Номер 5(52)  май 2014
Елена Матусевич

Елена МатусевичЧерное и белое

Рассказы

В бассейне

В кой-то веки. Вода цвета жидкости для полоскания рта, стерильная, зеленая, теплая. Бассейн маленький, мелкий. Но все равно хорошо. В кой-то веки никуда не бегу, тепло, и все оплачено. Имею право. Туда-сюда, туда-сюда, упражнения для похудения, подтягивания, разглаживания, устранения, коррекции и укрепления всего везде. Туда-сюда, туда-сюда, в одном месте подхватишь, в другом отвалится. Я одна, можно строить рожи. Но вот уже нельзя. В гостиничный бассейн входит папа с совсем маленьким мальчиком. Я довольно ровно дышу к детям, то есть скорее нейтрально, ближе к не очень. А в данном случае, что и говорить. Сейчас будут писк, плеск, крик, и никакой жизни. Во избежание контакта, не смотрю в их сторону и продолжаю туда-сюда по нормативу. Но мальчик попался негромкий. Он деликатно играет со своей 'уткой,' деликатно беседует с папой, деликатно спускает ножки в бассейн. В какой-то момент мальчик вылезает из воды и идет за укатившимся мячиком. Ходит он еще неважно, переваливаясь, смешно ставя кривоватые толстые ножки, но уже не падая. Годика два, не больше. А как говорит! В бассейне гулко, все слышно. Полными фразами, четко, осмысленно, правильно. Его просят, он делает, его спрашивают, он отвечает. В голове застучало, забарабанило дрожью неизбежное, злое, отчаянное «не то, что мой». И вот я уже не свожу с чудесного мальчика глаз, уже ищу его улыбки, уже бросаю и ловлю его мячик. Мальчик смеется, хлопает в ладошки, а я почти плачу от зависти, восторга и горя. Я спрашиваю, он отвечает, я зову, он идет, я прошу, он дает. Неужели так бывает, неужели так может быть? Бесплатно, случайно, просто, за так. Одним все, а другим то, что у меня. И ничего нельзя поделать, и завтра мне возвращаться в мою перемежающуюся звериным визгом немоту. Мне становится тяжело дышать, пульс дрыгается где- то под языком, в носу щиплет и вдруг страшно жарко. Мне лучше уйти. Я быстро вылезаю, и, не вытираясь, как есть, бегу в свой номер.

А завтра нам всем будет нужно такси. Мальчик, его папа, и я тесно стоим почти семейной группкой в стеклянной банке гостиничной двери, потому что дождь. Такси нет, ждем давно и надо что-то сказать. «Он так прекрасно говорит у вас. Сколько ему лет?» делаю я комплимент папе. «Семь», отвечает папа. Мальчик смеется и машет мне крошечной рукой. Бесплатно, случайно, за так.

Толя

- Вы не понимаете, Лена!

Не понимаю.

Мне чуть за 30, ему хорошо за 50. Я не понимаю, отчего его корчит, отчего такая боль. Я не понимаю, но у меня большие умные глаза. Хотя, при чем тут глаза, мы же взрослые люди.

"Не пониммммаете!" звенят, отскакивают, ломаются об меня осколки его мммо-заичного "м". Аккомпанируя ударным согласным кричат, дергаются руки. Откуда они у тебя? Прозрачные, нервные, синеватые конечности русского интеллигента. От неграмотной бабки, крестившей тебя втихомолку от коммуниста отца? От неудостоившегося полного имени крепостного предка, чью фамилию-кличку ты носишь?

-Вы не понимммаете, Лена!

Да, я не понимаю.

Голубой, белый, красный, извечные цвета Севера. Голубые глаза, белые волосы, красные, от недосыпания, водки, слез и курения веки. Если бы ты знал, как я ненавижу курево, ты бы понял, что это любовь. Сама я не догадаюсь. Не пойму, не прочитаю, не увижу, пока ты не наклонишься ко мне низко, и не прокричишь мне ее в лицо по слогам. Но это уже потом, когда нас разлепили и развели по своим углам.

А тогда у меня был муж, как, впрочем, всегда. А у тебя была она. Правда, тогда она устала, погорячилась, и ты впился в меня прокуренными зубами. Да и в кого еще в таком-то месте?

