Номер 1(59)  январь 2015
Николай Овсянников

Николай Овсянников Медленный яд евразийства

Год 1932-й ознаменовался двумя, казалось бы, внешне не связанными событиями. Обнаружить между ними связь внутреннюю в тогдашнем СССР могли лишь немногие. В последующие же годы и поговорить-то на эту тему в узком кругу было небезопасно. А уж после 37-го, когда один из «участников» бесследно исчез в лагерях, вопрос, как говорится, был окончательно закрыт.

Нет, конечно, «окончательно закрыт» – не более чем словесный оборот. Разве можно что-то закрыть окончательно?

Упомянутые события касались судеб двух некогда широко известных (правда, по разные стороны границы) людей – литературоведа Дмитрия Мирского и поэта Максимилиана Волошина. Первый, после многолетнего отсутствия, вызванного послеоктябрьской эмиграцией, в 1932 г. возвратился на родину. Второй в том же году в возрасте 55 лет скончался в Крыму от тяжелой болезни. Скорее всего, Мирский хотел увидеться с Волошиным: им было о чем поговорить. Но не успел.

Советское литературоведение – явление особое. Через много лет, ни словом не упомянув связывавшие их долгие годы идеи, оно мягко уравняло обоих привычным идеологическим штампом – «советский». Отныне Волошин считался «русским советским поэтом», а посмертно реабилитированный Мирский – «русским советским критиком и литературоведом». Любопытно, что Федор Сологуб, никогда родину не покидавший и написавший в 1921 году большой роман (тогда же изданный), до последних дней продолжавший создавать прекрасные стихи, скончавшийся в Ленинграде в 1927 году, звания «советский» не удостоился. Правда, и никаких заслуг перед советской властью, в отличие от Волошина и Мирского, за ним не числилось. В частности, никакого отношения к идейному течению так называемых евразийцев, оказавшихся весьма полезными советской власти в двадцатые годы1, Сологуб не имел. Чего не скажешь о тех же Волошине и Мирском.

Основатель евразийства Никита Трубецкой одним из первых заметил «носившиеся в воздухе» литературные проявления будущего идейного течения. «Я чувствую его в стихах М. Волошина, А. Блока, Есенина…»

Д. П. Мирский (в годы эмиграции называвшийся Святополк-Мирским) был одним из активных деятелей евразийского движения. “В статье «Символисты» (1920), – пишет о Мирском современный исследователь О. А. Казнина, – он отмечает стихи (М. Волошина, – Н. О.) о Греции и Крыме, а стихотворение «Демоны глухонемые» и «Китеж» характеризует как «лучшие из всего, что было написано с патриотических позиций на эту жгучую тему наших дней». Менее года спустя <…> Святополк-Мирский снова возвращается к Волошину, и на этот раз дает его поэзии самую высокую оценку. Он пишет: «Самое замечательное, что было создано вне группы «Скифы» за эти годы, это поэзия Максимилиана Волошина». <...> Критик восхищается тем, что в поэзии Волошина вожди русской истории предстают как «вечные» и бессмертные символы стихийных сил, которые управляют Россией». Он отмечает, что Лже-Дмитрий, Разин и Петр приобрели здесь черты мифологических героев. <…> Отдельную главу критик посвятил Волошину в статье «О современном состоянии русской поэзии», написанной в 1922 г. и предназначенной для журнала «Русская мысль». <…> Дореволюционный Волошин, в представлении критика, был наименее русским поэтом, его вдохновляли Испания, Греция, Франция, Туркестан, киммерийский Коктебель – только не Россия. Однако, потрясенный войной (заметим, что самый трудный для России период Первой Мировой войны Волошин провел заграницей; вернувшись в 1916-м на родину, в армию не пошел и мирно жил в собственном доме в Коктебеле, – Н. О.) и революцией, поэт создал истинно глубокие и законченные произведения. Среди них критик называет «Святую Русь», «Китеж» и «Молитву о городе». <…> «Славянофильскому восприятию Революции в ней дано выражение окончательное». По всей видимости, эти произведения утвердили репутацию Волошина как одного из вдохновителей евразийства”. Позднее критик писал, что Волошин «построил теорию сверх-славянофильского квиетизма».

«В ключе евразийства, – пишет в другом месте О. А. Казнина, – могла быть воспринята поэма «Протопоп Аввакум» (1918), посвященная любимому герою литературы, публицистики, историософии скифства и евразийства. Стихи, в которых Волошин осмысливает положение России между Западом и Востоком, в контексте общечеловеческой мировой цивилизации, входят в цикл «Пути России». В стихотворении «Европа» (1918) история России представлена как плод слияния христианской Византии и Ислама». Заметим, что ислам, который вместе с буддизмом евразийцы подводили под понятие «наивного язычества», легко и быстро, по их мнению, поддающихся призывам православия, – одна из ключевых идей о будущем обустройстве России по евразийскому образцу.

“Интерес к евразийским идеям, – пишет исследователь в другом месте, – поэт не утратил и в более поздние годы. В стихотворении «Четверть века (1900-1925)», написанном в 1927 г. в дни землетрясения, поэт подводит итоги своей жизни и благословляет судьбу за то, что в свое время она закинула его в сердце Азии, где «каждый впервые себя сознает завоевателем древних империй»”.

Разделял Волошин и идею-мечту о том, что Константинополь должен стать русским. «Это перемещение центра тяжести к югу (востоку), – фиксировал он на бумагу свои евразийские мечтания, – самое радостное и желанное». Столицу России он хотел поначалу видеть в Москве (что, как известно, осуществилось), а затем, возможно, и в Киеве. Весьма актуальное, надо заметить, желание.

Подобно евразийцам, Запад он откровенно не любил (вернее, навсегда разлюбил после возвращения в 1916 г. в Россию) и постоянно обращался к символу варвара, способного «противостоять напору западной буржуазной цивилизации» (О. Казнина).

Но, может быть, все вышесказанное – лишь наговоры на замечательного русского поэта-гуманиста, обладателя широкой русской души, настежь открытой миру?

Обратимся к фактам. В своей автобиографии, написанной в 1925 г., Волошин вспоминает: «Февраль 1917 г<ода> …большого энтузиазма во мне не порождает, т. к. я все время чувствую интеллигентскую ложь, прикрывающую подлинную реальность революции».

