Номер 1(59)  январь 2015
Игорь Ефимов

Имя фамилияЗакат Америки
Саркома благих намерений

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ: 

КОРАБЛЬ ГОСУДАРСТВА

И ОКЕАН ИСТОРИИ

 

Настоящих злодеев – таких, которые умеют наслаждаться собственной жестокостью, – на свете совсем немного. Подавляющее большинство людей в своих помыслах и действиях движимы стремлением «чтобы стало как лучше». Конечно, на первое место человек ставит «чтобы стало как лучше МНЕ». Но он понимает, что большие и важные дела можно делать только сообща. Поэтому необходимо удерживать собственный эгоизм и искать взаимопонимания с соплеменниками в стремлении к тому «чтобы стало как лучше ВСЕМ».

Тут-то и всплывает на поверхность главная трудность, глубинный источник взаимонепонимания и вражды между людьми. Оказывается, есть в любом народе меньшинство, которое видит дальше других и готово идти на жертвы «здесь и сейчас» ради того, чтобы лучше стало «там и потом». Большинство же неспособно разглядеть эти «там и потом», оно упирается, готово довольствоваться тем, что «здесь и сейчас», отказывается следовать за прозорливцами, сердится на них, а порой и убивает.

На трудном пути мировой цивилизации выжили только те народы, которые «догадались» выбрать из своей среды каких-то посредников-миротворцев в этом вечном конфликте, назвали их «вожди», «цари», «правительство» и поручили им защищать каждого от злых соплеменников и от иностранных врагов.

Современное государство можно уподобить кораблю посреди океана. У каждого члена команды на нём есть своё дело.

Лоцман сверяется с картами (если они имеются), замеряет глубину воды под килем, пытается оценить силу ветра.

Дозорный на мачте оглядывает горизонт, надеется увидеть цветущий остров, страшится увидеть вражескую эскадру.

В трюмном помещении гребцы налегают на вёсла, кочегары бросают уголь в топки, пушкари чистят пушки, повара готовят обед.

А на мостике стоит капитан, окружённый помощниками, мичманами и боцманами, отдаёт приказы рулевому, выслушивает дозорных, принимает решения, вершит суд над ослушниками и нарушителями дисциплины.

Именно по такой схеме устроены и существуют почти все известные нам государства в течение последних пяти тысяч лет. Роль капитана, то есть верховной власти, выполняет либо наследственный монарх, либо избираемый президент, либо самовластный тиран, либо небольшая группа – римский сенат, флорентийская синьория, французская Директория, советское Политбюро. И в любых бедствиях на корабле современники и потомки, скорее всего, будут обвинять капитана, то есть верховную власть.

Лоцманам и дозорным (в другой книге я назвал их «хозяевами знаний», выполняющими функцию миропостижения) всегда будет казаться, что капитан недостаточно прислушивается к их рекомендациям, не следует выработанному ими маршруту, который наверняка привёл бы корабль к материку с молочными реками и кисельными берегами.

Гребцам и кочегарам будет казаться, что их перегружают надрывным трудом, заставляют двигать корабль неведомо куда, когда в трюмах ещё полно запасов еды и пресной воды, львиная доля которых достаётся бездельникам, окружающим капитана или болтающимся в своих комфортабельных смотровых гнёздах на мачтах.

И управляющие, и управляемые на корабле государства будут получать отказы на свои просьбы и пожелания из уст капитана, и у тех, и у других будет нарастать глухое раздражение, постепенно вскипающее ненавистью. Ни те, ни другие не в силах разглядеть глубинную суть верховной власти, описанную Томасом Гоббсом в его главном труде «Левиафан»: её главная роль состоит не в том, чтобы господствовать над всеми и вести народ за собой, но в том, чтобы служить арбитром между враждующими группами населения, между дальнозоркими и близорукими, между управляющими и управляемыми.

Когда лоцманы и дозорные приносят капитану разработанные ими маршруты, он не может сразу принять их, но должен инстинктом вслушаться и оценить запасы терпения и выносливости гребцов и кочегаров, понять, хватит ли их на то, чтобы преодолеть намеченное расстояние, не устроив новый «Бунт на Баунти» или «Броненосец Потёмкин». И, с другой стороны, когда в трюмах возникает рокот протеста, капитан не может ограничиться одними уговорами, не может терпеливо объяснять управляемым, что на этот раз высоколобые хозяева знаний правы, что спасительного берега невозможно достигнуть, если не удвоить силу гребков, если не согласиться довольствоваться кружкой воды и тремя галетами в день. Он должен обладать реальной властью, чтобы его боцманы и надсмотрщики хоть плётками добились нужной скорости корабля.

Спрашивается: если капитана заведомо не любят ни верхи, ни низы, какая же сила сможет защитить его от всеобщего недовольства?

Ответ напрашивается сам собой: только Высшая, Надземная сила.

С бесконечным разнообразием подносит нам Клио это единственно возможное решение проблемы: обожествление египетских фараонов и римских императоров, правление жрецов, священников и халифов, благословение римских пап, даруемое европейским монархам, русские цари как помазанники Божии. Казалось бы, крушение монархий в начале 20-го века должно было прервать эту традицию. Ничуть не бывало: всенародное поклонение Ленину, Сталину, Гитлеру, Муссолини, Мао Цзедуну, Кимирсену, Кастро, Дювалье было окрашено чисто религиозным жаром.

