Номер 6(53)  июнь 2014
Наталья Олифирович

Наталья ОлифировичСемья в зеркале психотерапии
Предисловие Виктора Кагана

Одна из шуток по поводу психотерапии: если у вас были родители, значит вы нуждаетесь в психотерапии. Как почти во всякой шутке в ней есть доля правды, которая отнюдь не сводится к неправильному воспитанию, плохим родителям, чему-нибудь еще в таком роде или к дурно понятому психоанализу. Эта доля правды не укладывается ни в какие теоретические схемы, не делится без остатка на так называемые объективные факты. Представляю себе делание своей жизни как вышивание по канве. Хорошая канва, и рисунок я придумал замечательный, и прекрасно понимаю, что и как делать... Но ничего не получается – хочу как лучше, а получается как всегда… Почему? Вышиваю я нитью, которую пряду из переживаний своего жизненного опыта, в которых при всей понятности самого опыта (здесь я делал правильно, здесь ошибся, там надо было так, а там этак, и т.д. и т.п.) множество узелков, узлов и петель. И вот сейчас мне важный стежок жизни положить надо. Понимаю, что он необходим и для чего он, а нитка то и дело застревает или рвется. Вот с этим и иду к психологу, чтобы он помог развязать, распустить эти невидные, неизвестные мне, но так мешающие душевные петли и узелки. Самые тугие из них связаны с детским опытом жизни – и потому, что это время, когда весь мир представал в образе и действиях родителей, и потому, что первые узелки переживания обрастают все новыми и новыми узлами и петлями. Больше того – они сказываются не только на том рисунке, который намечаю себе вышить, но и на канве. В психотерапии такие переживания называют незавершенными. И тогда задача психотерапии состоит не в том, чтобы применить какой-то метод для исправления „поломки“ в душе, а помочь пациенту исследовать его переживания, добираясь до незавершенных и завершить их, разрешая связанные с ними жизненные проблемы. Об этом и рассказывает Наталья Ивановна, давая читателю возможность не только узнать что-то о психотерапии, но и почувствовать, пережить ее как сложный, никогда полностью не предсказуемый, часто очень и очень нелегкий для обоих участников живой процесс, отличающийся от теоретических рассказов как реальное путешествие от путеводителя.

Виктор Каган

Самурай и Эдип

Начиналось эта история очень банально. Мой коллега позвонил, рассыпался в дежурных расспросах о жизни и в конце разговора попросил «посмотреть мальчика». Я сразу отказалась, потому что не работаю с детьми. Но коллега меня успокоил – «мальчику» было за 20 лет, и с ним все вроде в порядке, и к психологу он хотел попасть сам, но вот его папа очень озабочен одним деликатным вопросом… Коллега помялся и сказал, что папа очень волнуется – не гей ли его сын?

Меня это удивило. Я напомнила коллеге о профессиональной этике и о том, что «мальчику» 20 лет. И о том, что если бы я даже что-то узнала, это останется между нами. Но коллега тут же извинился и сказал, что все понимает – главное, чтобы я согласилась хотя бы на одну консультацию, возможно, двухчасовую. «Мальчика» он знает с детства, это сын его близкого друга, и очень важно, чтобы он мог поговорить с посторонним человеком о том, что его беспокоит.

Признаюсь, я не сразу дала ответ – прошло около двух месяцев, в течение которых я была в разъездах и не имела возможности принять нового клиента. Но коллега был настойчив, я нашла «дыру» в расписании и все же дала согласие. «Мальчик» позвонил, представился – Антон, и мы договорились о встрече.

И вот, после всех предварительных переговоров мы наконец встретились. Он позвонил в дверь, я открыла – и обомлела…

На пороге стоял кто-то из другой реальности. На улице было минус 20, а молодой человек был одет в черную кожаную куртку с рукавами до локтя, широкие темные штаны и тяжелые черные ботинки. Как лента патронов, его грудь накрест пересекали лямки от двух сумок. «Можно?», - спросил он, открыто улыбнувшись, и я, удерживаясь от «Ооооо!», пропустила его в помещение. Он снял ботинки, и когда я увидела его со спины, меня ждал еще один сюрприз – хвост до пояса, собранный в прическу наподобие самурайской. Он опять выпрямился, и я еще раз окинула его взглядом. Высокий – выше 190 см., красивый, с очевидно крашеными в черный цвет волосами и бритым лбом, в странной одежде – он производил впечатление спокойного и устойчивого человека. И голос – низкий, мужской, густой. Все это никак не вязалось со словом «мальчик».

Мы прошли в кабинет, сели. Я немного выждала. Антон спокойно смотрел на меня. Я еще раз представилась, спросила, был ли он когда-нибудь у психолога или психотерапевта. «Нет», - ответил Антон. Я кратко объяснила ему, в чем заключается сущность предстоящей нам работы, и предложила Антону рассказать, что его привело ко мне.

«Я не могу себя найти», - просто ответил молодой человек.

Я попросила рассказать подробнее.

История была обычной. Школа, хорошая успеваемость в младших классах, утрата интереса к учебе в старших, поиск себя на протяжении последних 5-ти лет. Попытки поступать в вуз – дважды провалился, сейчас учится в не самом престижном институте на творческой специальности, но не уверен, что это – его.

- А почему ты решил сейчас обратиться к психологу? Что-то произошло?

- Все происходит уже несколько лет, - ответил Антон. Я не понимаю, чего я хочу, туда ли я иду. И еще – у меня нет и не было девушки.

В этот момент я чуть не поперхнулась, хотя по разговору с коллегой догадывалась о некоторых сложностях в этой области отношений. Красивый, с рельефными мышцами, с мощной энергетикой – несмотря на странный наряд, Антон выглядел очень привлекательным. Он совсем не производил впечатления человека, у которого есть проблемы в личных отношениях. И я начала осторожный расспрос.

Антон охотно рассказывал о себе. Ему 20, отец и мать в браке, сестра 5-ти лет. Платно учится, не работает. Деньги на терапию дает мать.

Поспрашивав о «социальном», я стала углубляться, меня приятно поразило то, как он говорил о себе и других людях. В том, как он анализировал действительность, в самой структуре речи, характере описания обычных вещей поражали глубина и какая-то несоответствующая возрасту мудрость. Он два раза поступал – на журналистику и на режиссерский в Москву, но оба раза провалился. Нынешняя учеба на первом курсе кажется занудством и пустой тратой времени. Преподаватели не вызывают интереса, лекции скучные, однокурсники живут своей жизнью…

- А чем живешь ты? – спросила я.

- Я? – он немного подумал – я живу мечтами и надеждами.

Он рассказал, что много читает: «Путь воина» – бусидо (вот откуда необычный внешний вид), Ницше, Бегбедера и Маркса, Фрейда и Юнга, Кьеркегора и Пратчета… «Он просто чудовищно много читает», – подумала я с некоторой завистью. Он каждый день 2 часа (!) занимается спортом. Он пишет короткие рассказы. Он играет на клавишных инструментах и сочиняет музыку…

Создавалось впечатление, что я вижу того самого пресловутого «всесторонне развитого гармоничного человека»… И этот человек был одиноким – у него, по его собственным словам, не было Пути и Девушки.