Итак, буржуазная революция, провозгласившая и пытавшаяся защищать западные ценности, ему не по душе. Волошин даже на какое-то время, по собственному признанию, теряет дар речи, который возвращается к нему «только после Октября». Это не мудрено. В том, что началось после Октября, Волошин увидел сокровенный христианский смысл. В стихотворении «Россия» (1918) он выражает уверенность, что его родине дан искус:

…Благословить свои оковы

В темнице простираясь ниц,

И части восприять Христовой

От грешников и от блудниц.

 Израильский историк Михаил Агурский в посвященной поэту главе своей книги «Идеология национал-большевизма» заметил в этой связи, что поэт «видит в большевистской власти не что иное, как “часть Христову”».

Вдохновлявшиеся его поэзий евразийцы, хотя и не были настроены столь мистично, во главу угла своей «диалектики» все же ставили Православие и считали, что европейская цивилизация – смертельный враг Евразии. «Азиатская ориентация, – писал Трубецкой, – становится единственно возможной для настоящего русского националиста». При этом большевизм, по их мнению, – русское народное движение, а «гибель большевистской партии – опасность для России».

В 1924-м Волошин пишет стихотворение «Россия», где высказывает довольно распространенную и в наши дни точку зрения, что его родина, приняв на какое-то время западные идеи, «устроила на своей территории …полигон для их испытания, а все жители России оказались лишь подопытными кроликами, не нашедшими противоядия против западно-европейских микробов» (В. Кантор):

В течение пятидесяти лет

Мы созерцали бедствия рабочих

На Западе с такою остротой,

Что приняли стигматы их распятий.
Все наши достиженья в том, что мы
В бреду и корчах создали вакцину
От социальных революций: Запад
Переживет их вновь, и не одну,
Но выживет, не расточив культуры.

Как видим, в наших бедах виноват все тот же ненавидимый евразийцами (духовными братьями Волошина) Запад. Однако с историософской точки зрения, как замечает В. Кантор, вопрос о чьей-либо «вине» бессмысленен, «ибо можно говорить лишь о взаимосвязи и взаимозависимости явлений и их последствий». По Волошину же получается, что Россия, выработав антиреволюционную вакцину и претерпев всяческие беды, спасла Запад.

Спасла? На самом деле последствием «спасительного» Октября, вернувшего Волошину дар речи, «была страшная европейская революция справа – национал-социализм». Волошин, правда, до нее не дожил. Но один из глубочайших русских мыслителей того времени Федор Степун не понаслышке знал, что такое национал-социализм и другие разновидности фашизма. Притом что евразийство он определял не иначе, как русский фашизм2.

Другой выдающийся русский мыслитель того же времени Георгий Федотов считал, что созданная Лениным и названная им советской система, по сути, тоже была фашистской. «Не одна Россия, а весь мир может благодарить Ильича за создание фашистской системы государства, – писал он в книге «Октябрьская легенда». – Сравнительно с тем страшным разрушением, которое производит фашизм в системе культуры и духовного строя личности, второстепенное значение имеет вопрос об экономической системе фашизма: в интересах каких классов (любопытно, что и Волошин не придавал большого значения классам, считая, что в буржуазных государствах правят бывшие уголовники, во время революций сменяющие т. н. «правящий класс», – Н. О.), пролетариата, буржуазии или средних слоев, используется чудовищный аппарат тоталитарного государства. Здесь перед нами один из тех случаев, когда форма важнее содержания. Как при оценке инквизитора мало значения имеет его credo, Торквемада это или Дзержинский, так и при оценке фашизма идеология и политическая родословная диктатора отходит на задний план».

В «Бунтующем человеке» Альбер Камю, отмечая иррациональную природу фашистских режимов, писал: «…Гитлер и Муссолини стремились к созданию империй, а идеологи национал-социализма недвусмысленно высказывались о планах мирового господства. Их отличие от теоретиков классического революционного движения состояло в том, что они избрали и обоготворили иррациональную (курсив мой, – Н. О.) часть нигилистического наследия, отказавшись обожествить разум. И тем самым отреклись от универсальных притязаний. Это не помешало Муссолини и Гитлеру ссылаться на Гегеля, а Гитлеру – считать своим предшественником Ницше, но не подлежит сомнению, что они воплотили в истории лишь некоторые из пророчеств немецкой идеологии. И в этом отношении они принадлежат истории бунта и нигилизма (как и теоретики евразийства вместе с Лениным и его учениками, – Н. О.). Они первые построили государство исходя из идеи, что ничто на свете не имеет смысла и что история – всего лишь случайное противоборство сил».

Заметим, что другая тоталитарная идеология – большевизм – точно так же делает ставку на бунт, а бунт, как уже замечает комментирующий Альбера Камю Владимир Кантор, «это всегда отсутствие разума, в какие бы одежды он ни рядился. Более того, любой тоталитаризм, в том числе и большевистский, всегда строится не на разуме, а на лжи».

А вот как по поводу роли разума в человеческой истории рассуждает Волошин:

Когда-то темный и косматый зверь,
Сойдя с ума, очнулся человеком –
Опаснейшим и злейшим из зверей –

Безумным логикой
И одержимым верой.
Разум

Есть творчество навыворот, и он
Вспять исследил все звенья мирозданья,
<…>
Преобразил весь мир, но не себя, Он
заблудился в собственных пещерах И
стал рабом своих же гнусных слуг.
(«Мятеж», 1923)

Разум, как видим, потерпел полное банкротство. Что ж удивительного, если затем настало время бунтов и мятежей. Ниже не поэтическая ли иллюстрация к вышеприведенным рассуждениям А. Камю:

Настало время новых мятежей И
катастроф: падений и безумий.
(Там же)

Выводы Волошина – в духе того же воинствующего иррационализма:

 

Воля вещества

Должна уравновеситься любовью,

И магия:

Искусство подчинять

Духовной воле косную природу.