Нации, установившие демократическую форму правления, склонны воображать, что им удалось спустить постамент верховной власти с небес на землю. Действительно, поношения избранных президентов и премьер-министров выглядят исключающими какие-то формы религиозного поклонения им. Но на самом деле в этих странах священными объявлены традиции, конституция, права человека и прочие абстракции. Главный же идол, которому должны поклоняться все подданные государства, о котором никто не посмеет сказать худого слова, получил имя НАРОД. Употребить в адрес этого идола эпитеты, столь часто употреблявшиеся в непросвещённом прошлом – «тёмный, отсталый, злой, вороватый, дикий, бессмысленный, раб нужды, забот» – было бы таким же кощунством, как хулить самого Господа Бога. Именно за алтарём этого нового божества капитаны государственных кораблей и укрываются от хронического недовольства сограждан и худо-бедно справляются со своей главной задачей – служат арбитрами между верхами и низами государственной пирамиды.

Интеллигентная же верхушка, хозяева знаний, оказываются в весьма двусмысленном положении. С одной стороны им нравится роль интерпретаторов загадочных порывов и требований Народа. С другой стороны, они лишаются своего любимого – универсального! – объяснения всех бед в государстве. Возвращаясь к нашей корабельной метафоре, можно вообразить ситуацию, когда успешное плавание в историческом океане от одного цветущего острова к другому так обогатило корабль, что он невероятно разросся в размерах. Теперь у него уже не две и не три, а тысячи мачт разной высоты. И на верхушке каждой, в комфортабельном смотровом гнезде сидит гордый своими заслугами дозорный. Проблема, однако, в том, что теперь он не может разглядеть ни горизонт, ни волны, обтекающие борта, ни пальмы на далёких островах. Он видит вокруг себя только других дозорных и вступает в яростные споры с ними по поводу возникающих на небосводе миражей. Они привыкли достигать единодушия в недовольстве капитаном и требованиях его скорейшей замены. Но нельзя же требовать замены идола, созданного ими самими?

В Америке споры между хозяевами знаний о назревших реформах, о необходимости отмены каких-то старых и принятии новых законов заполняют политическую и интеллектуальную жизнь. Но всё чаще у людей возникает ощущение, что споры эти скользят по поверхности явлений и не проникают в глубь грозных перемен, происходящих в стране. Две противоборствующие партии с разным успехом проводят своих кандидатов на посты законодателей, губернаторов, судей, но очень часто победитель продолжает делать на захваченном посту то же самое, что делал до него его политический соперник.

Недуг человека, поражённого душевным заболеванием, долго остаётся невидим для врачей и близких. Интеллигенция в народе является аналогом мозга в человеческом теле, а мы знаем, что умственное расстройство будет упорно отрицаться прежде всего самим пациентом.

Смутное чувство тревоги проникает в миллионы сердец. На поверхности пока всё спокойно, солнце светит, тёплый ветерок ласкает лица, сверкающие витрины магазинов переполнены товарами. Но ведь рассказывают бывалые моряки, что случаются – налетают без предупреждения – страшные ураганы и смерчи. Или волна высотой в многоэтажный дом вздымается в Океане Истории и переворачивает казалось бы прочный и надёжный государственный корабль. Или мощный выброс подземных газов на дне превращает водную поверхность в миллиарды пузырьков, неспособных удержать судно на плаву.

Автор предлагаемой читателю книги разделяет эту тревогу. У него нет ни тайной карты с указанием пути к острову сокровищ, ни новых идей спасительных реформ – проливов, выводящих в бухту социальной стабильности. Но он убеждён в одном: достичь этой бухты будет невозможно, если наши дозорные не расширят свои горизонты обзора. Ему кажется, что именно способ мышления интеллектуальной элиты, хозяев знаний, привёл общество к опасному рубежу. На множестве примеров он постарается показать, как обожествление главного инструмента интеллектуала-дозорного – рационального аппарата мышления – привело к опасному перекосу всей социальной конструкции государственного корабля.

В этом убеждении я вовсе не одинок. Многие американские мыслители и социологи замечали те же симптомы и ярко описали их в своих книгах, которые я собираюсь цитировать не раз. Замечательный философ Томас Соуэлл пишет в своей книге «Разваливая Америку»: «Для того, чтобы случился так называемый “совершенный шторм”, много различных сил должны сойтись в один и тот же момент. Эти опасные силы накапливались в Америке по меньшей мере в течение полувека. К 2010 году возрастающее число американцев начало выражать опасения, что они утрачивают страну, в которой росли и которую надеялись передать детям и внукам».[1]

Перед американскими мыслителями у меня есть одно важное преимущество: в отличие от них, мне довелось сорок лет прожить в стране, в которой на рациональное мышление была возложена невыполнимая задача истолковывать все тайны Бытия, и у меня перед глазами стоят те круги иррационального ада, в который соскальзывает народ, попытавшийся обходиться только дарами, вложенными Творцом в нашу черепную коробку.

В расширенный горизонт обзора обязательно должна быть включена возможность несовпадения устремлений Народа и интеллектуальной элиты. Особое внимание следует уделить иррациональным порывам народной массы подавить и даже уничтожить образованную верхушку, как это проявилось в Сталинской России, Гитлеровской Германии, Маоистском Китае, Кастровской Кубе, Камбодже Пол Пота.

Изучение океана Истории и судеб кораблей-государств, бороздивших его волны, приоткрывает перед нами две главные стихийные силы, находящиеся в вечном противоборстве, которое и предопределяет маршруты и исход плаваний. Силы эти таятся в человеческой душе: жажда свободы и жажда справедливости то есть закона.