Признаюсь, я была заинтригована и очарована. Пролетели 45 минут нашей встречи, и я спросила – хочет ли он продолжить нашу работу?

- Конечно, да, - ответил Антон.

Я озвучила основные условия контракта и мы договорилась на пять встреч, чтобы понять, настолько я смогу быть ему полезной. На этом мы попрощались.

На вторую встречу он пришел в той же одежде. Слава Богу, на улице всего минус 7, подумала я. Как и в первый раз, он, не снимая своего странного наряда – сверху кожа, изнутри мех, разулся и прошел в кабинет.

Антон был очень контактным, живым, охотно отвечал на все вопросы. Главной темой по-прежнему оставалось отсутствие интереса к учебе. Он рассказал, что в течение недели всего дважды был в университете, где у него просто возникает чувство глубокой тоски.

- Почему ты учишься там, где тебе не нравится? – спросила я. И тут возник Он.

- Потому что родитель так решил, – ответил Антон. В этот момент его лицо окаменело.

Он помолчал и добавил:

- У нас все решает родитель…

Признаюсь, мне показалось странным, что отца называют «родителем». Я спросила, почему Антон так его зовет.

- Это аллюзия на Тараса Бульбу – я тебя породил, я тебя и убью…

И дальше пошла сплошная тема войны. Антон использовал очень много агрессивных, боевых метафор. Всю сессию он проговорил о том, как много его желаний на корню были зарублены его собственным отцом. Имея военное образование, отец занялся бизнесом, но собственную семью выстроил по образу и подобию армейской казармы. Антон, сколько себя помнил, жил по правилам. Вставал и ложился тогда, когда говорил „родитель“. Ездил в пионерские лагеря, которые ненавидел, потому что так решал „родитель“. Учился в математической гимназии, хотя был гуманитарием – потому что „родитель“ так хотел.

Обо всем этом он рассказывал ровно, без эмоций, все с тем же застывшим, окаменевшим лицом.

- Ты злишься на своего отца? – осторожно спросила я.

- Нет, - ответил Антон. – И, помолчав, добавил: - Я его ненавижу.

Я растерялась. Для меня ненависть – это глухое, сильное переживание, социально не очень одобряемое и поэтому обычно представляемое в «уменьшенной» модальности типа злости и раздражения. Видимо, заметив то, что я замешкалась, Антон продолжил:

- Он всегда все делал так, как считал нужным. А теперь я не знаю, нужно ли мне то, что я желаю, потому что почти все я делаю под его давлением или при его участии.

- Но почему ты не пробуешь делать то, чего хочется тебе? – спросила я.

- Потому что у меня не хватает ресурсов. Я зависим от его денег, - снова спокойно сказал Антон.

- А пробовал? – не сдавалась я.

- Да, много раз, – ответил Антон и рассказал, как в подростковом возрасте бунтовал против отца. Однако все попытки свободомыслия – не говоря уже о свободе действий – жестоко карались. Так продолжалось до 16-летия Антона. В 13 он начал заниматься тайским боксом, а к 16-ти вымахал ростом выше родителя. И после этого – Антон вдруг замешкался и покраснел – отец не поднимал на него руку.

- Что с тобой? – спросила я. - Ты покраснел и как будто бы потух.

- Ничего… Просто неприятно вспоминать, - ответил Антон.

У меня возникло ощущение, что здесь что-то не так… Однако дальнейший рассказ Антона открыл ряд таких подробностей, что я решила – видимо, парню стыдно мне рассказывать такие вещи.

До 16 лет отец наказывал его физически. При малейшем неподчинении он заводил его в свой кабинет, приказывал спустить штаны и трусы до колен и наносил всегда три удара ремнем с пряжкой. После этого в течение нескольких дней Антон с трудом сидел. Однако, начав заниматься тайским боксом, Антон смог противостоять наказанию.

- Просто один раз я сказал ему, что не пойду в кабинет. Он тут же впал в ярость и потащил меня, я автоматически ответил… Завязалась драка. Он, наверное, убил бы меня, но к счастью вмешалась мама. И тогда отец сказал: воспитывай теперь его сама, и ушел, хлопнув дверью.

- А мама знала, что он тебя бил до этого?

- Нет. Отец всегда говорил – будь мужчиной. Виноват – неси наказание с достоинством.

Чем больше я слушала, тем меньше понимала.

- И что, мама ничего не замечала? Не догадывалась?

Антон задумался.

- Думаю, догадывалась… В детстве он несколько раз меня ударил при ней. И когда мне было лет 7-8, он ударил меня по лицу так, что потекла кровь из носа. И тогда у них был серьезный спор. У нас дома никто никогда не кричит, мы же «приличная семья» – Антон криво усмехнулся Но я слышал, как мама сказала, что забирает меня и уходит к родителям. После этого отец некоторое время держался – а потом стал водить меня в кабинет для «мужских разговоров».

- Но почему ты ничего не рассказывал маме?

- Потому что я ее очень люблю, - спокойно ответил Антон. Его лицо в этот момент изменилось, стало нежнее.

Время закончилось, Антон ушел, а я еще несколько раз возвращалась к его истории. Мои контрпереносные реакции были сильными - злость по отношению к отцу и недоумение – как мать могла этого не замечать?

Наша третья встреча состоялась через неделю. Антон начал с того, что у него появились идеи о важном направлении в своей жизни. Он рассказал, что когда-то, когда не поступил в первый раз, хотел поехать «бременским музыкантом» в Европу. Его друг собрал небольшой коллектив и на микроавтобусе они колесили по разным курортным местам Старого Света. Антону была нужна виза, однако отец запретил бабушкам и маме давать ему деньги и сказал – ты должен их заработать. Сам. Похоже, это было наказание за провал экзаменов, хотя поступать в ГИТИС было чистой авантюрой.

И родитель устроил Антона к своему другу барменом. Антон проработал месяц, в итоге получив на руки около 50 долларов… Чаевые он не собирал – думал, нет надобности, и на них купил себе гитару. Когда он пошел к отцу, тот сказал: „А что же ты думал? Это бизнес, мальчик. О зарплате надо договариваться заранее. И не дал ему 60 евро на визу.

Когда Антон об этом говорил, у него в глазах впервые блеснули слезы.

Я спросила – почему именно эта ситуация его задела больше, чем даже то, что отец его регулярно избивал?

- Потому что там он не мог сдержаться. А здесь мне была нужна его помощь. Он проманипулировал мной, и я не смог уехать с друзьями. Моя жизнь могла быть другой, но родитель преподал мне урок: ты – никто, ничего не можешь, даже договориться…

Антон неожиданно дня меня закрыл лицо руками… Его плечи вздрагивали, а у меня возникло щемящее желание сесть с ним рядом, обнять… Но я понимала, что включаюсь во все еще и материнской позицией – ведь мой сын почти такого же возраста… Я подождала, пока Антон не открыл лицо, и сказала о своем сочувствии. И о том, что, похоже, эта ситуация его глубоко ранила.

- Да, после этого у меня была депрессия.

- Ты ходил к врачу?