Но люди неразумны. Потому

Законы эти вписаны в клинках,

В орудьях истребленья и машинах. («Магия», 1923)

Как магия подчиняла себе «косную природу», а потом «вразумляла» людей орудиями истребления, мы хорошо знаем. Но боюсь, далеко не все знают, что со стороны русского поэта эти строки были отнюдь не горьким пророчеством, а credo, которого он придерживался до конца дней. Людей, которых он называет узниками своих же лабиринтов, Волошин призывает… нет, не к справедливому социальному устройству, защите частной собственности, свободы слова и пр. «буржуазных ценностей», а

…к восстанью против
Законов естества и разума:
К прыжку из человечества –
К последнему безумью –
К пересозданью самого себя.
(«Бунтовщик», 1923)

Что и говорить, своевременный был призыв. То, как обезумевшие большевики-ленинцы и немецкие нацисты пересоздавали в 20 – 30-е гг. самих себя, а затем пытались «пересоздать» всех остальных людей, тоже хорошо известно.

Продолжая пророчествовать в том же духе, Волошин даже не пытается скрывать, к человеческому материалу какого рода адресует свои призывы. Это мятежники и преступники, перед которыми «виновно государство». Только не подумайте, что речь идет о родном тоталитарном отечестве, живя в котором, он писал эти строки. Разумеется, он говорит о ненавистном буржуазном государстве, где «вне закона находятся два класса: уголовный и правящий, во время революций3 они меняются местами, – в чем по существу нет разницы»:

Не пресекайте, не готовьте русла

Избытку сил.

Поймите сущность зла.

Не бойтесь страсти.

Не противьтесь злому

Проникнуть в вас… <…>

Врач гасит жизнь,

Священник гасит совесть.

Довольно вам заповедей на «не»:

Всех «не убий», «не делай», «не укради», –

Единственная заповедь: «ГОРИ!» («Бунтовщик», 1923)

Что тут скажешь? Легко, а главное, совершенно безопасно обращать подобные призывы к преступникам и мятежникам из буржуазных стран (цитируемые стихотворения как раз и печатались в веймарской Германии), когда в твоем государстве, руководимом славной ленинско-сталинской гвардией, –

Утихла буря. Догорел пожар.

А сам ты –

…принял жизнь и этот дом, как дар

Нечаянный, – мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлен землею. («Дом поэта», 1926)

Наверно, поэтому, пребывая в состоянии тихой радости, свои призывы приезжающим к нему погостить творческим людям, советским гражданам, лояльным партии и правительству, Волошин формулирует совершенно иначе:

Ветшают дни, проходит человек,

Но небо и земля – извечно те же.

Поэтому живи текущим днем.

Благослови свой синий окоем. (Там же)

 

Они и благословляли. Примерно до 1935-го.

Впрочем, если вы думаете, что со смертью Волошина и уничтожением в СССР ставших ненужными «советских» евразийцев Сергея Ефрона (старого друга Волошина и заграничного агента ГПУ) и Дмитрия Мирского с этим идейным течением в нашей стране было навсегда покончено, то сильно ошибаетесь.

Дело евразийцев в послесталинском СССР тихо продолжил и уже почти «под гром фанфар» довел до перестроечных времен сын выдающегося русского поэта Николая Гумилева Лев Гумилев. «Меня называют евразийцем, и я от этого не отказываюсь, – признавался он («Наш современник», 1991, № 1, стр. 132). – С основными историко-методологическими выводами евразийцев я согласен». Как и Волошин, он не любил Запад, призывал держаться от него подальше и видел для России особый путь. В каком-то роде ему даже удалось осуществить мечту (правда, не знаю, искреннюю или намеренно провозглашаемую в годы гражданской войны) Волошина о «примирении» белых и красных («Я ж делал все, чтоб братьям помешать/ Себя – губить, друг друга – истреблять»).

«Что достаточно будет усвоить рядовому “красно-белому”? – размышляет о «примиренческих» устремлениях Л. Гумилева историк А. Л. Янов («После Ельцина», М., 1995). – Что история работает против «загнивающего» Запада и на самый молодой в мире этнос, сохранивший безнадежно утраченную Западом пассионарность. Что, попросту говоря, «никаких контактов нам с латинами иметь не надо, так как они народ лукавый, лицемерный, вероломный и притом не друзья России, а ее враги». Или на ученом языке (для интеллигентов): «как бы ни называть эти связи: культурными, экономическими, военными, они нарушают течение этногенеза…порождают химеры и зачинают антисистемы. Идеологические воздействия иного этноса на неподготовленных неофитов действуют подобно вирусам, инфекциям, наркотикам, массовому алкоголизму…губят целые этносы, не подготовленные к сопротивлению чужим завлекательным идеям». Или того хуже: контакты с чуждыми этносами ведут к «демографической аннигиляции…только этнические руины остаются в регионах контакта».

Все верно: общий враг хоть кого способен сплотить, стоит только его, врага, четко и убедительно (желательно еще и по-научному) обозначить.

Похоже, представление о главном враге у М. Волошина и Л. Гумилева было общим.

Впрочем, не только о враге, но и о друге. Карл Маркс, говорил Гумилев, предвидел в своих ранних работах возникновение принципиально новой науки о мире, синтезирующей все старые учения о природе и человеке. В 1980-е Гумилев был уверен, что человечество – в его лице – «на пороге создания этой новой марксистской науки». (Изложено по А. Янову).

Вот и Волошин в письме Л. Б Каменеву (лето 1924 г.) признавался (надо полагать, искренне), что еще в 1919 г., т. е. в самый разгар гражданской войны, признал советскую власть «как единственный и неизбежный путь России», а также в том, что принимает анализ марксизма, да и «от конечных идеалов коммунизма мысли мои не так уж далеки».

Советская власть в целом платила поэту взаимностью. С первых же дней большевицкой диктатуры Волошин не только не подвергался каким-либо цензурным ограничениям, но его тексты буквально шли нарасхват. В декабре 1917 г. в газете «Слову – свобода» Клуба московских писателей появляется его публикация на тему свободы слова. В январе 1918 г. в питерском альманахе «Творчество» опубликован стихотворный цикл «Облики». В феврале того же года в альманахе «Стремнины» (Петроград) – стихи из цикла «Киммерийские сумерки». В начале мая в московском издательстве «Зерна», выпустившем «Весенний салон поэтов» также напечатаны его стихи.

