зигмунд Фрейд, первым заговоривший о роли подсознания, был гением со своими заблуждениями и ошибками. Гениальным писателем и очень порядочными человеком был и сам Набоков, а также его отец, боровшийся против антисемитизма. Жена писателя и его соратница по жизни была еврейкой - так что еврейское мироощущение было писателю не чуждо.

Михаил Тубли
Columbus , OH, USA - at 2014-11-21 02:13:55 EDT
Все, что я мог и хотел написать, как отзыв на эту прекрасную статью по мере ее чтения, уже написано в первом отзыве Igor Manlel. Завидую тому, что он прекрасно опредил меня!
Мина Полянская
- at 2014-11-21 00:11:01 EDT
Но зачем так драматизировать?
-------------------------------
Я не драматизирую и даже смеялась, когда прочитала это в рассказе Набокова. Неудачная строка никак не соотносится с любовью к поэту. Ну, неудачная. Бывает. Ничего страшного.
Для меня эта строка тоже несозвучная, тогда как Тютчев мой любимый поэт, а Набоков - любимый писатель(есть даже и публикации).
А вот Ваша мысль о протесте с томиком стихов Тютчева мне понравилась. Пожалуй,это так.

Илья Липкович
Фишерс, Индиана, США - at 2014-11-20 22:36:42 EDT
Я согласна с автором публикации: это антинацистский рассказ. В первую очередь. При желании можно увидеть и многое другое
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ну разумеется, эту истину никто это не оспаривает и тут даже не требуется специальный комментарий. Но рассказ Набокова все же отличается от "просто" антинацистского памфлета.

Но если Набокову НЕ НРАВИЛАСЬ строчка Тютчева ( а она ему не нравилась!) то Горенштейн его подправил. Для него выброшенный за окно Тютчев - всё равно, что Библия.
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Но зачем так драматизировать? Если Набокову и не нравилась эта строчка Тютчева (вообще-то близкого ему поэта), то видимо не настолько уж не нравилась, чтобы отказаться от соблазна перевести ее на английский язык ("A thought once uttered is untrue") http://www.ruthenia.ru/tiutcheviana/publications/trans/silentium.html#1 и записи собствененого чтения русского варианта на пленку. http://imwerden.net/audio/nabokov_silentium_tjutchev.mp3

Как мне кажется, искаженная строка из Тютчева в рассказе играет определенную роль в качестве некого знака, предвосхищающего горькое поражение Василия Ивановича, вышедшего на бой с тоталитарными силами, вооружившись томиком стихов Тютчева.

Мина Полянская
- at 2014-11-20 21:49:01 EDT
«Облако, озеро, башня" - это мечта об уединении ( это рай!), это ответ Набокова на бесконечные истерические крики Гитлера над его домом и бескончное коллективное пение. Только такой "алгеброй" я могу поверить этот текст.
Мина Полянская
- at 2014-11-20 21:42:21 EDT
Рассказ «Облако…» написан в 37 году, когда Набоков был сыт по горло коллективным пением немцев – в буквальном смысле. На крыше дома, в котором он жил, был установлен динамик, и он гремел так, что было не до снов ( под эти крики Гитлера и др.) он выстукивал на машинке «Приглашение на казнь».
В романе «Летит себе аэроплан» Горенштейн несколько раз ответил Набокову( настоящей перекличкой). Шагал были выдворен пассажирами из берлинского трамвая. Пассажиры, кондуктор, а также вагоновожатый, впавшие в состояние коллективного экстаза, хором запели; «Ин дер хаймат, ин дер хаймат, да гибтс айн видерзейн...». «Поющий трамвай унесся». Эта авторская ремарка - тень, брошенная в будущее. «Поющий трамвай» - символ, неотвратимое знамение монолитного коллектива, фундамента, на котором будет стоять грядущая диктатура.
В «Облако, озеро, башня» русский эмигрант Василий Иванович выиграл в Берлине увеселительную поездку. Однако уже в поезде выяснилось, что любоваться красотами природы ему не придется, поскольку участникам мероприятия были выданы нотные листки со стихами, и было необходимо петь хором:

Распростись с пустой тревогой,
Палку толстую возьми
И шагай большой дорогой
Вместе с добрыми людьми.