- Нет, я умею читать, - невесело отшутился Антон и опустил глаза. – Вряд ли мне бы помогли таблетки, но меня накрыло. Причем так, что я подумывал…

Он замолчал, и это была та самая тишина, которую можно резать ножом. Я ждала.

- Я подумывал о самоубийстве.

Он произнес эти слова и поднял глаза на меня.

- А родные не замечали этого?

- Родитель – нет. Было ощущение, что я для него не существую. А мама - мама видела и чувствовала. Она меня и «вытянула». Каждый вечер укладывала сестру спать и приходила ко мне. Говорила до полуночи, гладила по голове, рассказывала сказки и смешные истории… Ей тяжело пришлось – сестре было что-то около трех лет… Я месяца три-четыре приходил в себя…

- А как думаешь, что тебя так сильно ранило? – поинтересовалась я.

Антон помолчал. На лице мелькнула тень…

- Похоже, мысль о том, что я не нужен своему отцу. Не оправдал его ожиданий. И что он меня не считает человеком – так, мальчишка…

В этот момент я подумала о том, что даже самые жестокие, самые нездоровые, самые сумасшедшие родители почему-то вызывают в детях одно-единственное желание – чтобы их любили…

И – в тот же момент – куда-то ушла энергия из нашего диалога. Я не поняла – что же случилось? Я спросила Антона, чувствует ли он, что наше общение изменилось. Он ответил, что заметил это. Но мои расспросы о том, что произошло в этот момент, натыкались на глухую стену.

Сессия закончилась, и я осталась в задумчивости.

Четвертая встреча началась с того, что Антон опоздал на 10 минут. Запыхавшийся, он вошел и с порога стал рассказывать – он ходил на собеседование. Ребята создают boy-band – музыкальную группу из одних мужчин – и его, кажется, возьмут. Он весь светился, радовался, и было очень мило наблюдать за ним – таким радостным, двадцатилетним мальчишкой, а не за человеком за 70, каким он иногда казался.

А потом я, наконец, решила задать вопрос, который меня интересовал с самого начала: что Антон хочет сказать своей одеждой? Это было уместно, потому что перед этим я интересовалась, как его восприняли на собеседовании.

Антон задумался и снова улыбнулся.

- Мне раз сто задавали вопрос про мою одежду, но в такой вариации – ни разу.

- Я просто заметила, что ты все время ходишь в этой куртке? жилетке? даже не знаю, как назвать…

- Это типа хаори… Верхняя одежда самурая… Конечно, это просто кожа с меховой подкладкой – подруга сшила, она на дизайнера одежды учится.

- И тебе тепло в ней в минус двадцать? – не удержалась я от любопытства.

- Да, там же мех. Норка.

Я удивилась. Понимая, что отец контролирует финансовые потоки и во многом из принципа отказывает сыну, я не поняла, как он дал деньги на такое дорогостоящее и странно выглядящее удовольствие.

Антон, будто прочитав мои мысли, ответил:

- Мех дала мама. После рождения сестры она поправилась, а родитель подарил ей в эту честь новую норковую шубу. Вот она и отдала мне старую, узнав, что я мечтаю пошить себе хаори. Мама у меня просто фантастическая, - добавил он, и глаза его засияли…

И тут я поняла. «Мать – образ мира, отец – способ действия…» Проблемы выбора, поиска Пути – это проблемы, связанные с отцом, человеком, который все и за всех решает, который не давал сыну возможности расти – и теперь вынужден наблюдать за ним без возможности что-то изменить. Все, что ему остается – контролировать финансовые потоки.

А Девушки у Антона нет, потому что есть фантастическая мама. Любимая, идеализированная, чувствительная, при этом много лет не замечавшая, что муж издевается над сыном.

Испытав секундную радость от того, что я концептуализировала проблему, я внимательно посмотрела на Антона. И решила повременить со своими интерпретациями – лучше послушать, куда двинется он.

Антон еще несколько минут говорил об одежде. О том, что понимает, как его воспринимают люди. Что многие на него косятся – особенно в метро, поэтому он максимально старается ходить пешком. И что носит эту одежду уже два года – с тех пор, как вышел из депрессии и подруга пошила ему хаори.

- Как ты думаешь, может, то, что ты носишь мех, подаренный матерью, так близко к твоему телу, имеет для тебя какое-то специальное значение?

Антон рассмеялся.

- Сейчас Вы будете мне рассказывать об Эдиповом комплексе – сказал он, улыбаясь. Видимо, у меня на лице промелькнула тень растерянности, потому что он веселился.

- Ну что, правда?

Я не стала отпираться.

- Да, у меня есть предположение, что сложности с поиском Девушки связаны с тем, что ты не хочешь предавать маму. Она столько для тебя сделала, и ты правда ее очень любишь…

Антон пристально, как бы что-то взвешивая, посмотрел мне в глаза.

- Да, я люблю маму. Но это ни при чем к тому, что у меня нет девушки.

Он сказал это как-то очень отстраненно и серьезно.

- Тогда что «при чем»? Как ты сам себе это объясняешь?

В этот момент зазвенел будильник – наше время закончилось. Антон как будто с радостью воспринял конец сессии, быстро вскочил, обулся и, попрощавшись, ушел.

Наша следующая сессия была последней из тех пяти, на которые мы договаривались.

Антон пришел вовремя и какой-то грустный. Я напомнила, что это наша последняя запланированная встреча и что в конце мы решим – продолжать или остановиться.

Антон сказал, что его взяли в группу. Что теперь он меньше спит, потому что ему важно успевать делать все то, что он любит – спорт, тренировки по тайскому боксу, книги… Что он входит в ритм, потому что репетиции три раза в неделю. Что слова его песни понравились лидеру…

Он говорил, говорил, говорил. Слова были как завеса. Я не чувствовала связи с Антоном, но мои попытки остановить его и поговорить о том, что было прошлый раз, о его запросе, его истории натыкались на вежливое «да, но сейчас мне хочется поделиться с вами»…

Наконец, заметив, что до конца остается меньше 10-ти минут, я сказала:

- Антон, то, что вы рассказываете, очень интересно, но у меня создается впечатление, что вы от чего-то убегаете. Темы, которые мы затронули с вами – отношения с отцом, матерью, девушками – сегодня никак не звучат. Я задам вам один вопрос – о чем Вы сегодня больше всего не хотите говорить?

Я даже не заметила, что перешла на "вы" – похоже, возникшая между нами дистанция на автомате переключила меня в другую модальность.

Антон умолк. На его лице отражалась борьба. Было видно, что он делает усилие над собой. Мне казалось, что еще мгновение – и дверца откроется, и он снова впустит меня…

Но нет. Как скрежет подъемного моста, раздалось вежливое «Все хорошо», еще несколько ничего не значащих фраз – и сессия закончилась. И, будто упреждая вопросы с моей стороны, Антон торопливо произнес:

- Спасибо, Наталья, вы мне очень помогли. Я вам еще позвоню, если вы позволите.