Вся история человеческой цивилизации состоит из миллионов схваток и миллионов «мирных договоров» между этими двумя порывами.

Чтобы возникло племя, человек должен был отказаться от свободы грабить и убивать своего соседа, подчинить себя племенным правилам и традициям, то есть начаткам справедливости.

Чтобы кочующее племя превратилось в государство труженников-земледельцев, человек должен был отказаться от свободы брести куда ему вздумается, прочертить на земле границы между «твоим» и «моим», а главное – передоверить священное право самозащиты государственному стражнику, полицейскому, судье.

Наконец, индустриальная эра могла утвердиться лишь там и тогда, где и когда человек решился передоверить создание всех нужных ему вещей, включая пропитание, одежду, жильё, кому-то другому – соплеменнику или даже инородцу, где он согласился каждый день запирать себя на восемь часов в неволю цеха, шахты, конвейера, делового кабинета.

Окидывая взглядом мировую историю, человек не мог не видеть, что подчинение справедливому закону, заповедям, правилам совместной жизни вносило в жизнь неисчислимые преимущества. Люди получали возможность объединяться в больших и успешных гильдиях, цехах, бригадах, артелях, товариществах, затевать строительство мощных оросительных систем, каналов и акведуков, благосостояние возрастало, периоды мирной жизни удлинялись. Постепенно в больших империях национальное сознание склонялось к убеждению, что ограничивать свободу человека, ставить ей предел справедливыми законами – всегда благо. Ведь разгул свободы очень легко может привести к бунтам, революциям, гражданским войнам. Не лучше ли заранее упрятать непредсказуемую волю подданных в клетку смирения и законопослушности?

Но в океане мировой истории десятки раз разыгрывалась одна и та же драма: огромная богатая империя, слишком преуспевшая в ограничении свобод своих подданных, делалась объектом успешных вторжений небольших, но сплочённых воинственным духом племён. Великий Египет вынужден был покоряться гиксосам, ливийцам, эфиопам, многомиллионный Китай терпел гуннских, сяньбийских, монгольских, манчжурских правителей, Персидская империя не могла подчинить скифские племена, а потом покорилась македонцам, тысячелетний Рим захватили сорок тысяч вестготов, арабские племена отвоевали половину территории могучей Византии.

Уже в самом начале истории Америки политическая жизнь страны была окрашена противоборством двух главных устремлений человеческой души: порыва к свободе и порыва к справедливости. Джефферсон, Мэдисон, Монро ставили свободу превыше всего и готовы были даже допускать неизбежность «оздоровляющих» бунтов ради её сохранения; Вашингтон, Адамс, Гамильтон видели в расширении справедливых законодательных ограничений единственное средство сохранения единства страны.

Это противоборство не утихло и в наши дни. Партия республиканцев могла бы написать на своём знамени «Да здравствует Свобода», партия демократов – «Да здравствует Справедливость». Но мало кто способен разглядеть, что под поверхностью их шумного противоборства идёт процесс, которого казалось бы не желают ни те, ни другие. Американская свобода и американская жажда справедливости глохнут и усыхают не под пятой иноземного завоевателя, не под гнётом доморощенного тирана, не в застенках тайной полиции, но под цепкой паутиной миллиона лилипутских канатиков – правил, циркуляров, инструкций, сочиняемых каждый день безвестными бюрократами в тишине своих кабинетов.

Тысячестраничные циркуляры, напечатанные мелким шрифтом, рассылаются из государственных контор врачам и рыболовам, пожарникам и пекарям, фермерам и пастухам, учителям и домостроителям, автомобилистам и лётчикам, полицейским и тюремщикам, аптекарям и газетчикам. Миллионная армия американских адвокатов, вооружённая этими постоянно меняющимися циркулярами, рыщет по стране, неустанно отыскивая «нарушителей», которым можно было бы вчинить судебный иск, чреватый жирным штрафом и – соответственно – гонораром. На своих рабочих местах люди перестают думать о том, как бы лучшим образом исполнить своё дело, а заботятся лишь о том, чтобы не нарушить спускаемые сверху правила. Способность к творческой инициативе хиреет под этим неустанным давлением, деловая энергия выглядит подозрительной, рутина и безделье начинают казаться единственно возможным спасительным поведением.

В средневековой медицине большой популярностью пользовалось кровопускание. Очень часто, если врач не понимал причины недомогания или не знал нужных лекарств, он на всякий случай взрезал вену больного, потому что иначе его могли бы обвинить в непростительной халатности. Сколько людей были обескровлены до смерти этим популярным методом лечения, никто не считал. Точно так и в сегодняшней Америке при столкновении с усилением какого-то социального недуга, управляющие первым делом ищут, какой бы новый запрет мог ослабить нежелательные процессы.

Ничья злая воля не стоит за этим поветрием. Здесь являет себя тот опасный перекос национального сознания, который связан с обожествлением рационального мышления, начавшимся двести лет назад. Конечно, невероятные научные и технические достижения последних двух веков, создание всех чудес индустриальной эпохи оказались возможными лишь потому, что обнаружение причинно-следственных связей между явлениями было освобождено от религиозных запретов и смогло свободно расширять наше представление о Вселенной. Но учёные и инженеры (дозорные на мачтах), заслуженно гордясь своими успехами, подспудно начали распространять свои критерии правильного-неправильного и на те сферы человеческой жизни, где они переставали работать.