По холмам страны родимой
Вместе с добрыми людьми,
Без тревоги нелюдимой,
Без сомнений, черт возьми.

Километр за километром
Ми-ре-до и до-ре-ми
Вместе с солнцем, вместе с ветром,
Вместе с добрыми людьми.
За недостаточно проявленную активность в КОЛЛЕКТИВНОМ отдыхе он был жестоко избит. «Как только сели в вагон, и поезд двинулся, его начали избивать, – били долго и изощренно».
В случае с Шагалом обошлось без рукоприкладства – шел ещё только 1922 год. Один из пассажиров, некто с большими кайзеровскими усами, всего лишь отнял у Шагала книгу (это был томик стихов Тютчева!) и выбросил в окно.
– Зинген, -сказал он пьяно, – ин Дойчланд але зинген дойче лидер.
- Я не умею петь немецкие песни, – сказал Шагал, стараясь глядеть мимо угрожающих пьяных глаз.
- Но так ты можешь, юде. – И он пропел бессмысленный припев.
- Його, Цо-го, – запинаясь, повторил Шагал.
- Гут, хорошо ты это делаешь! – засмеялся усатый. (...)
- Скоро мы всем покажем нашу силу, – говорил толстый, – и французам, и евреям, и капиталистам, и шиберам. В Мюнхене в «Альтен Розенбаум» на Хорренштрассе я слышал оратора Адольфа Гитлера. Он сказал: – «Долой засилье процентного рабства и еврейского капитала.
Т. Е. и Тютчева не забыл Горенштейн. Но если Набокову НЕ НРАВИЛАСЬ строчка Тютчева ( а она ему не нравилась!) то Горенштейн его подправил. Для него выброшенный за окно Тютчев - всё равно, что Библия.
Я согласна с автором публикации: это антинацистский рассказ. В первую очередь. При желании можно увидеть и многое другое. В таком случае не плохо бы и Кафку вспомнить





Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - at 2014-11-20 19:59:38 EDT
"Это надо принимать за ответ? Тогда что, по-вашему, теоретическая физика? А мифология? Тоже не наука, а так, побасенки? Да, бессознательное - это трансцендентальная проблема и находится за пределами эмпирических доказательств. Но не из этих ли побасенок (первообразов), "как по клише рисунка, формировались величайшие и наилучшие мысли человечества"(Юнг), в том числе и религия? "
.........
Думаю, что таки-да, надо принимать за ответ. Я имел в виду ровно то, о чем А.К. точно сказал: есть определенные приемы, по которым принято отличать науку от всего прочего; эмпирическая проверка (наряду со строгой дедукцией там где она возможна) и есть такой грандиозный прием. Теоретическая физика, естественно, наука: до той поры, пока не наступило эмпирическое подтверждение (или опровержение) любое ее положение подвергается как раз дедуктивной проверке, то есть справедливости логического вывода (по сути, это чистая математика). А уж потом - либо подтверждение (как вот с бозоном Хиггса, через 60 лет после публикаций), либо отклонение. Тот факт, что скажем, теорию большого взрыва трудно проверить эмпирически означает лишь то, что это дедуктивно возможно, но до окончательной фазы не дошло. Поэтому есть не одна, а несколько теорий "начала". И все они - в рамках науки.
А мифология (как таковая, некоего народа) - естественно нет, не наука (как можно их ставить рядом с физикой?). Коллекция мифов разных времен и народов, понимание общего в них и пр. (в духе Леви-Стросса и др.) - некое наукообразное действие. Тут нет точных критериев, но есть некая логика - см. статью о трех культурах (http://7iskusstv.com/2014/Nomer6/Mandel1.php). Но мифология - и не побасенки (в уничижительном смысле), а просто басни. Рассказы о главном, так сказать, в доступной народной форме. А "лучшие мысли человечества" (какие? явно не все) - ну, естественно они формируются из первичного материала, то есть из мифов. Но какое это имеет отношение к науке? Наука рождалась, отталкиваясь от мифов, а не растворяясь в них. И до тех пор, пока не оттолкнется совсем (а это еще далеко не произошло) - так и будет оставаться в той средней зоне, которую я назвал культура-3.