И он исчез. Я еще некоторое время вспоминала о нем. Было ощущение, что я пропустила что-то важное. Не заметила, не обратила внимания… Мне было жаль, что, по моему ощущению, мы никуда не продвинулись… И я начала писать историю нашей краткосрочной и не очень впечатляющей терапии – похоже, чтобы завершить отношения.

А, написав большую часть, я вдруг задумалась о том, что Антон с таким трудом попал ко мне и так стремительно ушел, что это само по себе кажется симптомом. От кого он хотел уйти? От чего он убежал? Я не знала ответы на эти вопросы, и вряд ли у меня был шанс их узнать…

Наступило лето, я была свободна от университета, клиенты ушли на каникулы. Я собиралась уезжать на летнюю психологическую школу и собирала чемодан, когда вдруг раздался звонок. Звонил Антонпросил о встрече.

Вихрем мелькнула мысль «неудобно», о правилах и о нашем «неправильном» завершении. Я лишь сказала, что завтра утром уезжаю и единственная возможность встретиться сегодня.

Я собрала вещи и ждала встречи. Тревога и любопытство переполняли меня.

И наконец время настало он пришел. Все такой же – только одет в обычную черную майку, в обычные джинсы и кроссовки. Бритые волосы на лбу отрасли, он зачесал их в хвост. Он разулся и сел.

Я молча смотрела на него. А он – на меня.

Прошло несколько секунд, которые мне показались вечностью, и он сказал:

- Я пришел попрощаться. Я сделал карту поляка и скоро уезжаю учиться в Польшу.

Я не знала, что ответить. И по автоматической привычке, конечно же, задала вопрос:

- Что Вы хотите мне сегодня рассказать?

Антон опустил глаза. Когда он смотрел в пол, его лицо менялось – как будто с того места, где я сижу, из лица мужчины оно становилось лицом потерянного мальчика, который не знает, что ему делать. Я ждала.

- Я хочу рассказать вам… Спросить у вас… В общем… Я не знаю, как к этому подступиться…

Антон снова замолчал. Я его не торопила.

Потом он, словно набравшись решимости, сказал:

- Мне нужно рассказать вам все.

И он начал.

- Помните, вы спрашивали у меня про депрессию? И почему меня так заштырило?

- Да, я помню.

- Это было не из-за денег. Все было намного хуже.

- Вы говорили, что думали о самоубийстве…

- Да…

Пауза, емкая и глубокая, повисла, как туман.

- Я слушаю. Попробуй рассказать мне все, что считаешь нужным…

- Мне сложно про это говорить…Помните, я рассказывал, что отец перестал меня бить? Это произошло не потому, что я вырос…

Он снова замолчал.

- Это произошло, когда он попытался меня в очередной раз избить. А я сказал, что знаю его маленькую тайну… Что он… Он постоянно посещает порно-сайты…

Он еще немного помолчал, и, прямо глядя мне в глаза, твердо сказал:

- Порно-сайты для геев.

Я опешила. Коллега, который звонил мне, был обеспокоен беспокойством отца о сексуальной ориентации сына… Неожиданный разворот истории.

- А еще с возрастом я стал понимать, что когда он бьет меня, то чувствует возбуждение. Он начинал тяжело дышать, и, заставляя меня обнажить… спину…

- Попу, - механически поправила я.

- Да, именно! – вдруг отчаянно крикнул он. – Именно попу! Он несколько минут примерялся, всхрипывал… В детстве это было страшно… Я ждал этих трех ударов – и всегда думал, что виноват, что плохой, что получаю за дело… Но когда я все понял – это стало еще и противно. И когда я сказал: „Нет!“ – и рассказал, что я знаю его тайну, он озверел… Он готов был меня убить… И тут мама – хорошо, что она оказалась дома...

- Как ты с этим справлялся?

- Плохо… Я не мог уснуть, мне снились кошмары… А потом ... потом стало еще хуже. Мой сосед – мы с ним в одной школе учились, он на год младше – однажды сказал мне, что мой отец… Не могу произнести...

И тут он заплакал… Я вначале растерялась. Но уже через мгновение, проигнорировав все правила и отмахнувшись от призрака профессиональной совести, села рядом и взяла его за руку.

- Я тут, я тебя слушаю – все, что я могла в этот момент сказать. И снова не заметила, как перешла на более близкое "ты".

- Мой сосед – голубой… И он сказал, что у него это было… было с моим отцом… это было, когда отец отправил меня работать к другу и не отпускал из дома за границу…

Мое сердце переворачивалось. Вся картинка, которую я строила до этого времени, оказалась совсем не такой, как я думала.

Вытирая слезы, Антон повернул ко мне голову и сказал:

- Я не мог выбрать Путь. Потому что боялся за маму, за сестру. Потому что мне было стыдно.

Опять помолчав, он сказал тихо:

- И я боялся встречаться с девушками. Я думал – вдруг я такой, как мой отец?

Признаюсь, я была растеряна… Все обрушилось на меня, как лавина. Все мои предположения были «в молоко»: и конкуренция с папой за маму, и выбор тайского бокса как подобия военному выбору отца... Я вдруг почувствовала, как сильно Антон был травмирован... И он был готов довериться мне. Его рука была в моей руке.

У нас оставалась только одна, вот эта встреча. Только «здесь-и-сейчас». И она уже длилась не час, а больше.

Были проговорены обиды и боль. Были обозначены ненависть – и сильное желание, чтобы отец замечал его. Были и стыд за такого отца – и сочувствие к нему.

И были девушки – которые интересовали Антона, которые ему нравились, возбуждали, будили воображение. Из нашего разговора стало понятно, что у Антона все в порядке – и с ядерной половой, и с полоролевой идентичностью, и с выбором сексуального объекта… И наконец были произнесены слова – я не такой, как мой отец… Я – гетеросексуал…

И все же оставалась боль и обида. И недоумение – как же поступить? Рассказать матери правду об отце – «убить» отца в ее глазах… Не говорить – обрекать Антона на то, что он переживает в одиночестве уже несколько лет… Непростой выбор, сдобренный ненавистью, печалью, переживанием вины.

Я спросила – какие истории приходят ему в голову, когда он пытается найти выход? Антон, невесело улыбнувшись, неожиданно ответил:

- История про Эдипа… Я, когда искал себе психолога, читал Фрейда и его идеи об эдипальной стадии развития. Все думал – может, это у меня от конкуренции за мать?

- А что в истории Эдипа похоже на твою?

Антон задумался…

- Отца Эдипа все считали царем, а он на самом деле был плохо воспитанным и наглым стариком, которого нужно было проучить.

- И?

- И Эдип его проучил.

- А ты помнишь, что было дальше?

- Да, невеселая история. Эдип заботился о своей матери, женился на ней…

- А дальше?

- Узнав правду, мать покончила жизнь самоубийством, а Эдип себя ослепил…

- Какие переживания у тебя вызывает эта история?

- Гнев… Отвращение…

- И тогда – что ты думаешь о том, чтобы «проучить отца»?

- Не знаю. Правда, не знаю, что делать.