Ты надеялся, грозился, пугал и пугался. Ты говорил “твой француз” и трясся. Ты отнимал у меня часы, недели, месяцы жизни, мучитель, самодур, самозванец, и взамен вдыхал в меня свое оставшееся время, обменивая настоящее на будущее, твое настоящее на мое будущее. Ты делился со мной самым лучшим и ценным, что у тебя было, самым лучшим и ценным, что может быть у таких, как ты, для таких, как я ― крепким, спелым, старым отчаянием творения. Я уже знала, что отчаяние ― начало всех начал и не отказалась. Начало всех религий и философий, начало и конец любви, чьей-то первой или твоей, последней.

- Вы не понимммаете, Лена!

Не надо кричать. Сейчас вы уже не умрете. Вы умрете не сейчас и не со мной. И скоро приедет она.

Она приехала, прилетела, налетела, захлопала крылами эфиопской марли у меня перед лицом, птица-лебедушка, матушка, нянюшка. Накрыла телом гнездо, закрыла гнездом тело.

Зачем вы так? Он был еще жив.

А я все понимаю.

Толя.

Черное и белое

Дурное дыхание. Лицо совсем близко. Совсем склонился, губы – каменные, пористые, гранитные, дышат в лицо черным смрадом. Сейчас серая кожа коснется носа. Кроме дыхания, живой ли? Курит папиросу за папиросой в маленькую форточку. Клетчатые тапки, треники, майка. Лицо длинное, очень длинное, надо мной, падает, падает, падает вниз. На меня. Вижу все поры. Глубокие, резаные морщины у рта. Я сижу на высокой табуретке, чтобы еще ближе к его лицу. Но он высокий, сложился надо мной вдвое черной кочергой. Худой, весь худой: нос, рот, шея, плечи. Маслà. Сухость, обветренный камень.

«Папа, ну, что ты». Поднимает глаза как Вий свои веки. Стушевалась, ушла, ничем не может помочь. Исчезла. И куда можно исчезнуть в таком малом пространстве? А соседи, где соседи? На работе все. Это у него смены. И сегодня он дома. Смены, я не путаю? Не путаешь, не боись. Попытка встать с табурета. Камень на плече – сиди. Сидеть. Что я ему здесь отвечаю? За все и за всех. Других, видно, нет. Есть только я, на этом высоком табурете. Посреди чужой убогой кухни, линолиумных квадратиков грязного цвета, дыма, мешков с картошкой и связок лука. Дым, форточка, я никогда не уйду.

Так о чем это мы? Он читает, он много читает. Особенно «Графа». Он так его называет: Граф. Достоевский врал, во спасение, но врал, а Графа уважаю. «Слышь, моя – дура. Ты – умная. Ты далеко пойдешь. Что тебе в ней? В нас? Отвечай». Что я отвечаю? Что бы ни отвечала, ему нравится, углы каменного отверстия ползут вверх. Черные щели сверлят. Чего он ищет? Те, за кого я тут держу ответ, должны быть довольны, кем бы они не были.

Смотрит в глаза. У него – черные, прямые, узкие, длинные, тоже длинные, как руки, как пальцы, как ступни, как лицо, как шея, как спина. Ресниц или нет, или мне показалось. Пытаюсь рассуждать, как полагается делать в подобных случаях. Мы, вроде, куда-то шли. В кино. Кино подождет. Сидеть! Табуретка ровно посередине, до двери кухни далеко, до двери квартиры еще дальше, до порога дома не добраться в этой жизни. «Ты мне скажи, прав я или нет?»

«Алик», нежный, усталый голос. Слава Богу! «Ну, что ты к ребенку привязался?» Ставит тяжелые сумки. Раздутые ноги в лечебных чулках, набухшие, страшные вены. «Фу, накурил-то как! Обкурил тебя?» Меня угощают салатиком и розовым муссом. Несравненно готовила женщина. Мусс бледный, воздушный, невиданный. Я хвалю. Мне надо идти. Меня давно ждут, уже заждались, уже извелись ждать. Метро, станция Маяковская, красная, обожаемая. Мозаика, ее погладить прохладно и гладко. Пока ждешь поезда, свидания, подружку. Запах, любимый, метрошный, тепло-резиновый. Эскалатор, ползут лица, наблюдай, сколько хочешь. Домой, на остров, на лазоревую станцию, в трамвай, к себе в рай, в белое, наглаженное, накрахмаленное, кружевное бытие, где в перламутровые пепельницы-ракушки с радужным нутром не кладут окурков. Там они просто стоят как легкие лодочки на вышитых курчавых волнах-салфеточках, белые на белом. Их позиция выверена, их нельзя передвинуть ни вправо, ни влево. Ревностная рука вернет их на якорь под вазой с цветами, на вязанную крючком моей прабабушки салфеточку. В раю есть ванна с болгарской пеной, на которую совершает нелепые наскоки одураченный шевелящейся мыльной горой кот. Есть кот: черный, чистый, в белых манишке и перчатках, брезгливый, нервный кот с характером. Я дурю кота, шурша пальцами под пеной, он прыгает и падает в теплую воду. Обиженный, похудевший от воды в три раза, он с брызгами выскакивает из ванны и тарабанит лапами в дверь, извещая маму и Бусю об очередном свершившемся предательстве. Прибегает мама, заворачивает кота в большое полотенце, трет его, смеется, журит меня, кот вырывается и трясет лапами. У мамы крем в желтых и красных пластмассовых баночках. Они сводят меня с ума своей красотой. Крем жирный, мама лоснится.