В июне в московском издательстве «Творчество» выходит 136-страничный сборник избранных стихотворений Волошина «Иверни». В октябре 1919-го в харьковском издательстве «Камена» опубликована его большая статья «Поэзия и революция: Александр Блок и Илья Эренбург». Там же выходит его знаменитый поэтический сборник «Демоны глухонемые» (1919). В декабре того же года в издательстве «Творчество» огромным по тому времени тиражом 18 тыс. экз. выходит его сборник «Верхарн. Судьба. Творчество. Переводы». В апреле 1921 г. нарком Луначарский обещает Волошину помочь приехать в Москву и выдать «академический паек». В первом номере московского журнала «Зритель» (1922) снова появляются его стихи. В 1922–24 гг. Волошина печатает «Литературное приложение» к берлинской газете «Накануне», негласно финансируемой советским правительством. В апреле 1922 г. в московском альманахе «Время» снова печатаются его стихи. В мае – в художественном альманахе «Наши дни» (Москва, Госиздат) опубликованы его стихотворения «Бегство» и «Дикое поле».

В июне в журнале «Красная новь» – стихи из цикла «Путями Каина». В том же месяце в сборнике «Свиток» (изд-во «Никитинские субботники») снова публикуются его стихи. Во 2-м (за 1924 г.) выпуске популярнейшего московского альманаха «Недра» печатаются еще 4 стихотворения из «Путями Каина», а в 5-м выпуске за тот же год – большое стихотворение «Космос» из того же цикла.

Начиная с 1917 г. Волошин перепечатывал свои стихи на машинке и охотно раздавал переписывать всем желающим. В «Автобиографии» (1925) он писал, что его стихи «распространяются в России в тысячах списков». Самиздат? Не иначе, вот только без каких-либо возражений и репрессий со стороны властей. Читайте на здоровье, дорогие советские граждане!

Выходит, и впрямь недалек был от «конечных идеалов коммунизма».

Да уж куда ближе! Вот и первые евразийцы, вдохновляемые его поэзией, считали, что большевизм, несмотря на его недостатки, – русское народное движение.

И что, разве не правы? Разве не туда движемся? Туда, туда… Как говорится, попутного ветра народному движению! С евразийцами, марксистским анализом, коммунистическими идеалами, Львом Гумилевым и Максимилианом Волошиным.

Примечания


1. Пронизанное чекистской агентурой, евразийское движение так же, как «сменовеховство», с начала 20-х гг. способствовало идейно-политическому расколу эмиграции, затем само распалось на левую и правую группы. Левая открыто заняла просоветскую позицию, причем некоторые из ее представителей, включая Мирского и Ефрона, возвратились в СССР. В Европе это движение тихо скончалось к нач. 30-х гг.

2. Для этого у Ф. Степуна имелись основания. На первое место в иерархии сфер культуры евразийцы ставили сферу государственную, преимущественным выразителем и носителем которой является, по их мнению, правящий слой. Только в государственной организации, считали они, впервые и вполне осуществляется и выражается единство культурной жизни. Не должно быть никаких внегосударственных организаций и объединений. Государству должны подчиняться не только хозяйственная, техническая и материально-культурная, но даже сфера духовного творчества. Для построения такого государства нужна, разумеется, новая система идей. Семя новой «идеи-правительницы» - сама жизнь, нужно только прислушаться к ее кипению в недрах общей духовной обстановки момента и эпохи. Новая идея (какая, правда, не ясно) должна заменить государство, средоточие и вождя до тех пор, пока новое государство, средоточие и вождь не будут реально созданы и сделаны. Кем бы, вы думали? Самой идеей! Но это возможно только через создание новой партии – особого типа и строя. Партия - разумеется, правительствующая, при этом единая и единственная.

3. Революция в понимании Волошина – явление труднообъяснимое. С одной стороны, она как будто устанавливает буржуазный строй, с другой – утверждает всевластие нового правительства, состоящего из бывших уголовников. Похоже, Волошин так возненавидел буржуазную демократию, которую наблюдал в 1914-16 гг. в Швейцарии и Франции, что, изображая в «Путями Каина» некое Государство, возникающее в результате революции, использовал атрибутику тоталитарного режима, становление которого наблюдал уже в 1917-22 гг. в России. Оно “имеет монополию на производство фальшивых денег”, на выборах там побеждает «наинаглейший и наиадвокатнейший из всех”, а “газета есть самый сильнодействующий яд”. Там “каждый дорвавшийся до власти сознает себя державной осью государства и злоупотребляет правом грабежа, насилий, пропаганды и расстрела”; а правительство “должно активом террора покрыть пассив усобиц”. В этом Государстве царят “шпионаж, цензура, проскрипции, доносы и террор”.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:2
Всего посещений: 23




Convert this page - http://7iskusstv.com/2015/Nomer1/Ovsjannikov1.php - to PDF file

Комментарии:

Николай Овсянников
Москва, - at 2015-02-04 22:28:17 EDT
Не знаю, для кого, а главное, зачем М. Лернер пересказывает общеизвестные факты биографии Волошина. Разве они опровергают написанное о нем мной, О. А. Казниной, В. К. Кантором, М. Агурским? Не пойму, причем тут Западный фронт. Что, разве Волошин там сражался с немцами? А причем тут его пацифизм? Разве я его зачислил в милитаристы? И какими «буржуазными идеями» я его наделил? Напротив, я пишу о том, что Запад он откровенно не любил (вернее, навсегда разлюбил после возвращения в 1916 г. в Россию) и постоянно обращался к символу варвара, способного «противостоять напору западной буржуазной цивилизации» . Об аполитичности и мирном характере Волошина читать особенно смешно. Очевидно, за пацифизм и мирный характер в 1В97 г. он, студент Моск. университета, взят под надзор полиции. Тогда же он вступает в студ. землячество, изучает материалы о народовольцах, участвует в студ. забастовке, в 1899 исключается из университета «за агитацию» и высылается в Феодосию. В авг. 1900 г., очевидно, тоже по ошибке он арестовывается в Судаке, а через 2 недели вновь высылается из Москвы «до особого распоряжения». Не пойму, причем тут НКВД, до образования которого Волошин не дожил. Разве я изобличал его в сотрудничестве с НКВД? Что же касается его друга, ставшего сотрудником ОГПУ, то не пойму, причем тут антисемитизм. М. б. и меня, постоянного автора международного еврейского ж-ла, в теч. нескольких лет пишущего о еврейских музыкальных талантах, Лернер считает антисемитом, раз я упомянул об этой страшной «тайне»? Разве я писал, что Волошин считал себя советским поэтом? Или что таковым его считают его нынешние поклонники? Я писал, что советским поэтом его считало советское литературоведение – идеологическая наука, умевшая отличать своих от чужих. Напомню на всякий случай, что в марте 1931 г. Волошин добровольно стал членом абсолютно просоветского Всероссийского союза писателей, а в ноябре получил от государства персональную пожизненную пенсию. Публиковался же он не во время «неразберихи», а до и после создания Главлита. Какая уж тут неразбериха. Мордвинкин и Лебедев-Полянский работали на совесть. М. Лернер не считает Волошина евразийцем. Что за беда! Важно, что евразийцы его считали своим, вдохновлялись его стихами, идеями и разливали свой медленный яд. К православию Волошин (по М. Лернеру) тоже отношения не имел. Замечательно! Только всем, знакомым с его жизнью и творчеством, известно, что в годы работы над «Святым Серафимом» он всерьез изучал святоотеческие труды, житийную и литургическую литературу, осваивал «Добротолюбие», «Четьи-Минеи», богословские сочинения, приобрел «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Настольной книгой Волошина в годы завершения «Серафима» была знаменитая книга Сергея Нилуса «Великое в малом». Да, да, того самого Нилуса, который под одной обложкой с этим мистическим произведением поместил «Протоколы сионских мудрецов». Не знаю, читал ли Волошин этот «шедевр», отзывов не сохранилось. Но вот «поэмами, созданными за три года до смерти, поэт демонстрировал, что в своих интеллектуальных и духовных исканиях сделал окончательный выбор в пользу русской православной идеи» (О. А. Казнина, автор биографии Волошина, издание ИМЛИ РАН). Ну, а все остальное отрицатель авторитетов Овсянников, разумеется, присочинил.
М. Лернер
- at 2015-02-02 13:39:22 EDT
Максимилиан Александрович Волошин был демонстративно аполитичен, увлекался вначале теософией, затем антропософией и прочее в этом роде, т. е. всегда находился в «других измерениях». И, более того, многие современники считали его и вовсе розенкрейцером( а если быть точным, то вступил ( кажется, в 1906) в масонское общество. Волошин , как многие его друзья, приехал строить Гётеанум в швейцарский Дорнах в 1914 году, добрался туда с трудом, рискуя жизнью, т. к. началась Первая мировая война. В Россию вернулся тоже с трудом - через Англию и Скандинавию в 1916 году. Это тогда он набирался - по Овсянникову- буржуазных идей? Когда видел бесконечные эшелоны с солдатами разных стран в экзотических униформах? В Европе, как Вам известно, война была нешуточная. И на Западном фронте было – без перемен. Вот только через Скандинавию Волошин и сумел пробраться в Россию. А что до буржуазный идей, то он до строительства своего дома ( 1903) из Европы не вылезал, только в Парижах его и видели. Причём тут 14-16 годы? Воистину! против лома нет приёма.
Волошин был демонстративным пацифистом. Вот такой пример: Андрей Белый как единственный сын НЕ был призван в Армию ( а он уехал в Россию для военной службы из Дорнаха в 16-м году), Волошин тоже был единственным сыном и тоже не подлежал мобилизации. Но он, тем не менее, написал протестное письмо военному министру, в котором заявил о том, что отказывается воевать. И что интересно - получил положительный ответ.
Никаким евразийцем он, в отличие от Сергея Эфрона (мужа Цветаевой), не был. И в отличие от несчастного Сергея Эфрона не был на службе НКВД ( кстати, антисемиты любят ворошить этот факт полуеврея Эфрона). Никогда Волошин не был советским поэтом, а после революции во времена неразберихи публиковался, как и многие бывшие ( Ахматова ещё в 20-х публиковалась), затем, как и все бывшие, заглох - вплоть до начала хрущёвской оттепели с тем, чтобы опять потом заглохнуть. Именно тогда, в начале шестидесятых вторая жена Волошина привезла в Москву его рисунки, устроена была выставка, и это было - событие. Да, вот ещё! Волошин и православие суть вещи НЕ совместны. Волошин был язычником ( поклонялся греческим богам ) и потому, согласно завещанию, на могиле нет креста.
После революции Волошин вёл нищенское существование, занимал в бывшем своём доме маленькую комнату, собирал камешки и продавал их – вот Вам и всё его НКВД. Когда Цветаева в Париже узнала, что он собирает в мешочек камешки ( она полагает, что сердоликовые), что этот бывший состоятельный человек превратился чуть ли не в местное посмешище, она пришла в ужас, о чём и написала в «Живое о живом».
Вот такой путь «отрицания авторитетов», которые на самом деле долгие десятилетия ( лет 80!) авторитетами не были, выбрал Овсянников в русской литературе. Только выплыли на свет Божий – тут же и прихлопнули. Не вылезай! Сиди там, где сидел!

Борис Суслович -> Николаю Овсянникову
- at 2015-01-27 16:03:53 EDT
Уважаемый Николай!
Вы правы: в Вашей статье Волошин лишь пример. Но согласитесь: всё, что Вы пишете о Волошине-поэте (подчёркиваю: о поэте, не о человеке, не о философе), крайне неубедительно. Также неубедительны ссылки на Азурского и Эфрона.
Репутация поэта, едва ли не первого создавшего в блистательных стихах картину вселенской трагедии, обрушившейся на Россию, не зависит ни от Вас, ни от меня. Достаточно вспомнить, что писали о "Максе" Шенгели и Цветаева.
А о политических или философских взглядах Волошина можно думать разное. Как и о евразийстве, и левом, и правом.
Всего доброго.