Я тоже не знала. Что-то из рассказа Антона явно было правдой. Что-то, возможно, он воспринимал в искаженном свете. Да, его отец – бисексуал. И он знает об этом. Похоже, его отец – психопат… Но сложно судить – возбуждался он, когда бил Антона, или злился. Сложно понять, как мать этого не видела. Идеализация матери и обесценивание отца, представление его исчадием ада не принесут мира и покоя в душу Антона.

Я была растеряна. И опять спросила:

- Ты готов стать Эдипом? Ты готов разрушить свою жизнь, жизнь матери и отца?

- Я не знаю. Я не Эдип.

- А кто ты?

- Я? Я… - Антон задумался и после продолжительной паузы сказал: Я – самурай!“.

Это был самый странный ответ и самая необычная идентичность, которую я встречала.

- А как бы поступил самурай, которого жестоко воспитывал отец, узнай он все то, что узнал ты?

Похоже, мой вопрос застал Антона врасплох… Он помолчал и потом глухо ответил:

- Самурай уважает отца, что бы тот ни делал. И самурай бы следовал кодексу чести.

И вдруг, сжав голову, он застонал:

- А я так больше не могу…

Я все еще сидела рядом, но уже не держала его за руку. Я понимала, что Антон травмирован, что он весь из кусков, что его шить и шить, и непонятно, с чего начать, но у меня нет ни времени, ни волшебной иголки. Папа – гей? педофил? психопат? социопат? Мама – жертва? соучастник? От того, что я ему сейчас буду описывать картинку его жизни, анализировать отношения с матерью и отцом, толку мало. Это долгая, кропотливая работа. Я понимала, что время неумолимо подходит к финишу…

- Антон, - вопросительно произнесла я.

- Да?

- Ты готов поучаствовать в одном действии?

- Да…

- Тогда закрой глаза… Я предложу тебе стать режиссером и оператором кинофильма… Этот фильм – про тебя. Мы попробуем посмотреть его на ускоренной перемотке а потом решим, что делать… Я попрошу тебя представить твоих родителей молодыми… Представь – вот они встретились, познакомились… И полюбили друг друга… И в результате этой любви на свет появился ты … Представь, как родители смотрят на тебя, маленького ребенка – с гордостью и любовью… А теперь представь – они стоят напротив тебя… В твоем фильме каждая минута – несколько лет… Ты подрос… Вот тебе три года… Родители по-прежнему смотрят на тебя … Вот тебе шесть… Они замечают, как ты быстро растешь, и продолжают смотреть на тебя с любовью. Вот тебе 9… 12… 15… 18… И вот ты стоишь перед ними такой, как ты есть сейчас. А они по-прежнему смотрят на тебя с любовью… Сделай шаг к отцу, посмотри на него, и скажи, как ты обижен и злишься…

В этот момент лицо Антона исказилось, как от сильной боли. Желваки заходили, он стал чаше дышать… Я подождала некоторое время и мягко произнесла:

- А теперь скажи ему: „Все равно ты остаешься моим отцом. И поблагодари его за это.

Было видно, как нелегко приходится Антону. Я снова выждала и сказала:

- А теперь подойди к маме… Скажи ей все, что считаешь нужным… А теперь скажи: „Ты все равно остаешься моей матерью… И поблагодари ее за это.

Когда лицо Антона стало спокойным, я попросила:

- А теперь отойди от них на шаг… Еще на шаг… Еще на шаг… Смотри на своих родителей – они дали тебе жизнь… Они тебя вырастили… Они сделали много разного – и плохого, и хорошего… Но они сделали свой выбор быть вместе… А ты всего лишь их сын. Скажи им одну фразу: «Я уже взрослый» - и посмотри на них… Скажи им: «Спасибо за все» - и посмотри на них. Скажи им: «Будьте ко мне доброжелательны, когда я уйду от Вас. Смотрите на меня с любовью. Я Ваш сын»…

А теперь повернись… У тебя впереди – твоя жизнь… Твой Путь… Твоя Девушка… И ты можешь следовать по этому пути – а можешь все время оглядываться, но тогда ты пропустишь что-нибудь важное… Прислушайся к себе… Готов ли ты идти по своему пути? И, когда ты получишь ответ, открой глаза…

Через минуту, которая показалась мне вечностью, Антон открыл глаза. И тут же с тревогой спросил:

- Вы меня загипнотизировали?

- Ну что ты, -успокоила я Антона. – Я понятия не имею, как это делается.

Я пересела с дивана на свое кресло и внимательно посмотрела на Антона.

- Как ты? – спросила я.

Антон улыбнулся.

- Удивительно спокойно, - ответил он. Пока я представлял себя маленьким, я вдруг вспомнил, что папа меня везде водил…

Я заметила, что он впервые назвал его папа, а не родитель.

- Он возил меня на санках в садик. И покупал конфеты, за которые его ругала мама. И каждое лето мы ездили на море… И он меня учил плавать…

Антон задумался.

- Я как будто все это забыл ... а теперь вспомнил.

- Да, это правда. В твоих отношениях с отцом было разное – и хорошо, если ты об этом будешь помнить.

- Я хочу поделиться – я никогда не видел своих родителей вместе. Точнее, видел, но я впервые подумал о том, что они… Ну, что они муж и жена… В последнее время я вообще забыл об этом.

- Похоже, что в последнее время ты узнал слишком много того, что не должен был знать. Хорошо, когда двери родительской спальни надежно закрыты и охраняют свои тайны.

- Но я-то знаю, - сказал Антон, и его лицо опять стало жестким.

- Да, согласилась я. Знаешь. Но можешь махать этим знанием как флагом, можешь положить его в дальний сундук памяти, а можешь помнить и хорошее, и разное…

Время давно закончилось, а мы еще говорили. Потом закончилось даже то время, которое закончилось после того, как все закончилось…

И я, наконец, сказала:

- Нам пора остановиться…

Антон улыбнулся.

- Да, правда. Я и так вас задержал.

- Когда ты уезжаешь?

- В начале августа. Надо снять квартиру, решить море вопросов… А можно вам иногда звонить по Скайпу?

- Если нужно – да. Хотя я не очень люблю такую работу. Тогда встречный вопрос – я могу использовать твою историю?

- Как?

- На лекциях в качестве примера. И как описание случая – я уже написала кусок…

Антон подумал.

- Я очень узнаваемый. Но в принципе я не против. Только пришлите мне почитать – я пришлю вам свой e-mail…

- Пришлешь куда?

- В Фейсбук, Вконтакте – вы же есть везде... Я вас сначала нашел в интернете, а потом попросил, чтобы родители нашли знакомых, чтобы к вам обратились…

- А почему не обратился сам?

- Потому что я звонил сам, а вы мне отказали.

«Боже, одни тайны и интриги», – подумала я. Но это было уже не важно.

И он обулся. И сделал шаг. А потом повернулся и спросил:

- Можно я вас обниму?

Я кивнула. И он обнял меня – маленький ребенок, мужчина, сын… И тихо прошептал:

- Спасибо…

Через месяц я дописала текст. А осенью он прислал мне свой почтовый адрес. Я отправила ему письмо, он долго не отвечал. Пришедшее наконец было длинным – про то, что он думал, как мучительны были его размышления, про свои тревоги и страхи, и как вдруг произошло чудо и ему стало легко. Его письмо размером превосходило мой текст. Но оно было каким-то хорошим – от него веяло надеждой.