У нас те же неаппетитные квадратики в кухне на полу. Зеленые и коричневые, тухлое сочетание. Бедность прикрыта салфеточками, тряпочками, накидочками. В коридоре постоянно ломается стул. За его спинку запихнуты мужские тапки всех размеров. Для маминых поклонников и моих одноклассников. Одноклассники приучены сами доставать тапки из-за стула. «А, Миша, вы уже?» Мишкины ноги не помещаются в тапки, но он послушно тащит их на концах пальцев: «Здравствуйте, Мария Харитоновна». «Миша, вы будете кушать?» Он будет. И Андрюша будет. И другой Миша. Все будут. На чистой скатерти, на белой салфеточке, с серебряной ложечкой и из кузнецовской тарелочки. Мальчики хорошие, вежливые, кухня светлая, занавески цветочные. Миша ест много, не глядя, шаря по столу, как слепой, смотрит вниз, смущенно шевелит лбом и мягким льняным чубом, бурча под нос тихие благодарные 'спасибо'. Андрюша ест медленно, со смаком, хвалит, шутит, смеется маленьким, легким, как он сам, смехом, рассуждает, чинно беседует с Марией Харитоновной. Белые большие зубы, зеленые большие глаза. Другой Миша ест мало, больше пьет чай, он изысканно вежлив и почтителен, у него нездешние манеры и нездешнее благородное лицо с тяжелыми веками и далеким профилем.

Рвется, рвется, юная сила наружу из кружевного рая. Все, что в детстве важно: родители, уют, безопасность, в юности становится общим фоном. Идешь домой с вечеринки, а дома опять та же бабушка отпирает ту же дверь. А тебе куда важнее, где сидел Миша, как посмотрел Андрюша, и кого пошел провожать другой Миша. А тут тебе суп, салфеточка, серебряная ложечка из подарков расстрелянного царя прадедушке, тонко нарезанный хлеб, домашние корзиночки, фарфор, цветочные занавески между раем и преисподней.

Лето, сессия, звонок в дверь и на пороге она – белая, вся белая: волосы, кофточка, носочки, туфельки. За ней – светлая дверь. За ней – белая дорожка. За ней – наш белый остров. «Ну, что?» Сильные, теплые, старые руки хлопают в ладоши: опять на отлично! Подметки рвет! Внученька, свет в окне, деточка, горлица.

Не надо мне ни Бога, ни рая, ни ангелов, если не увижу ее больше. А если увижу, то хоть сейчас берите и ведите туда, где есть она. Если справедливо, что разлучили нас навек, значит, нет на свете никакой справедливости. Все обман. Насмешка все, подлость и жестокость никаким преступлениям непомерная. Я только и даю согласие на эту прогулку по тюремному двору, что теплится надежда, что в конце встретит меня она, и, как тогда, откроет мне белую дверь. И я паду на колени и оставлю себя за порогом, и не будет мне ни жалко, ни страшно, потому что узнаю я, что Бог есть любовь.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 176




Convert this page - http://7iskusstv.com/2014/Nomer5/Matusevich1.php - to PDF file

Комментарии:

Yelena F.
Grove, OK, USA - at 2015-08-30 20:38:41 EDT
Я не читала а "проглотила" эти рассказы. И не раз потом возвращалась и перечитивала, перечувствовала... Так просто сказано и передано о таких непростых вещах! Чувствуется, что автор - очень искренняя и в жизни, и в творчестве.
Гея Коган
Бремен, Германия - at 2014-07-21 15:37:17 EDT
Рассказы - маленькие драгоценные камни. Главное, что они чудесные, особенно стиль, язык, которые меня завораживают.
Соплеменник
- at 2014-06-06 15:12:14 EDT
Прозы разные нужны.
Прозы всякие важны.
Дело было вечером,
Читать было нечего.