Илья Л. интересно нашел свою (профессионала-сновидца, судя по публикациям) нишу в тексте: то, что рассказ Набокова есть повествование сонного сознания. Его доказательства выглядят убедительно - похоже, действительно, атмосфера рассказа такова, что иначе не объяснить ряда несуразностей, которые рассыпаны в тексте. Но что любопытно - это не отменяет фразу А.К. о том, что "Простой и очевидный смысл рассказа – конфликт творческой личности с немцами-нацистами." Ведь, действительно, иначе понять главную идею рассказа сложно, если вообще возможно. Но это делает фразу A.K. "недостаточной". Набоков, выходит, решал, как минимум две задачи - одна была сказать о неприятии тоталитарного насилия, другая - подать что вся это история (включая неприятие насилия)есть не более чем сон, где лишь автор контролирует то, что описано. Вопрос: зачем так сложно? Это как на тончайший "Порыв ветра" Э. Уайеса накинуть настоящую занавеску и предложить зрителю различить, где изображенная вуаль, а где - эта занавска. Вопрос этот достаточно глубокий. Мне никогда Набоков не казался просто формалистом. То есть он должен был учесть какую-то корреляцию этих двух аспектов - реального и сновидческого, для усиления - чего? В "Приглашении на казнь" (на которое в "Облаке..." есть неожиданная ироничная ссылка) связь очень заметна, два аспекта переплетены неразрывно. Здесь, как мне кажется - нет. Что скажет снознатец?

Илья Липкович
Фишерс, Индиана, США - at 2014-11-20 17:56:28 EDT
«О том, что реальный пейзаж для бодрствующего человека может иметь то же значение, он нигде не писал.»

Согласен, фрейдистские интерпретации рассказа «Облако, озеро, башня» вздорны и просто неинтересны. Однако указанное замечание автора статьи о «бодрствующем человеке» представляется наивным поскольку рассказа явно написан с точки зрения сознания, как бы постепенно погружаемого в сновидение. И вопрос тут вовсе не в том, произошло ли описываемое событие «на самом деле» или приснилось некоему остающемуся за кадром условному герою Василию Ивановичу в ночь перед предполагаемой увеселительной поездкой. Понятно что все это игра авторского воображения, как и любой набоковский текст. Однако, создание атмосферы сновидение тут важно как эстетический прием. (О сновидениях у Набокова я писал в http://7iskusstv.com/2014/Nomer2_3/Lipkovich1.php и http://7iskusstv.com/2014/Nomer5/Lipkovich1.php).

Сновидческая техника тут мастерски реализуется посредством рассказчика, который всюду сопровождает своего героя и видит вещи как бы сквозь полуприкрытые веки некого остающегося за кадром сновидца. Тень сновидения пробегает уже при упоминании искаженной цитаты из Тютчева: «("Мы слизь. Реченная есть ложь",-- и дивное о румяном восклицании)”, если читатель не распознал его при описании бюрократических затрудненй, связанных с попытками героя продать билет на увесилительную поездку: «ему ответили, что для этого необходимо особое разрешение от министерства путей сообщения; когда же он и туда сунулся, то оказалось, что сначала нужно составить сложное прошение у нотариуса на гербовой бумаге, да кроме того раздобыть в полиции так называемое "свидетельство о невыезде из города на летнее время"».