Уже Лев Толстой в середине 19-го века заметил, что «естествоиспытатели и их поклонники... подобны штукатурам, которых бы приставили заштукатурить одну сторону церкви... и которые в порыве усердия замазывали бы своей штукатуркою и окна, и образа, и витражи... и радовались бы на то, как с их штукатурной точки зрения всё выходит ровно и гладко».[2] Толстой был поклонником Канта, попытавшегося своей «Критикой чистого разума» внести некую дисциплину в деятельность рационального ума, указать на границы, за которые он не может переходить. Но идолопоклонники рационализма предпочли устремиться за Гегелем, объявившим, что никаких границ не существует, что «всё существующее – разумно».

С точки зрения чистого разума, понять явление означает отыскать его причины. Перед жаждой свободы и жаждой справедливости он застывает в растерянности, ибо они – явления иррациональные, на вопрос «почему?» не откликающиеся. Единственный выход для него – объявить их несуществующими, свести всю картину общественной жизни людей к поискам благополучия и безопасности, которые вполне поддаются логичным объяснениям.

С одной стороны, слова «свобода» и «справедливость» имеют сильный положительный заряд, вызывают импульс одобрения. С другой стороны, мы не можем закрывать глаза на то, что предельной реализацией свободы является фигура разбойника, отбросившего все путы Закона (недаром она так часто воспевается поэтами); а предел справедливости – каждому одинаковая одежда, одинаковый топчан, одинаковая миска похлёбки – мы находим в монастыре, в трюме галеры, в лагерном бараке.

Идолопоклонник разумного сознания жаждет помочь страждущему человечеству единственно понятным ему способом – отысканием и объяснением причин печальных явлений социальной жизни.

«Вы страдаете от разгула преступности в больших городах? Причина этого так очевидна – бедность и необразованность. Улучшите уровень жизни, расширьте сеть школ, откройте двери колледжей – и преступность пойдёт на убыль.

Трещат семейные устои, половина браков кончается разводом, целые поколения вырастают, не зная своих родителей? Это потому что не уделяется достаточного внимания психиатрическому образованию населения, людей не учат науке совместного проживания.

При всех успехах медицины народ продолжает страдать от болезней, пьянства, наркомании, ожирения? Это потому что правительство (проклятый капитан корабля!) не уделяет достаточно средств на улучшение медицинского обслуживания, на строительство больниц и клиник.

Люди совершают по отношению друг к другу миллионы жестоких, несправедливых, опасных поступков? Это потому что не выработаны ясные правила поведения для них, которые исключали бы злобу, корысть, жестокость.»

Полагаться на такие устаревшие, не поддающиеся логическому анализу понятия, как нормы морали, религиозное чувство, доброта, сострадание, да ещё допускать, что в ком-то они могут иметься в избытке, а в ком-то начисто отсутствовать, было бы непростительным отступлением от гегелевских заветов и от священных догматов равенства. Один американский профессор сформулировал это с трогательным простодушием: «Ведь если у меня всё будет по закону, мне и совесть не нужна». «Ведь если мы отдадим Гитлеру Чехословакию, у него не останется разумных поводов начинать войну», – уверял своих сограждан Чемберлен. И миллионы поклонников разума во всём мире соглашались с ним в том, что других поводов-причин человеческого поведения не существует.

Описывая болезненные явления американской жизни, я собираюсь приводить в качестве примеров много бед, которые задели меня и мою семью. У читателя может возникнуть впечатление, будто нам досталась какая-то уникально несчастная судьба. Должен сразу оговориться: это не так. Где изворотливостью, где упорством, где чистой удачей, а чаще всего – с помощью бескорыстной отзывчивости и доброты американских и русских друзей – нам удалось увернуться от большинства опасностей и прожить в Америке 35 лет, в которых светлых дней было гораздо больше, чем тёмных. На закате жизни мы оказались в чудесном доме, на берегу прелестного озера, посреди волшебных пенсильванских холмов. Дети, внуки, друзья радуют нас своими визитами, телевизор и интернет открывают доступ ко всем событиям культурной жизни и новостям, а также к библиотекам с миллионами томов. Если в моей тревоге за страну и есть какая-то корысть, то это именно беспокойство о том, какая судьба достанется детям и внукам.

В предлагаемой читателю книге будет много мрачных пророчеств. Но я первый буду счастлив, если ни одно из них не осуществится.

Будут рекомендации – но я догадываюсь, что им не последуют, а выберут какие-то пути, манёвры и маршруты, какие сегодня невозможно и представить.

Свою главную задачу я вижу другом: вглядеться и описать очередное сражение в вечной войне между жаждой свободы и жаждой справедливости, которая заполняет историю мировой цивилизации.

Место сражения – Соединённые Штаты Америки.

Время – начало 21-го века.

Исход целиком зависит от мужества, упорства, прозорливости участников битвы. Полной победы не может быть ни у той, ни у другой стороны, и именно это должно рождать надежду. Как в растущем дереве есть силы, нацеленные на сохранение прочности – корни, ствол, кора, и силы, нацеленные на рост, – листочки, свежие побеги, цветы, плоды, так и в каждом народе жажда справедливости сохраняет целость нации, а жажда свободы движет её вверх по шкале цивилизации.

Мужество, упорство, прозорливость – эти свойства человеческой души неподвластны вопросу «почему?». Их невозможно усиливать внешними законодательными или финансовыми мерами. Зато душить, подавлять, искоренять их цепкой паутиной миллионностраничных правил и запрещений можно весьма успешно и эффективно.