Boris Geller
Jerusalem, Israel - at 2014-06-06 11:57:44 EDT
В защиту "провинциальной, сладкой, поддтекстовой женской прозы"

1/ дамские и мужские бывают раздевалки, а не проза
2/ "что твой сироп" - оборот "провинциальный"
3/ крепленый пишется с одним "н"
4/ текст - перед глазами
5/ француз, потому что не испанец, и, упаси бог, не еврей
5/ мадам/месье ALT - мне нечего больше сказать

ALT
New York, NY, USA - at 2014-06-04 00:50:33 EDT
Дамская проза, в чем большого греха нет. Хотя сладкая, что твой сироп, к тому же еше и крепленная провинциальными оборотами. Извольте пример: "ровно дышит". И все в подтексте. А где же текст? И причем здесь француз? Мадам,уже песни пропеты...

Boris Geller
Jerusalem, Israel - at 2014-05-17 16:46:11 EDT
Уважаемая г-жа Матусевич,

мне было очень интересно читать все, без исключения, Ваши рассказы. Так, наверное модельеры смотрят на платья, сделаные коллегами из других компаний: вот тут я бы шовчик сместил, а здесь нужен поясок, ткань - роскошная (интересно, где они ее заказывают?), линия - безукоризненная, завидую, жаль, что не я кроил.
Рассказ, как Восток, - дело тонкое, в нем, как в стихотворении, нет права на ошибку. Ваша проза выверена и отточена.
Рассказ - не воскресная проповедь, в нем не обязано быть наставления. И Вы не тычете котят в блюдце с молоком.
Рассказ - не "Страсти по Матфею", а камертон. И у Ваших произведений почти везде звук чистый, Ля 1-й октавы, 440 Гц.
Браво!
Что же касается вопроса "из какого сора растут стихи", и где спрятана пружинка, да и есть ли она вообще, так это сугубо личное дело автора.
Хочу обратить Ваше внимание на родственную душу, венгерского писателя Иштвана Эркеня [István Örkény,1912 - 1979]. На переводы его прозы положила много лет блистательная переводчица Таня Воронкина. Возможно, Вас этот автор заинтересует.

Искренне Ваш, Борис Геллер.
geller.b@gmail.com

Наташа К.
Фэрбенкс, Аляска, США - at 2014-05-16 23:36:06 EDT
Тоже очень понравилось. Собственно трудно что-то добавить к тому, что уже сказано: и отточено, и недосказанно одновременно; и стильно, и правдиво очень. Но для меня еще важно, что несмотря на эмоциональный накал каждый рассказ оставляет такое умиротворенное чувство, от которого хорошо. Это лично мое мнение, но в настоящей литературе обязательно должен быть позитив. По-моему, рассказы удались во всех отношениях...
Зоя Мастер
Денвер, - at 2014-05-15 17:37:07 EDT
Понравились все три рассказа, но дни спустя, вспоминается первый. Потому, мне он показался самым удачным, хотя третий, в смысле стилистики, наверное, более интересен. Во время чтения напрашивалось сравнение с актёрской работой: бывает. артист играет роль, стараясь покрасоваться, попозировать, и другой вариант - когда он вживается в роль настолько, что ему становится безразлично, выгодно ли сделан крупный план и что подумает зритель о его внешности. Вот так и эти зарисовки, где автор не пытался изобразить себя (героиню) в выгодном свете - исключительно благородной, доброй, толерантной... Но именно этим, именно своей высокой простотой, умением ошибаться и сожалеть о невольных ошибках и недостатках она привлекает читателя. Быть собой дано немногим, а уж в литературе – тем более. Вам, Елена, это удалось в полной мере.
елена матусевич Асе Крамер
- at 2014-05-15 09:20:53 EDT
Спасибо. Но, знаете, я к детям ровно дышала всегда. Видимо там есть что то еще. Случай то настоящий, естественно. У меня хороший, прекрасный мальчик, но чтобы понять это потребовались годы.
Ася Крамер
- at 2014-05-15 03:45:48 EDT
Лена, и я вас сразу поняла. И таких много, увы. Я поняла, даже когда вы еще ничего не сказали, только "я очень ровно дышу к детям"... Но у вас ведь в рассказе еще что-то, как примириться, например, и как жить дальше.
елена матусевич Игорю Ю.
Лейпциг, - at 2014-05-15 02:36:58 EDT
Дорогой Игорь,

Спасибо Вам. Я сразу поняла. А тем, кто Вас не понял простительно и можно только позавидовать, не сталкивались, и Слава Богу! Лучше бы посвященных такого рода поменьше, как можно меньше, лучше, сами знаете, совсем не надо.