В конце он писал, что примирился с тем, что было. И что редко думает об отце. Что скоро у него сессия и первые каникулы. Что он был дома всего один раз – и все было как-то очень спокойно.

И, самое главное, чем он хотел поделиться - у него есть девушка. Она из Украины, как и он, учится в Польше. И у него с ней все хорошо.

Я прочитала письмо несколько раз. Признаюсь – в некоторых местах у меня увлажнялись глаза. Но чувство радости и облегчения меня не покидало.

В этой истории поставлена точка. Антон мне не звонит. В моей памяти он останется мужественным самураем, внутри которого прячется маленький ребенок. Я желаю ему счастья – и принятия всего, что еще подготовила для него жизнь.

Наши родители – это наши родители. Иногда их очень сложно принимать. Но без этого у нас нет шанса освободиться, чтобы идти дальше, по своему Пути, зная, что где-то далеко остались они – несовершенные, но все же наши единственные родители. Других нет и не будет...

Что прячется в семейном шкафу, или нежеланное наследство

Эта история произошла давно, когда я только начинала работать как семейный терапевт. Я проводила выездной семинар, посвященный семейным мифам и семейной истории. В самом начале занятия участники группы познакомились друг с другом, я рассказала, что мы будем делать. Одна из участниц – назовем ее Светлана – подняла руку. Она сказала, что у нее необычная просьба. Она знает, что семинар обучающий, а не терапевтический, но у нее есть проблема, которая, как ей кажется, как-то связана с семейной историей. Поэтому Светлана попросила разрешения побыть клиентом, объясняя, что вряд ли у нее будет еще такая возможность. Группа не возражала и мы со Светланой вышли в центр круга.

Проблема была достаточно банальной. Светлане 35, она начальник отдела в крупной фирме, хорошо зарабатывает, много подруг и друзей. Но – не замужем. Мужчины появляются и либо сами исчезают после нескольких свиданий, либо Светлана отказывается встречаться с ними. Кроме того, есть еще одна непонятная ей вещь – каждый год в конце июня со Светланой происходят какие-то «катастрофы». Началось это все на пятом курсе института, когда она проспала государственный экзамен. Хорошо, что подруги примчались за ней на такси, иначе пришлось бы отложить получение диплома на год. Через год в конце июня она сломала руку; еще через год отравилась; потом заболела такой ангиной, что попала в больницу; затем впала в депрессию; после чуть не попала под автобус, и так каждый год.

Рассказав, Светлана выжидательно посмотрела на меня и спросила: «Что мне делать?» Я, признаться, была растеряна. Светлана мне показалась очень активной, энергичной и несколько подавляющей. За пять минут она все рассказала, четко сформулировала проблему, потребовала у меня «рецепта» – и все это при незнакомой группе. Я сказала Светлане о своих впечатлениях, о том, что она мне кажется человеком, который очень торопится. Светлана задумалась и тут же ответила: «Да, я такая». Я предложила немного «притормозить» и поговорить о том, с чего мы начали - о семейной истории.

В ходе нашей работы вырисовалась картина генеалогического древа семьи Светланы. Она старшая дочь в благополучной семье, родители – медицинские работники, есть еще младший брат, тоже врач. У брата все в порядке, он счастливо женат и имеет детей. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Мы начали опускаться ниже, к корням семейного дерева. Попутно я расспрашивала Светлану о детстве, об отношениях с родственниками.

Оказалось, что ее растили не родители, а дедушка. Мать на первом курсе вышла замуж за однокурсника, через год появилась Светлана. Мать собиралась оставить учебу. Однако дедушка настоял на том, чтобы его дочь получила образование, и забрал ребенка к себе.

Дедушка оказался очень интересным персонажем. Когда Светлана рассказывала о нем, у нее менялось выражение лица: из жесткого и уверенного оно становилось мягким и нежным. Дедушка работал начальником финансового управления, был крупным чиновником, у него был персональный водитель и огромная квартира. Он нанял няню, которая помогала ему по будням, а все выходные проводил с малышкой.

Когда я спросила, кто выбрал ей имя, Светлана замялась. Оказалось, что молодые родители назвали девочку Аленой, но когда решался вопрос о том, кто будет растить девочку, дедушка настоял, чтобы ребенку изменили свидетельство о рождении. Светланой звали его покойную жену. Он настолько сильно ее любил, что после ее смерти больше не женился. Бабушка Светланы вышла замуж за дедушку, когда ей было 16, а ему 28. Он был в то время комсомольским лидером, случайно увидел ее на мероприятии – и больше не отпустил. Бабушка из-за замужества заканчивала не обычную, а вечернюю школу. Родилась мать Светланы, бабушка поступила в институт. На пятом курсе, незадолго до получения диплома, она попала в аварию и погибла.

Когда Светлана рассказывает об этом, я ощущаю, что мы находимся в точке «горячо». Но задаю еще несколько вопросов. Выясняется, что родители так и не забирали дочь у дедушки. Они окончили институт, уехали по распределению, там родился брат Светланы. В родительской семье она ощущает себя чужой. Я не могу понять – как родные родители могли спокойно отдать своего ребенка? Оказывается, все очень просто – после смерти жены дедушка не находил сил ухаживать за семилетней дочерью и отдал ее своей бездетной сестре, которая фактически вырастила мать Светланы. Становится понятным, что на счету «семейной бухгалтерии» числился долг и дедушка отдавал его, воспитывая внучку.

Когда она заканчивала пятый курс, у дедушки случился сердечный приступ. Он умер за несколько дней до получения Светланой диплома. Рассказывая об этом, она плачет. А для меня наконец становится ясной картина ее жизни.

Смерть жены потрясла дедушку. Какое-то время он находится в кризисе и даже отдает собственную дочь сестре, потому что не имеет сил взаимодействовать с ней. Но время затянуло раны – и он получает «второй шанс» в жизни. Дав внучке имя покойной жены, дедушка обрек ее на проживание не собственной, а чужой жизни. Сравнения с бабушкой, которую он боготворил, выбор для внучки того же института, в котором училась жена – одного этого достаточно, чтобы увидеть повторения в жизни Светланы и ее бабушки. И когда внучка заканчивает пятый курс, дедушка умирает. Символически он отзеркаливает ситуацию – тогда его оставила учившаяся на пятом курсе жена, сейчас он оставляет учившуюся на пятом курсе внучку. В семейной психотерапии при повторении дат событий, таких, как смерть, болезнь, мы говорим о «синдроме годовщины».

Для Светланы конец июня – это двойная годовщина. Она проспала экзамен, потому что символическая жизнь в виде бабушки закончилась. Дедушка и бабушка умерли, а Светлана продолжила жить. Однако каждый год она доказывает лояльность своей семье, заболевая, попадая в сложные ситуации – символически умирая с бабушкой и дедушкой.