Николай Овсянников -Борису Сусловичу
Москва, - at 2015-01-27 12:49:20 EDT
Уважаемый Борис!
Наш диалог грозит перерасти размеры моей статьи, которая посвящена, напомню, ЕВРАЗИЙСТВУ и медленному яду, пущенному им и который действует до сих пор. То, что не только поэзия Волошина, но и весь его предоктябрьский и послеоктябрьский настрой был насквозь евразийским – вот что главное. А евразийство было и есть родной брат национал-большевизма. Отсюда проистекает его духовное родство с большевиками, его принятие революции (несмотря на его поэтические обличения террора и изображения «личин»; было и без него немало подобных обличителей: тот же Вересаев, Короленко, Зозуля, замечательный сов. писатель), его признание в письме Каменеву, его дружба с Луначарским и перешедшими на сторону большевиков Немитцем и Марксом. Да посмотрите на весь круг друзей и приятелей послеоктябрьского Волошина. Почитайте, что пишет о нем Амфитеатров, Н. Мандельштам, Тэффи, Бунин, Ахматова. Он лучше многих других видел и знал, что творили большевики зимой 1920/21 гг. в Крыму. Шмелев этого не видел, но они убили его сына, и отчасти это заставило его окончательно прозреть и уехать из этого ада. Арцыбашев жил до 1922 г. в Москве и тоже этого не видел, но и того, что видел, убедило его: честному писателю здесь жить и творить нельзя. Он воспользовался своим польским происхождение по матери и получил право уехать. Волошин точно так же мог воспользоваться своим немецким происхождением по матери и уехать. Он предпочел остаться с большевиками и стать советским поэтом. Напомню, что сов. цензура во всю уже действовала с 1922 г., запрещала множество произведений, в т. ч. Булгакова и Козырева. Волошина никто в это время не запрещал. Привычка ко лжи – действительно важный признак советскости. Но, повторяю, своих от чужих советские идеологи все же отличали: Гумилева и Сологуба в советские поэты они не зачислили. Приводимые Вами цитаты очень хороши в поэтическом отношении (они знакомы мне со студенческих лет), но по ним одним нельзя выносить заключение о политических взглядах и мировоззрении Волошина. Оно созревало давно и «тянулось» к бунту, революции, которые влекут «к локальному снятию конфликта между должным и сущим, либо рождают тотальную инверсию. В результате инверсии уклонившееся от должного сущее (ненавидимый Волошиным буржуазный строй и западные ценности. – Н. О.) отменяется, а мир обретает новые характеристики, которые воспринимаются как естественные и наиболее близкие к должному. Традиционный мир переживает обновление» (что и произошло в результате большевицкой победы. – Н. О). Цитирую Г. Яковенко. Возвратившись из Европы, которую он, типичный традиционалист, возненавидел, Волошин горел и ждал этого обновления. Отсюда его упоение происходившей на его глазах пугачевщиной и разинщиной. Волошин вообще своеобразно относился ко ЗЛУ. В статье о Толстом (1910) он утверждал, что «мы здесь на земле вовсе не для того, чтобы отвергнуть зло (!! –Н. О.), а для того, чтобы преобразить, просветить, спасти (!!-Н.О.) зло». Неясно, правда, что он имеет в виду под ЗЛОМ. М. б., все те же буржуазность, мещанство, западные ценности, «империалистическое государство» и т. п.? Но любопытно его предложение об искоренении ЗЛА. Оказывается, «спасти и освятить (!! – Н. О.) зло мы можем, только принявши его в себя и внутри себя, собою, его освятив». Хочется спросить, где же это он видел двуногих особей, способных внутри себя освятить и преобразить ЗЛО? Принимая внутрь ЗЛО, мы, и без того не ангелы, уж точно становимся хуже. М. б., он себя самого считал таковым? Но это, уж извините, не что иное, как самая настоящая сатанинская гордость – самый страшный с христианской точки зрения грех. Если же это – не более чем МЕЧТА, так ведь большевики как раз и мечтали осуществить подобное преображение. Вот он и наделил их и пр. грешников и блудниц «частью Христовой», способной освятить зло и «спасти» его. Если так, то он не ошибся. Они действительно спасли ЗЛО.

Борис Суслович -> Николаю Овсянникову
- at 2015-01-27 08:26:10 EDT
Уважаемый Николай, утверждая, что в послеоктябрьских событиях Волошин видел сокровенный христианский смысл, и приводя в качестве доказательства стихотворение "Родина" (1918), Вы повторяете вслед за М. Агурским, что "часть Христову" поэт видит именно во власти большевиков. Попробуем разобраться.
В стихотворении "Мир" октябрьский переворот трактуется однозначно: катастрофа. Через месяц (22 декабря 1917) написан "Стенькин суд":
Мы устроим в стране благолепье вам, —
Как, восставши из мертвых с мечом, —
Три угодника — с Гришкой Отрепьевым,
Да с Емелькой придем Пугачем.

Речь о русском бунте, «бессмысленном и беспощадном». Как же 30 мая 1918 года, всего через несколько месяцев, поэт смог увидеть во власти большевиков "часть Христову»? Вот стихотворение, послужившее основанием для такого вывода:
<…>

Еще томит, не покидая,
Сквозь жаркий бред и сон — твоя
Мечта в страданьях изжитая,
И неосуществленная...

Еще безумит хмель свободы
Твои взметенные народы
И не окончена борьба, —
Но ты уж знаешь в просветленьи,
Что правда Славии — в смиреньи,
В непротивлении раба;

Что искус дан тебе суровый:
Благословить свои оковы,
В темнице простираясь ниц,
И части восприять Христовой
От грешников и от блудниц;

Что, как молитвенные дымы,
Темны и неисповедимы
Твои последние пути,
Что не допустят с них сойти
Сторожевые Херувимы!

Это молитва о счастливом будущем, а строки о "Христовой части" – всего лишь мечта. Соотнёс её с большевистской властью Михаил Агурский в книге "Идеология национал-большевизма":

Уже в самом начале революции Волошин осуждает ее жестокости, но тем не менее не отвергает ее ввиду ее грандиозного промыслительного значения. Но и над ним довлеет идея праведного греха, лишь присоединившись к которому можно спастись. В революции заключается сокровенный христианский смысл.
Более того, суть революции заключается в том, чтобы «части восприять Христовой от грешников и от блудниц». Иначе говоря, он видит в большевистской власти не что иное, как «часть Христову»!