Ася Крамер
- at 2014-05-14 08:57:22 EDT
Первый рассказ узнаваем, но и прост - такой немного "бабьей" простотой, которая не зря, наверное, зовется народной мудростью.
Не желай чужого счастья - оно может быть неподъемной ношей.
Второй - про любовь. Но что более зримо вырисовалось, так это отвращение к курению. Такое, что хоть сейчас в антитабачную кампанию.
Третий мне очень понравился. Но тут есть такое наблюдение. Мне кажется, что он писался как писалось (ударение на а!)
Так бессонной ночью воспоминания роятся в голове. На бабушку все вышло как бы случайно, и тут автора прорвало. Получился замечательный эмоциональный кусочек, но совершенно оторванный.

Л. Беренсон
Ришон ле-Цион, - at 2014-05-14 08:39:21 EDT
ЛИТЕРАТУРА!! Не столько душой, больше - острым глазом и ясной мыслью. Но СРАБОТАНО БЛЕСТЯЩЕ!
Надежда Кожевникова
- at 2014-05-14 07:50:12 EDT
На самом-то деле лучший у Елены третий текст, белым по белому. Вот там- всё. Не слезу выжать, это можно и без особых стараний, для публике внятного, а иначе,в бездну, и в высоту. Литература!
Инна Ослон
- at 2014-05-14 07:21:39 EDT
Первый рассказ великолепен.
Игорь Ю.- Ф.П.
- at 2014-05-14 06:37:14 EDT
Фаина, все, что я хотел сказать и, кажется, сказал - это то, что за короткой зарисовкой "В бассейне" (рассказом, назовите любым именем) стоит личная трагедия, которая может быть понятна только людям, прошедшим через такую же. А литература - хорошая или плохая - при этом отходит на второй план. При этом я допускаю и был бы рад нескзанно, если бы это было только литературой.
Фаина Петрова
- at 2014-05-14 06:27:51 EDT
Игорь Ю. - Н.К.
- at 2014-05-14 03:22:29 EDT
Это значит, что кому-то из нас двоих не дано понять, как это "может быть выше литературы". Или мне или Вам. Понятно, нет?

Игорь, мне кажется, Вы имели в виду, что текст настолько захватывает, что не замечаешь, как он сделан.
Но я, например, все время чтения именно это как раз и замечала: текст выверен безупречно, особено в первой зарисовке.
Даже О.Генри вспомнился... Искушенному читателю трудно следить только за содержанием, как бы глубоко оно ни трогало душу.

Игорь Ю. - Н.К.
- at 2014-05-14 03:22:29 EDT
Это значит, что кому-то из нас двоих не дано понять, как это "может быть выше литературы". Или мне или Вам. Понятно, нет?
Надежда Кожевникова
- at 2014-05-14 02:58:52 EDT
Интересно, как бы пояснил Игорь Ю, что означает по его понятиям "выше литературы". Если комплимент, то довольно сомнительный, если не сказать дремучий. Текст Елены литературно взвешен, выписан литературно виртуозно. На последней фразе оторопь, дыхание присекается. Мастерски сделано. Беда - за кадром. И никаких слюней. Вот это и есть литература. Понятно, нет?


Игорь Ю.
- at 2014-05-14 02:08:49 EDT
Елена, Ваш первый рассказ - для посвященных - выше любой литературы.
Надежда Кожевникова
- at 2014-05-14 01:34:05 EDT
В этих этюдных набросках, особенно в первом и третьем, слава богу, нет никакой "отточенности", именно их смутность, расплывчатость, недосказанность завораживает. И ранит, пронзает. Скажи автор чуть больше, колдовство пропадет. А так- замечательно, правдиво, талантливо.
Владимир Фрумкин
Вашингтон, DC, USA - at 2014-05-13 22:30:15 EDT
Да, отточенно всё, отшлифовано до мельчайших деталей, превосходно выстроен ритм. Но за умением, художественным чутьём, мастерством подбора и соединения слов чувствуется что то ещё, какой-то щемящий звук, страдание и сострадание, "боль бытия"...
БЭА
- at 2014-05-13 01:58:31 EDT
Чудесные отточенные миниатюры.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//