Когда мы проговорили это со Светланой, она опять начала плакать. Я предложила группе помочь Светлане. Светлана выбрала участников на роль матери, отца, бабушки, дедушки, брата и себя, расставила их в помещении. Я организовала и поддержала диалог Светланы с каждым «членом семьи». Когда она сказала: «Дедушка, я тебя люблю, но я не твоя жена. Я – другая!», вся группа заплакала, а у меня по коже пробежали мурашки. Светлана простилась с бабушкой и сказала ей: «Я – это я, ты – это ты». Она разговаривала с мамой и папой и рассказывала им о своей злости и обидах на них… Было ощущение, что вся семья присутствует здесь. Это был очень тяжелый, энергоемкий процесс, но когда он закончился, Светлана выглядела спокойной и умиротворенной.

Когда я попала в этот город через семь лет, я встретила Светлану. Она вышла замуж, родила сына, счастлива. И – по секрету – сказала, что все домашние называют ее Аленой. Публичное имя она решила не менять, но для своих она та, кто есть на самом деле. А самое главное – в конце июня с ней не происходит ни-че-го! Она ездит на кладбище, кладет цветы на могилу дедушки и бабушки и так отдает свои долги.

С этой истории начался мой интерес к семейным повторениям, к семейным сценариям, к переносу старых незавершенных событий, неотданных долгов в жизнь новых поколений. И оказалось, что у каждого из моих клиентов есть собственный сундук с наследством или шкаф со скелетом. К сожалению, мы живем с этими сундуками и шкафами, одновременно зная и не зная об их содержимом. Как следствие – делаем неосознаваемые действия, совершаем странные поступки. И только задумавшись об истории своей семьи, своего рода, мы можем найти часть ответов на незаданные вопросы.

Иногда истории бывают настолько потрясающими, что начинаешь понимать, почему их так тщательно хранили в тайне.

Клиент Юрий, 41 года. Пришел по рекомендации друга. Жизнь как-то не клеится. Юрий работает, живет в собственной однокомнатной квартире. Энергии мало, периодически возникает ощущение пустоты и бессмысленности жизни, депрессия. Не очень получается построить отношения с женщинами – он их боится. Начинаем говорить о женщинах – за страхом кроется злость, отвращение, возбуждение… Как-то уж слишком много намешано. Решаем поговорить об истории жизни Юрия. Он вырос с тетей, сестрой бабушки. Бабушка умерла, когда ему не было и года. Умер его отец, мать, дед… Но Юрий ничего не знает о жизни своих родных – тетя переехала в Беларусь из Украины. Юрий приходит ко мне еженедельно, но терапия движется медленно… В какой-то момент я снова возвращаюсь к семейной истории и мы исследуем фантазии Юрия о его рождении. Он говорит, что ему кажется, что с его рождением связана какая-то постыдная, невыносимая тайна. При этом ему не известны никакие конкретные факты.

Однако Юрий сам начинает чувствовать интерес и, как гончая, берет след. Он едет в деревню, где живет тетя, и начинает расспрашивать ее о своей семье. До этого они никогда не обсуждали семейных вопросов – лишь факты смерти всех родственников. Оказалось, что на Украине у тети живут братья и сестры, есть многочисленная родня. Но когда Юрий расспрашивает о себе, своих родителях и своем рождении, тетя лишь плачет и не хочет ничего говорить.

Юрий возвращается домой, но через неделю после очередного прихода ко мне снова едет к тете. И под напором та рассказывает леденящую кровь историю.

Отец Юрия женился на его матери и привез ее после первого года службы в армии. Она поселилась с его родителями – свекровью и свекром. Его отец должен был служить три года. Когда он узнал, что у него родился сын, он уже 13 месяцев не был дома. Он пошел к командиру части, и тот вошел в ситуацию и отпустил солдата, чтобы тот не наделал глупостей.

Приехав домой, он первым делом начал выяснять отношения с молодой женой. Та ничего не говорила. Он избил молодую жену до полусмерти и пошел по деревне. Зашел к однокласснику, поговорил, но тот намекнул на такое, что побежал обратно. Но, когда он вошел в избу, было уже поздно. Надрывно плакал ребенок, а на столе лежала записка – «Это твой отец». Не в силах выносить напряжение, стыд, его жена покончила жизнь самоубийством. Прочитав записку, отец Юрия взял топор, пошел на работу к своему отцу и зарубил его на глазах у односельчан, а после этого вернулся домой и повесился рядом с женой.

Бабушка Юрия была в отчаянии. Она понимала, что в деревне все обо всех все знают, и что ей больше невыносимо здесь оставаться. Она продала дом, хозяйство и переехала в Беларусь. Вместе с ней уехала незамужняя сестра. Переехав на новое место, бабушка начала болеть. Сказался стресс – за один день она потеряла всю семью, а перед этим жила в доме, где на ее глазах муж приставал к невестке, а она ничего не предприняла… После инсульта последовал еще один. Перед смертью она попросила сестру – не отдавай ребенка в детский дом, он ни в чем не виноват. Сестра хранила тайну 41 год…

Узнав об этом, Юрий испытал и ужас, и боль, и, как ни странно, облегчение. Мы долго работали с его стыдом, чувством вины… Я помню, как иногда меня захлестывало отчаяние. Он много говорил о своих родственниках, о том, что произошло… Однажды он в порыве злости на мать и в сердцах сказал: «Лучше бы она сделала аборт!». Понимая, что в семье было и так слишком много аутоагрессии – агрессии, направленной на себя, я поняла, что основной задачей является проживание и выражение чувств ко всем членам семьи – в том числе и злости, ненависти, ярости. Было много тяжелой работы, но Юрий регулярно возвращался к идее аборта. Так он пытался взять на себя ответственность за всю семью, за все грехи и поступки своих близких… Ничего не помогало, он погружался в депрессию. «Я не должен жить, меня нужно было уничтожить еще в утробе матери», – это стало лейтмотивом всей его жизни. Хотя и до этого он жил на очень низком уровне энергии. Наконец, я предприняла крайние меры – сказала, что у него есть выбор, жить или уйти. Но предварительно предложила ответить на вопросы "теста".

"Тест" предлагал три ситуации. Ситуация один: отец и мать больны, у них трое детей: первый – слепой, второй – глухой, у третьего туберкулез, четвертый ребенок умер. Ситуация два: тринадцатилетнюю негритянскую девушку изнасиловал белый мужчина. Ситуация три: незамужняя девушка-подросток беременна, она не замужем, а ее жених не является отцом ребенка и очень переживает. В каждой из ситуаций женщина обнаруживает, что она беременна. Я спросила Юрия, кому бы он посоветовал сделать аборт.

Юрий долго думал. В итоге он сказал, что ни в одной из ситуаций он бы не советовал будущей матери оставлять ребенка. «Прекрасно, – сказала я Сейчас ты убил Людвига Бетховена, негритянскую певицу Этель Уотерс и … Иисуса Христа».

Повисла пауза. А потом вдруг что-то произошло, и мы стали говорить о месте и предназначении каждого из нас, об ошибках и их искуплении, о любви и прощении. Это была очень тяжелая сессия, но произошел прорыв. После этого мы еще работали, и Юрий смог простить всех – деда, отца, мать, бабушку, и поблагодарить за то, что он есть.