Дерево может рухнуть, если чрезмерный рост превысит способность корней удерживаться в толще земли.

Дерево может засохнуть, если его лишить возможности цвести и плодоносить.

Опасный перекос духовной жизни сегодняшней Америки в сторону «разумности и справедливости» за счёт свободы и связанного с ней чувства ответственности каждого человека представляется мне причиной многостороннего «усыхания» страны в начале 21-го столетия.

Ч а с т ь п е р в а я

Г Д Е

 1. В ШКОЛЕ

О кризисе американского школьного образования написаны тысячи книг и миллионы статей. Фирмы, пытающиеся нанять молодого человека, окончившего восемь – а порой и десять – классов, часто обнаруживают, что он не умеет ни писать, ни читать, ни считать. Реформы учебного процесса предлагаются и проводятся как на штатном, так и на федеральном уровне, миллиарды долларов тратятся на повышение зарплаты учителям, на закупку компьютеров и учебников, но положительных результатов достигнуть не удаётся.

Да и по каким параметрам можно определить качество работы школы, чтобы можно было заняться его повышением?

Большие надежды возлагались на систему общенационального тестирования учеников SAT (Scholastic Aptitude Test). Эти тесты широко используются и сегодня, хотя критики утверждают, что школы научились делать упор не на улучшение грамотности и кругозора учеников, а на умение успешно проходить эти тесты. Нередко всплывали и случаи жульничества, когда вопросы, включённые в тесты, делались заранее известны ученикам. Успешная сдача тестов улучшает репутацию школы, поэтому стимул к мухлеванию остаётся очень сильным.

Другое направление реформ было нацелено на сглаживание имущественного неравенства. Бедным родителям выдавались субсидии (ваучеры), чтобы облегчить их детям поступление в частные платные школы. Конечно, частные школы старались отбирать среди таких субсидированных учеников наиболее способных, поэтому разрыв между качеством платного образования и бесплатного только увеличивался.

Попытка преодолеть расовые барьеры приняла форму обязательной ежедневной транспортировки учеников из чёрных кварталов в белые и наоборот. Эта программа вызвала бурные протесты во всей стране, в Бостоне дошло до открытого бунта родителей. Насильственное перемешивание приводило к тому, что возникновение дружеских связей внутри класса крайне затруднялось. Встречи учеников вне школы, на семейных праздниках, в церкви, на улице оказывались невозможны, а без них взаимное отчуждение только возрастало. Выяснилось, что отменить расовую сегрегацию законодательными мерами до какой-то степени возможно, но попытки принудить к совместному существованию людей разного цвета кожи оказались практически неосуществимыми. Постепенно эта практика сошла на нет сама собой.

Мощное вливание федеральных средств в школьное образование началось ещё при Линдоне Джонсоне, который в 1965 году подписал соответствующий закон, принятый Конгрессом: Elementary and Secondary Education Act.[3] Каждый домовладелец в Америке знает, что примерно 60% от местных налогов он платит в пользу местного школьного округа. Однако там, где есть избыток средств, почему-то возникают толпы желающих воспользоваться этим избытком. Известный автор Джон Дербишир описывает, как он присутствовал на родительском собрании в школе на Лонг-Айленде, где учатся его дети. На сцене в актовом зале заседала целая толпа, состоявшая из администраторов, советников, консультантов, психиатров, деканов – и ни одного учителя.[4]

Вливание денег тем временем продолжалось. В 1979 году президент Картер учредил Министерство образования, в 1994 году президент Клинтон расширил сферу его деятельности, в 2001 году президент Буш-Младший начал кампанию «Ни одного отстающего в школах». В 2005 году было проведено обследование общественных школ на предмет оценки результатов. Город Вашингтон оказался на одном из первых мест по затрате средств на одного ученика в год и на последнем месте по успеваемости. Половина учеников из этнических меньшинств бросала школу не доучившись, оставшаяся половина старшекласников демонстрировала знания по математике и грамотности на уровне седьмого, восьмого, девятого классов.[5]

Реформирование школ осуществлялось людьми, которыми двигали вполне бескорыстные мотивы. Однако жажда справедливости в их душе была, в соответствии с американской традицией, неотделима от преклонения перед идеей равенства. Тот, кто посмел бы вслух заявить, что люди от рождения обладают неравными способностями к овладению знаниями, был бы просто выброшен из системы школьного образования. Нет, отстающим ученикам учитель просто должен уделять больше внимания. Когда среди старшеклассников одной школы в Беркли разрыв в успеваемости по расовому признаку сделался пугающе заметным, директор объявил, что виновата в этом общественность города, не оказавшая достаточной поддержки афроамериканцам.[6]

Президент Буш-младший, выдвинув в начале 2000-х годов лозунг «Ни одного отстающего!», опирался на твёрдые убеждения многомиллионной армии благонамеренных: «Плохих учеников не бывает! Если кто-то не вылезает из двоек, значит...»

Тут сознание реформатора подходило к опасной западне, и его риторика начинала буксовать и спотыкаться. Ведь если ученик не может быть виноват в своих провалах, значит обвинительный палец, не приведи Господь, вот-вот повернётся в сторону учителя. И в эту брешь может проскользнуть еретическое допущение, что и учителя бывают хорошие и плохие, талантливые и бездарные.