Иногда рассказчик представляется как интимный друг героя («Нас с ним всегда поражала... »), а то и вплотную приближается и как бы сливается с сознанием героя (что достигается неоднократным обращением рассказчика к любимой женщине героя в первом лице «моя любовь»), то он отдаляется, превращаясь в отстраненного всеведающего информатора, скажем сообщая о женщине как о “чужой жене, которую он восьмой год безвыходно любил”, то маскируясь, принимая роль начальника героя, слабо помнящего даже имя своего подчиненного, и в конце рассказа становясь чуть ли не господом Богом, говоря что «отпустил его», когда тот пришел жаловаться на то что «сил больше нет быть человеком»). Это широкое пространство в котором витает сознание рассказчика удивительно напоминает пространство сновидения, в котором «Я» субъекта сновидения расщепляется и предстает сразу в нескольких лицах.
Использование элементов или пространства сновидения – есть прием, позволяющий самому Автору (не рассказчику, а истинному или идеальному автору-Набокову, единственному субъекту текста, пребывающему в бодрствующем состоянии) свободно перемещать свою камеру из одной среды в другую, в данном случае переключаться между тремя «элементами» Набоков-лэнда: «наличное бытие» - как некая рама из которой происходит выталкивание в потустороннее: ужасное («небытие») или идиллически прекрасное («полное бытие»).

Вот мы глазами Василия Ивановича видим как «паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновым лесом, затем -облегченно - полями...». Сквозь это герой смутно чувствует приближение небытия («…и понимая еще только смутно всю чушь и ужас своего положения»), потом явятся и признаки небытия, рассказчик как бы между прочим сообщает о том, что огурец купленный Василием Ивановичем в русском магазине был признак несъедобным и выброшен в окошко, а самого Василия Ивановича после нелепой игры «признали проигравшим и заставили съесть окурок». Но в месте в тем намечается приближение и утраченного рая, идиллическая картина которого грезится герою.

Подобными приемами как мне кажется Набокову удается показать читателю нечто большее, чем «конфликт творческой личности с немцами-нацистами», в чем автору статьи видится «простой и очевидный смысл рассказа».

Беленькая Инна
- at 2014-11-20 10:43:45 EDT
Александр Кунин
Израиль - 2014-11-20 09:14:28(50)

Беленькая Инна
- at 2014-11-20 07:43:23 EDT

А наука установила процедуру, в соответствии с которой выдвинутое положение может быть признано научной истиной. Именно такого рода доказательства не удается получить для учения Фрейда и других ответвлений психоанализа.
_____________________________________________________________________________________________________

Это надо принимать за ответ? Тогда что, по-вашему, теоретическая физика? А мифология? Тоже не наука, а так, побасенки? Да, бессознательное - это трансцендентальная проблема и находится за пределами эмпирических доказательств. Но не из этих ли побасенок (первообразов), "как по клише рисунка, формировались величайшие и наилучшие мысли человечества"(Юнг), в том числе и религия?
Может, единственный упрек Фрейду, это тот, что для него бессознательное было придатком сознательного мышления, "мусорным ящиком", по выражению Юнга, а не автономной психической системой. Но он был первопроходцем и какие-то издержки его учения вполне возможны. Во всяком случае, и речи не может быть о спекуляции. Конечно, если сравнивать его подход и метод исследования с естественными науками, то разница ощутима. Одно дело, когда ученый выпивает пробирку с холерным вибрионом, чтобы доказать, что он и есть возбудитель болезни. И другое дело - метод интроспекции, который во многом объясняет положенные в основу учения, как Фрейда, так и Юнга, принципы. Спору нет, куда проще было бы рассмотреть бессознательное под микроскопом , как инфузорию туфельку. Но на то она(инфузория) и простейшее.