Сейчас Юрий по-прежнему не женат, но появилась энергия, уверенность, силы и оптимизм. У него новая работа, а еще – в его жизни есть женщина, и он помогает ей воспитывать сына. Когда я попросила разрешения опубликовать его историю, он долго думал, но потом дал согласие, сказав – пусть люди знают, что самая ужасная правда лучше незнания.

Иногда семейные тайны связаны с неприятными, стыдными действиями кого-то из членов семьи. Иногда – с допущенной по отношению к кому-то несправедливостью. Иногда – со смертями, внебрачными детьми... Они всегда предназначены для защиты семьи, но в итоге ее разрушают. Люди болеют, страдают, испытывают муки из-за того, что в их семейной истории был эпизод, за который они неосознанно расплачиваются. И поэтому так важно восстановить хронологию жизни своей семьи, найти повторяющиеся события, раскрыть тайны и секреты, попросить прощения за причиненную вашими предками боль и допущенную по отношению к кому-то несправедливость. А еще – посмотреть, что из семейного наследства вы хотите взять с собой в завтрашний день, а что, оплакав похоронить – или просто положить в семейный сундук с пониманием, принятием и смирением.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 204




Convert this page - http://7iskusstv.com/2014/Nomer6/Olifirovich1.php - to PDF file

Комментарии:

Беленькая Инна
- at 2014-06-17 06:07:09 EDT
Виктор Каган
- at 2014-06-16 19:54:07 EDT
Беленькая Инна

Не посягаю на Ваше право фокусироваться на любой грани текста, но жаль, ....
_______________________________________________________________________________

Меня удивляет только, почему автор не стала "фокусироваться" на этой грани текста. Ничего себе "грань", к тому же еще "любая". Не эта ли самая "грань" составляет ядро внутреннего конфликта, исковеркавшего жизнь парня? И то, что эта "грань проходит мимо внимания автора, смазывает и перечеркивает всю "тонкую блестящую психологическую работу".
И кому же, как не вам, это знать, вам и карты в руки, если уж переводить разговор в эту плоскость. Жаль только, что я не знаток всех этих игр,да и вашему таланту плетения словес не могу соответствовать. Ничего не ответить по существу, сводить какие-то счеты - "выбор сделан", пример с картежной игрой - это надо уметь! А к многочисленным регалиям автора я бы добавила еще дар художника. Все остальное не вызывает доверия. Тем более, что
она сама показывает, как примеривание разных стандартных схем к пациенту проходит впустую. Не укладывается он почему-то в них. И вопрос, в чем "фокус" , так и остается нераскрытым.

Инна Ослон
- at 2014-06-17 04:17:12 EDT
Это потрясающе интересно, при этом я не чувствую здесь ничего выдуманного, нереального. Все рассказанное - случается в жизни с разными людьми и в разных комбинациях. И самое интересное - как на третьего пациента, Юрия, могло давить то, о чем он не знал. Но если подумать - именно это и давило - через тетю. Надеюсь, Наталья Олифирович еще не раз появится на страницах журнала.
Виктор Каган
- at 2014-06-16 23:28:31 EDT
Беленькая Инна
- at 2014-06-16 22:11:52 EDT
Карты сданы, расклад ясен, смысла помогать Вам превращать преферанс в "Акулину" не вижу, можно не продолжать.

Беленькая Инна
- at 2014-06-16 22:11:52 EDT
Не посягаю на Ваше право фокусироваться на любой грани текста, но жаль, что мимо Вашего внимания прошли и переживания парня во всей их сложности и тонкая блестящая психотерапевтическая работа Автора.
______________________________________________________________________________________-

Опять что-то невероятное, но уже с вашей стороны. Вы меня удивили,- всего-то достойна сожаления, а могли бы "припечатать" как следует. Что касается ваших замечаний. Вот как раз "переживания парня во всей их сложности" и не раскрыты. Но считаю излишним об этом говорить, если рядом с этой статьей помещена статья об Игоре Коне. А на эту беззубую аргументацию, что " в психотерапевтической работе частенько встречаешься с тем, что кажется невероятным обыденному или психиатрическому сознанию..." , даже отвечать не хочется. Вопрос был поставлен конкретно: почему для половозрелого вьюноши оставались терпимыми методичные по три раза побои пряжкой от ремня пониже спины.
"Тонкая блестящая психотерапевтическая работа", на мой взгляд, оставляет больше впечатление мастерски написанного художественного рассказа. Здесь автор на высоте как писатель. А в самом тексте по мере проведения "сессий" с Антоном не раз мелькает то, что применяемые психологические модели уходят "в молоко", по ее же словам. Это и есть несостоятельность стандартных схем.
Вы пишете: "Боюсь, что Вы не совсем верно оцениваете отца с его влечениями". Как раз его порочные влечения не нуждаются в квалификации. А садо-мазохизм я употребила в отношении самого этого действа с участием сына.
И насчет профессионализма. Какие могут быть сомнения - одно только перечисление ее званий и членства в международных организациях не может не впечатлить. И несмотря на это, мой вопрос так и повис в воздухе.

Виктор Каган
- at 2014-06-16 19:54:07 EDT
Беленькая Инна
- at 2014-06-16 18:26:56 EDT
Невероятно! Потом выясняется, что садист-отец испытывал половое удовлетворение, избивая половозрелого сына. И остается только строить догадки по части этого садо-мазохизма, поскольку все наработанные психологические модели, которыми уснащает автор свой рассказ, выглядят несостоятельными, идут "в молоко", если воспользоваться его же словами.
======
Не посягаю на Ваше право фокусироваться на любой грани текста, но жаль, что мимо Вашего внимания прошли и переживания парня во всей их сложности и тонкая блестящая психотерапевтическая работа Автора.
В психотерапевтической работе частенько встречаешься с тем, что кажется невероятным обыденному или психиатрическому сознанию, но является реальностью жизни этого человека.
Боюсь, что Вы не совсем верно оцениваете отца с его влечениями.
В чём Вы видите проявления мазохизма у отца? Какие именно "наработанные психологические модели садо-мазохизма" Вы имеете в виду и почему они "выглядят несостоятельными" (пожалуйста, с аргументацией)?
Вопроса о том, почему бы Вам не задать Автору вопросы по поводу Ваших сомнений вместо того, чтобы "припечатывать" его, не задаю - это был Ваш выбор и Вы его сделали, поставив безо всяких на то оснований его профессионализм.

Беленькая Инна
- at 2014-06-16 18:26:56 EDT
"До 16 лет отец наказывал его физически. При малейшем неподчинении он заводил его в свой кабинет, приказывал спустить штаны и трусы до колен и наносил всегда три удара ремнем с пряжкой. После этого в течение нескольких дней Антон с трудом сидел. Однако, начав заниматься тайским боксом, Антон смог противостоять наказанию".
______________________________________________________________________________

Невероятно! Потом выясняется, что садист-отец испытывал половое удовлетворение, избивая половозрелого сына. И остается только строить догадки по части этого садо-мазохизма, поскольку все наработанные психологические модели, которыми уснащает автор свой рассказ, выглядят несостоятельными, идут "в молоко", если воспользоваться его же словами.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//