Нет, культ равенства не мог допустить такого попрания своих догматов. Начиналась усиленная работа по заделыванию идеологических брешей. На фронте теоретическом писались бесконечные диссертации по педагогике, разворачивались курсы по повышению квалификации, созывались семинары и научные конференции. На фронте практическом профсоюз учителей усиливал давление на законодателей, требуя повышения зарплат, улучшения бенефитов, а главное – гарантированной стабильности рабочих мест преподавателей. И успехи на этом фронте были весьма заметны.

Уволить учителя, достигшего статуса заветного теньюра (tenure), практически невозможно. «В штате Иллинойс между 1991 и 1997 годами из 100 тысяч учителей были уволены лишь 44. В Калифорнии за пятилетний период работу потеряли 62 человека из 220 тысяч.»[7] Даже учитель, совершивший уголовное преступление, может подать в суд за увольнение и получить шестизначную компенсацию от учебного округа. В штате Коннектикут заместитель директора школы в городе Хэмден был арестован в тот момент, когда он выходил из порнографического заведения, пьяный и одетый в женский наряд. Чтобы уволить его городу пришлось откупиться компенсацией в 200 тысяч долларов.[8]

Поддержка культа равенства в школьной системе со стороны политиков имеет свои причины: борьба за голоса избирателей и номинантов. На предвыборной конвенции Демократической партии в 1996 году каждый десятый кандидат был членом союза учителей. Труднее объяснить энтузиазм, с которым в том же направлении действует третья ветвь американского правительства – судебная. Она ведёт своё наступление под знаменем равенства прав различных индивидуумов. Бездарный или даже преступный педагог должен иметь такое же право на судебное разбирательство своего конфликта с администрацией, как и все остальные. Именно поэтому школьный округ часто предпочтёт откупиться от негодника, чем вступать в многолетнее и непредсказуемое юридическое крючкотворство.

Как ни парадоксально, та же тенденция прогрессирует и в плане защиты прав ученика. Сами понятия «лентяй» или «тупица» выброшены из словаря политической корректности. «Ученики рассматриваются как пассивные получатели хорошего или плохого образования... Если кто-то из них после двенадцати лет обучения стоимостью примерно 100 тысяч долларов на человека оканчивает школу полуграмотным и с весьма приблизительным знанием того общества, в котором ему предстоит жить, все дискуссии оставляют в стороне простой вариант, что данный ученик просто использовал школу как место для дурачеств, организации уличных банд или даже торговли наркотиками».[9]

Известный философ Алвин Тоффлер в своей книге «Третья волна» справедливо отмечает, что школы индустриальной эпохи, вдобавок к курсам по математике, чтению и географии, в скрытом виде преподавали и ещё один важнейший предмет: дисциплину. Пунктуальность, послушание, готовность во время являться на рабочее место и выполнять рутинные операции – вот в каких тружениках прежде всего нуждались заводы, фабрики и шахты всех направлений.[10] И эта важнейшая скрытая программа находится сегодня в полном загоне.

В одной школе города Коламбуса (штат Огайо) учитель приказал нарушителю дисциплины удалиться из класса. Тот отказался. Учитель вызвал полицию, но хулиган и трое его приятелей оказали физическое сопротивление. Всех четверых на время исключили из школы, однако родители подали иск, и Верховный суд штата отменил исключение, постановив, что без судебного слушания оно считается антиконституционным.[11]

Чувствуя свою безнаказанность, школьники начинают охотно и изобретательно измываться над учителями. Голливудские фильмы про школу любят изображать героев-педагогов, мужественно противостоящих бандитизму подростков. Но и угрозы судебного преследования могут раздасться из уст сопляков, ещё не умеющих писать. Второклассник в городе Монклер (штат Нью-Джерси), которого учитель попытался удержать от очередной шалости, ухватив его за руку, пригрозил ему позвонить в городской совет по делам семьи и молодежи и пожаловаться на «избиение».[12] Но, конечно, самым опасным и трудно опровержимым будет обвинение учителя в сексуальном домогательстве.

О, тут перед несовершеннолетним «истцом» открываются возможности поистине бескрайние! В жаркий день учительница в классе расстегнула верхнюю пуговицу блузки – непристойное самообнажение. Показала фотографию «Давида» Микельанджело – использование порнографии. Учитель музыки поправил положение пальцев ученицы на клавишах – попытка изнасилования. Причём если даже суд откажется принимать вздорное обвинение, оно может безнадёжно испортить репутацию преподавателя.

Родители, пытающиеся привить своим отпрыскам начала дисциплины, тоже должны быть готовы к тому, что те пригрозят им судебным преследованием. Тринадцатилетняя дочь наших знакомых недовольная тем, что её не пустили в кино, пригрозила папе и маме написать в штатный отдел защиты детей и описать, как сборища друзей в их квартире разрушают её детство, погружая в атмосферу алкоголя и курения. Добавила при этом, что её одноклассница уже проделала с родителями подобный трюк, и это стоило им большой нервотрёпки.

Школьные программы по истории подвергаются въедливому пересмотру и корректировке каждый год. Главные усилия благонамеренных реформаторов направлены на то, чтобы лишить ореола отцов-основателей Америки, представить их рабовладельцами, действовавшими исключительно в своих корыстных интересах, способствовавших изгнанию и геноциду индейцев, захвату чужих территорий, безжалостной эксплуатации иммигрантов.

Рядовые учителя не склонны отставать от «разоблачений» историков.

Моя дочь в десятом классе спросила меня:

  Папа, нам предложили написать эссе о каком-нибудь событии, связанном с внешней политикой США в 20-ом веке. Посоветуй.