Александр Кунин
Израиль - at 2014-11-20 09:14:27 EDT
Беленькая Инна
- at 2014-11-20 07:43:23 EDT
Стоит уточнить, что понимается под «эмпирическими доказательствами». Можно, разумеется, отыскать интересные соответствия между положениями психоанализа и наблюдениями повседневной жизни, литературой, лингвистикой, мифологией и т.д. Но сам Зигмунд Фрейд считал свою психологию полноценной наукой. А наука установила процедуру, в соответствии с которой выдвинутое положение может быть признано научной истиной. Именно такого рода доказательства не удается получить для учения Фрейда и других ответвлений психоанализа.

Беленькая Инна
- at 2014-11-20 07:43:23 EDT
Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - 2014-11-19 22:47:33(1033)

Спекулятивно слишком - это было ясно. И вот особо приятно получить здесь подтверждение - да, никаких эмпирических доказательств его правоты до сих пор так и не найдено.
__________________________________________________-

Что значит нет эмпирических доказательств его правоты? "Приятно" и легко "огульно охаивать" Фрейда. А теоретическая физика? Может, есть эмпирические доказательства Большого взрыва?
А у Фрейда речь идет о человеческой мысли, психике, которая, вообще, неизвестно что за материя. Мне кажется, что Набоков этим шельмованием Фрейда только разоблачает себя. Его воинственное неприятие напрямую идет от подавленных вытесненных в подсознание комплексов.
И если уж говорить об эмпирических доказательствах, то в качестве оных надо рассматривать мифы, которые составляют содержание бессознательного. Не буду повторять, о чем я писала в статье " Почему "безумие душевнобольного напоминает своей конструкцией миф?". Вся психическая патология уходит своими корнями и кроется в бессознательном.
И можно ли обвинять Фрейда в пансексуализме, если в мифах сексуальная фантазия бьет через край - "человек сексуализирует Вселенную" (Клейнпауль). Все боги и герои в мифах - это воплощение производительной силы и генеративной мощи.
И еще свидетельством или "эмпирическим доказательством" служит язык. Бессознательное структурировано как язык, на что указывал Фрейд. Поскольку оно сохраняет мифотворческие формы мышления, а между структурой мифологического мышления и первично-языковыми формами существует сходство. Язык и миф – параллельные явления, выросшие на общей базе первобытного мышления. Как бессознательное охотно соединяет противоположные понятия, так и древняя языковая мысль устанавливала связи между семантически разнородными словами. Как в коллективном бессознательном звуковая ассоциация замещает фактическую связь, так и в древних языках сходно звучащие слова сближались семантически.
Но защищать Фрейда и говорить о закономерностях древнего словотворчества - это в очередной раз набивать себе шишки на голове. По словам Абрахама, учение Фрейда - это "этимология психических расстройств". И, как точно им подмечено, оно разделяет общую участь с этимологией языка.


Igor Mandel
Fair Lawn, NJ, USA - at 2014-11-19 22:47:33 EDT
Замечательный текст - по крайней мере для меня. О Набокове написано так много (а чего уж говорить о Фрейде), что уследить ни малейшей возможности нет. То что Вы сделали - очень большое облегчение для заинтересованных: приведено много литературы в одном месте - раз, и дан очень тонкий, взвешенный и непатетический анализ темы - два. Я был всю жизнь настолько скептичен к Фрейду, что вообще его не читал. Спекулятивно слишком - это было ясно. И вот особо приятно получить здесь подтверждение - да, никаких эмпирических доказательств его правоты до сих пор так и не найдено. А ведь чудно, что до сих пор люди очень грамотные и интересные находят во Фрейде поистине учителя жизни - возмите Вадима Руднева, например, любую его книгу, или других. Сильно он конечно, взбаламутил воду, ибо мутил как раз в "третьей культуре" (ссылка на свою же статью в "Мастерской" за октябрь), но на полном серьезе относил свои труды к первой. Яркий пример "вреда" от мисс-классификации. Спасибо.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//