Это "иначе говоря" не выдерживает никакой критики. Автор, похоже, не обратил внимания, что стихи написаны в мае 1918 года, когда Крым был "под немцами". А о заочном отношении Волошина к большевистскому перевороту можно судить по "Миру" и "Стенькиному суду".
Получается, что важнейшее положение Вашей статьи основано на ошибке Агурского.
Далее. Вы утверждаете, что большевики Волошину нравились на основании фразы о Юзефовиче. Но отсюда лишь следует, что поэту понравился сам Юзефович. А как Волошин относился к революционерам, видно из цикла "Личины", там есть и красногвардеец, и матрос, и большевик. Симпатией не пахнет.
Вы пишете, что еще в 1919 г., т. е. в самый разгар гражданской войны, Волошин признал советскую власть «как единственный и неизбежный путь России». Я цитировал "Китеж", не оставляющий от этого утверждения камня на камне.
Далее: "Советская власть в целом платила поэту взаимностью". Приводится внушительный список публикаций и изданий. Но все перечисленные публикации относятся к периоду становления власти, когда советская цензура была в зачаточном состоянии. А с конца двадцатых годов об издании стихов Волошина не могло быть и речи.
Вывод: никаких заслуг перед советской властью у поэта Волошина не было: ни одного советского стихотворения он не написал.
Наконец, насчёт статьи в КЛЭ. Сурков и все члены редколлегии были советские люди. А, как Вы пишете, "важнейший признак советскости – привычка ко лжи". Так что их следовало бы "поздравить, соврамши".

Николай Овсянников -Борису Сусловичур
Москва, - at 2015-01-25 16:09:21 EDT
Уважаемый Борис Суслович!
Спасибо за Ваш обстоятельный отзыв и вопросы, на которые попытаюсь ответить.
Русским советским поэтом Волошина считало, как я об этом и пишу, советское литературоведение – идеологическая наука, умевшая отличать своих от чужих. В частности, русским советским поэтом он назван в биограф. статье 1-го т. КЛЭ, М., 1962, кол. 1021. Гл. редактор – поэт Алексей Сурков. Научн. совет издательства и члены ред. коллегии – видные сов. литературоведы, литераторы и историки, десятки имен. Не знаю, почему эпитет «советский» вы считаете обзывательством. По-моему, советский человек – это реальность, которая никуда не делась, их, советских людей по-прежнему миллионы.
О сокровенном христианском смысле, который Волошин увидел в послеоктябрьских событиях, он пишет сам в стихотворении «Россия»(1918), утверждая, что его родине дан искус – части восприять Христовой от грешников и от блудниц. Я полностью разделяю мысль израильского историка Михаила Агурского, что именно во власти большевиков он, Волошин, видит «часть Христову». А то, что «родину народ сам выволок на гноище, как падаль», вовсе не означает, что ему не нравились большевики, как раз сумевшие обуздать этот народ. Они ему нравились! Он сам, например, нахваливал Бунину известного одесского чекиста Северного (Юзефовича). И в Кремле Каменеву и его однопартийцам охотно читал свои стихи о терроре, а потом Каменеву написал большое письмо, где признался, что «недалек от конечных идеалов коммунизма».
То, что он изобразил в стихотворении «Государство», ясно из его собственной записи. В одном из планов цикла против главы «Государство» он пометил: «Государство империалистического типа». Согласитесь, что компрачикосы, фиск, гарота, проскрипции – слова и термины, не очень подходящие для описания ранней советской действительности.
Вы приводите слова Волошина о том, что поэту нет места в государстве, как нечто противоречащее его, Волошина, советскости. Важнейший признак советскости – привычка ко лжи. Вот и Волошин, делая это красивое заявление, мягко выражаясь, лукавит. Что ж, он и себя самого не считал поэтом? Ведь кому-кому, а ему нашлось место в советском государстве: и стихи писал, и печатался, и общественной работой занимался, и собственный дом имел.
Еще раз спасибо за отзыв.


Борис Суслович->Виталию Пурто
- at 2015-01-25 08:10:37 EDT
Вы правы. Мы живём в эпоху торжествующего невежества и всепроникающего хамства. Одно подпитывается другим.
Ни Пушкин, ни Волошин здесь ни при чём.

Виталий Пурто -> Борисe Сусловичу
Перт Амбой, США - at 2015-01-25 03:43:26 EDT
Уважаемый Борис Суслович! Похоже, что Аналекты Конфуция читают только в Китае, хотя и этого более чем достаточно. Стоило мне сослаться на Вас и Пушкина в моем ответе некоему О.В., как получил разъяснение, что "Пушкин жил 200 лет назад, когда не было кино, радио, телевидения и интернета. С тех пор возможности распространения информации сильно изменились."

How nice! Какая прелесть! Вам советуют "к нашему редактору и предложить свою помощь в проверке текстов", а мне объясняют про кино и пр. Как тут не напомнить Ксении и О.В. о Книге Джунглей и о племени Бандар-Лог с их песней "We are great. We are free. We are wonderful. We are the most wonderful people in all the jungle! We all say so, and so it must be true."

Борис Суслович
- at 2015-01-24 23:35:20 EDT
Ксении. Что касается Вас, то посоветовал бы Вам учиться себя вести. А это включает, как минимум, уважение к другим, чего Вам сейчас катастрофически не хватает. Надеюсь, что более наши пути не пересекутся.
Ксения
- at 2015-01-24 22:35:43 EDT
Уважаемый Суслович! Это же надо! Пути наши сошлись во мнении о Волошине. Хочу только добавить, что несмотря на то, что во дни революции поэт скрывал у себя не только белых, но и красных, красные не отблагодарили его за это. Поэт чуть ли не нищенствовал, собирал камешки и продавал их. И публикация эта к Волошину никакого отношения не имеет.
Что же касается Вас, господин Суслович, то нецелесообразно, что Вы сидите над некоторыми текстами и проверяете запятые и пр. в этом роде. Я бы посоветовала Вам обратиться к нашему редактору и предложить свою помощь в проверке текстов, особенно стихотворных.
А за Волошина спасибо.

О.В.
- at 2015-01-24 21:22:32 EDT
В.П. 2 О.В.
- at 2015-01-24 17:56:28 EDT
Не вижу, почему нужно непременно сравнивать эту статью с безумными поисками "истинных авторов" "12 стульев" и прочих произведений.
--------------
С удовольствием поясню, к какому ряду я отношу сравниваемые мною статьи. Я отношу их к самому недостойном ряду, в котором "исследование" подгоняется под заранее задуманный авторами ответ. С недопкстимостью подобного метода ни у кого не может быть сомнения.


"Ну, Вы странный человек..." (с)
Любой автор, начиная писать статью, знает ответы на поставленные им вопросы, иначе зачем писать?
Это стихи могут написаться в любую сторону, а у исследователя должны быть собственные представления, для какой концепции он приводит весь свой массив доказательств.
Что обе статьи Вам не нравятся, я уже понял, но не считаю, что их можно сравнивать на этом основании. Там - высосанная из пальца жареная сенсация, здесь - обоснованная и серьезная статья.