Я рассказал ей о «воздушном мосте» по снабжению Западного Берлина, устроенном союзниками в 1948-1949 годах, когда Сталин попытался перекрыть доставку грузов двухмиллионному населению по земле. Дочь увлеклась, нашла в библиотеке нужные книги и статьи, написала отличную работу на двадцать страниц. Учитель истории поставил ей пятёрку, но приписал на полях: «Наташа, ты должна была бы упомянуть, что проблемы Западного Берлина можно было бы избежать, если бы американское командование в своё время отдало приказ о взятии города ещё до того, как к нему подошла Красная армия. Берлин был укреплён очень слабо».

Возможно, учитель был плохо осведомлён и искренне заблуждался. Возможно, в книгах, которые он читал, не упоминалось, что немецкая столица была окружена тремя кольцами оборонительных укреплений, выстроенных с немецкой тщательностью. Что Сталин весной 1945 года потерял на взятии этой крепости больше миллиона солдат. Что Эйзенхауэр самым серьёзным образом обдумывал и обсуждал с советниками вариант марш-броска на последнее прибежище Гитлера и отказался от него, когда подсчёты разведки показали, что это будет стоить союзникам лишних сто тысяч убитых. Однако нет никакого сомнения в том, что истолковать данный эпизод военной истории как очередную промашку американского правительства было учителю по сердцу и соответствовало его леволиберальным убеждениям.

Цензура учебников осуществляется и школьными чиновниками, и самими издателями. Например, издательство «Мак-Гроу Хилл» имеет точные указания для редакторов, какой процент на фотографиях должен включать белых, чёрных, латинос и инвалидов. Другой крупный издатель запретил включить фотографию босоногого ребёнка в африканской деревне, потому что отсутствие обуви «может укрепить стереотипное представление о бедности в Африке».[13]

В отличие от европейских стран, понятие «классическая литература» не пользуется популярностью в Америке. Оно явно таит в себе опасное допущение иерахии, неравенства художественных дарований и свершений. Каждый преподаватель волен сам выбирать писателей и поэтов, которых он порекомендует ученикам для прочтения. Почему вдруг они должны тратить время на устаревших авторов вроде Фенимора Купера, Вашингтона Ирвинга, Германа Мелвилла, Натаниэля Готорна, Марка Твена, Джека Лондона, когда «Нью-Йорк Ревью оф Букс» каждую неделю публикует списки новых бестселлеров? Нелегко представить себе англичанина, не слыхавшего имён Байрона и Диккенса, француза – без Руссо и Бальзака, немца – без Гёте и Шиллера, россиянина – без Пушкина и Толстого. Для американца же единственной книгой, известной всем и каждому, остаётся Библия.

«Американцем можно сделаться за один день», – писал профессор Аллан Блум в своей знаменитой книге «Закрытие американского разума». В этом труде он подробно описывает, как, начиная с 1960-х, менялся характер студентов, приходивших к нему на первый урок после окончания школы. «Я спрашивал их, какие книги произвели на них сильное впечатление. Большинство отвечало молчанием. Вопрос явно вызывал растерянность... Они не представляли себе, что в печатном слове можно искать совета, вдохновения, радости. Не имея привычки читать хорошие книги, они поддаются нашей самой фатальной тенденции – вере в то, что важно только здесь и сейчас».[14]

Постепенно реформаторы школьного обучения начинали ощущать, что дорогой их сердцу культ равенства приходит в опасное противоречие с попытками любых улучшений. Ибо невозможно улучшить всех учеников и всех учителей одновременно. Вы неизбежно должны выделять, поддерживать, восхвалять лучших, чтобы остальным захотелось последовать их примеру. То есть признать и допустить неравенство. А в ситуации, когда из страха судебных исков становится невозможным исключить ученика-хулигана или уволить неспособного учителя, все попытки улучшающих реформ обречены на провал.

Учителям приходится тратить сотни часов на писание отчётов о том, как и когда они выполняли правила работы, предписанные бюрократами в школьных округах. Апатия и чувство безнадёжности постепенно делаются доминирующими в преподавательской среде. «Большинство учителей даже не пытается противодействовать нарушителям дисциплины. “Я знаю, что последует, – сказал один. – Родители наймут адвоката, и я буду выглядеть дурак-дураком.” “Я прихожу в школу каждый день, – говорила другая, – делаю всё, что положено, заполняю часы... Но не могу вкладывать душу в моё дело... В классах полно дремлющих учеников, положивших головы на парты».[15]

Научить читать, писать и считать можно каждого – и с этим американские школы худо-бедно справляются. Но задача воспитывать гражданина и патриота вычеркнута из школьной программы. Сама идея патриотизма явно идёт вразрез с пропагандой мультикультурализма. В одной школе в Калифорнии семиклассников заставили участвовать в трёхнедельной программе «быть мусульманином». Школьники должны были носить традиционные одежда мусульман, принять мусульманские имена, повторять мусульманские молитвы, учить Коран и даже инсценировать «священную войну джихад».[16]

Проповедники мультикультурализма не могут допустить еретическое предположение, будто какие-то страны и народы могут быть лучше, культурнее, свободнее других. Нет, под напором новых прогрессивных идей мы будем утверждать, что все верования и все обряды и все культуры имеют одинаковую ценность. Пытки, которым австралийские аборигены подвергают своих юношей при инициации в статус воина, медные кольца на шее женщин племени падуанг в Бирме, ампутация клитора у мусульманок, бинтование ступней у молодых китаянок – всё это нормально. Каждый индивидуум имеет право выбрать себе по вкусу церковь, музыку, одежду, образ жизни.

Запрещается только осуждать другого индивидуума и мешать ему в достижении этих бесценных идеалов – равенства и свободы. Ну, а если он свободно выберет примкнуть к движению, ставящему своей целью уничтожить всех его слишком терпимых сограждан, и отправится воевать в рядах джихадистов в Ираке, Сирии, Йемене, Афганистане? Тогда мы попытаемся объяснить ему ошибочность такого выбора, но ни в коем случае не должны лишать его прав, гарантированных нашей конституцией, и уж конечно – права на суд присяжных.

(продолжение следует)



[1] Thomas Sowell. Dismantling America (New York: Basic Books, 2010), p. vii.

[2] Лев Толстой. Война и мир. Второй эпилог (Москва: Кушнерев и Ко, 1911), 8-й том, стр. 401.

[3] Buchanan, Patrick J. Suicide of a Superpower (New York: St. Martin Press, 2011), p. 215.

[4] Derbyshire, John. We Are Doomed (New York: Crown Forum, 2009), p. 102.

[5] Buchanan, op. cit., p. 215.

[6] Sowell, Thomas. Dismantling America (New York: Basic Books, 2010), p. 213.

[7] Howard, Philip K. The Death of Common Sense (New York: Random House, 1995), p. 140.

[8] Ibid., p. 163.

[9] Sowell, op. cit., p. 207.

[10] Toffler, Alvin. The Third Wave (New York: William Morrow & Co., 1980), p. 45.

[11] Howard, op. cit., p. 112.

[12] Howard, Philip K. The Collapse of the Common Good (New York: Ballantine Books, 2001), p. 97.

[13] Sowell, Thomas. Intellectuals and Society (New York: Basic Books, 2010), p. 121.

[14] Bloom, Allan. The Closing of American Mind (New York: Simon & Schuster, 1987), pp. 62, 64.

[15] Howard, Death, op. cit., p. 81.

[16] Derbyshire, op. cit., pp. 28-29.

 

 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:5
Всего посещений: 341




Convert this page - http://7iskusstv.com/2015/Nomer1/Efimov1.php - to PDF file

Комментарии:

Филипп
Москва, - at 2015-09-04 09:24:24 EDT
В России в школьном образовании те же тенденции. ЕГЭ. Финансирование школ в зависимости от кол-ва учеников. Соответственно, никого не отчисляют, в языковых спецшколах тянут троечников. Всё больше в школе детей мигрантов. Всё больше бюрократии и действий ради галочки.
Cоплеменник
- at 2015-02-12 06:34:44 EDT
В моём педагогическом прошлом навсегда отложилось:
"Нет плохих студентов; есть плохие преподаватели. Надо посмотреть КАК вы работаете. Нет-нет, мы (ректорат) не призываем вас ставить тройки лодырям, но (громким шёпотом!) помните, что норматив Минвуза СССР никуда не делся - один преподаватель на восемь студентов. Ваша кафедра общеинститутская, самая многочисленная, поэтому начинать сокращение будем с вас".
Чего уж там, на нашей совести достаточно липовых инженеров. Скажите "спасибо", что не врачей;-)).

валерий головской
арлингтон, вирджиния, - at 2015-02-11 16:13:37 EDT
Казалось бы все знаешь и думаешь также. Но когда это все умно сформулировано, то возникает приятное чувство единомышленника. Дело, однако,не в том, чтобы сформулировать проблему (хотя это и необходимо), но в том, чтобы найти рецепт ее разрешения. Интересно, как предложит разрешить тупик, в котором оказалась Америка, Игорь Ефимов. А иначе зачем затевать такой труд? Чтобы только поставить диагноз? Диагноз,на мой взгляд есть- тупик, абсолютная невозможность найти компромиссное решение кризиса страны. Неспособность к решительным, может быть даже революционным изменениям - отказ от рабского почитания глубоко устаревшей Конституции и поправок, судебной системы и других институтов страны, которая еще так недавно была подлинным символом демократии и свобод. Страну, в которую мы приехали 30-40 лет назад и нашли все, чего нам так нехватало в стране Советов. И теперь мы стали свидетелями, как Liberal Mind или что-то еще (а что именно? здесь-то и нужен аналитический ум Игоря Ефимова) разрушили важнейшие институты Америки, превратили ее в некое подобие той, к счастью уже не существующей Империи зла...
Есть ли надежда? Возможно ли, чтобы три поколения дебилов воспитанных американской школой во имя самых светлых и добрых идеалов,начали думать, обрели бы способность противостоять моральному падению нации, выбирать способных и умных лидеров, независимых от денежных мешков и продажных юристов, создать новую структуру власти, отказаться от идеалов имперского покорения мира и т.д, и т п....
С тем большим нетерпением буду ждать резюмирующих глав книги Игоря Ефимова. Пока еще надежда теплится!

Boris
Brookings, SD, - at 2015-01-19 19:05:04 EDT
Занятное описание, со многим согласен. Непонятно зачем. Одновремннно существует много "америк", сейчас на поверхности такая как описана. Сами американцы говорят о перерождении республики в империю. Наверное этого стои ожидать пройдясь по центру столицы удивляет разительное сходство с древним Римом.

Природа развивается по законам, знаем мы их или нет. Помимо законов есть что то мистическое и именно оно наиболее интересно про Америку и американцев. Набоков много размышлял об этом

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//