Наконец, "поэта надо воспринимать именно как поэта, а не как пророка, носителя истины, указывающего светлый путь, и т.п." С этим, конечно, можно спорить. Как говорится, на вкус и цвет - товарища нет. Не знаю как Вам, но мне в воспринимании Поэта всё-таки ближе Александр Сергеевич Пушкин. Советую почитать, что он писал о роли Поэта.

Если можно спорить, то и спорьте. Я считаю, что концепция поэта как пророка и носителя истины в последней инстанции только на том основании, что он умеет изящно рифмовать, - это чисто российская бредятина, обусловленная многовековым российским рабством, где свободная мысль может дойти до широкой аудитории только в зарифмованно-законспирированном эзоповом коде.
Ни в одной демократической стране в новое время такого, на мой взгляд не было. К тому же Пушкин жил 200 лет назад, когда не было кино, радио, телевидения и интернета. С тех пор возможности распространения информации сильно изменились.

В.П. 2 О.В.
- at 2015-01-24 17:56:28 EDT
Не вижу, почему нужно непременно сравнивать эту статью с безумными поисками "истинных авторов" "12 стульев" и прочих произведений.
--------------
С удовольствием поясню, к какому ряду я отношу сравниваемые мною статьи. Я отношу их к самому недостойном ряду, в котором "исследование" подгоняется под заранее задуманный авторами ответ. С недопкстимостью подобного метода ни у кого не может быть сомнения.

Что же касается Вашего утверждения, что "Статья серьезная и хорошо обоснованная", то первая его часть как раз и подразумевает, что подгонка под ответ не заслуживает критики ни в какой области деятельности, тогда как "обоснованность" детально исследуется Борисом Сусловичем (см. выше).

Наконец, "поэта надо воспринимать именно как поэта, а не как пророка, носителя истины, указывающего светлый путь, и т.п." С этим, конечно, можно спорить. Как говорится, на вкус и цвет - товарища нет. Не знаю как Вам, но мне в воспринимании Поэта всё-таки ближе Александр Сергеевич Пушкин. Советую почитать, что он писал о роли Поэта.

Борис Суслович
- at 2015-01-24 16:08:42 EDT
Уважаемый Николай Овсянников, основная часть вашего очерка посвящена Максимилиану Волошину. Вы утверждаете, что:
1. Волошин считался «русским советским поэтом», имевшем «заслуги перед советской властью».
2. В том, что началось после Октября, Волошин увидел сокровенный христианский смысл.

Интересная трактовка. Вот стихи поэта, написанные сразу после того, как известие о большевицком перевороте достигло Коктебеля:
С Россией кончено... На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.

Мир (23 ноября 1917)

В чём здесь «сокровенный христианский смысл»?

Вы вспоминаете «Сергея Ефрона (старого друга Волошина и заграничного агента ГПУ)». Но друзья последний раз встречались в 1918, а агентом ГПУ Эфрон стал в 30-е годы. Причём тут Волошин?

Цитируя «Государство» из книги «Путями Каина», Вы утверждаете: «Разумеется, он говорит о ненавистном буржуазном государстве, где "вне закона находятся два класса: уголовный и правящий, во время революций они меняются местами, – в чем по существу нет разницы"»

Вот продолжение того же «Государства»:

Революционное правительство должно
Активом террора
Покрыть пассив усобиц.
<…>
Благонадёжность, шпионаж, цензура,
Проскрипции, доносы и террор —
Вот достижения
И гений революций!

Где всё это происходит, если не в революционной России?

Вы пишете, что еще в 1919 г., т. е. в самый разгар гражданской войны, Волошин признал советскую власть «как единственный и неизбежный путь России».

Вот " Китеж", написанный в августе 1919:
Они пройдут — расплавленные годы
Народных бурь и мятежей:
Вчерашний раб, усталый от свободы,
Возропщет, требуя цепей.
<…>
Молитесь же, терпите же, примите ж
На плечи крест, на выю трон.
На дне души гудит подводный Китеж —
Наш неосуществимый сон.

Причём тут советская власть?

В «Автобиографии» (1925) Волошин писал, что его стихи «распространяются в России в тысячах списков». Самиздат? Не иначе, вот только без каких-либо возражений <...> со стороны властей... Выходит, и впрямь недалек был от «конечных идеалов коммунизма».
Да уж куда ближе!

Из цикла «Усобица»:

Гражданская война (1919)

Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.
<…>
А вслед героям и вождям
Крадётся хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам…
<…>
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

Террор (1921)

Загоняли прикладами на край обрыва.
Освещали ручным фонарём.
Полминуты работали пулемёты.
Доканчивали штыком.
<…>
А к рассвету пробирались к тем же оврагам
Жёны, матери, псы.
Разрывали землю. Грызлись за кости.
Целовали милую плоть.

На дне преисподней (1922)

С каждым днём всё диче и всё глуше
Мертвенная цепенеет ночь.
Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:
Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.
<…>
Может быть, такой же жребий выну,
Горькая детоубийца — Русь!
И на дне твоих подвалов сгину
Иль в кровавой луже поскользнусь,
Но твоей Голгофы не покину,
От твоих могил не отрекусь.

Это стихи человека, недалёкого от «конечных идеалов коммунизма»?
А вот "Доблесть поэта"( 1925) - итог горьких раздумий:

В дни революции быть человеком, а не гражданином:
Помнить, что знамена, партии и программы
То же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома.
Быть изгоем при всех царях и народоустройствах:
Совесть народа — поэт. В государстве нет места поэту.

Кто имеет право обзывать этого поэта "советским"?


О.В.
- at 2015-01-21 12:28:19 EDT
Не вижу, почему нужно непременно сравнивать эту статью с безумными поисками "истинных авторов" "12 стульев" и прочих произведений. Статья серьезная и хорошо обоснованная. Другое дело, что критерии оценки поэтов никак нельзя равнять с критериями оценок политиков и философов. Поэту (писателю тоже, но в меньшей степени) даже положено быть либо реакционным, либо псевдопрогрессивным. Если он будет воспевать либерально-демократические ценности и правовое государство, то это будет не поэзия, а графоманство. Вспомните Блока с его "Скифами" и "12", Есенина, Пушкина, Цветаеву etc, etc.

Другое дело, что поэта надо воспринимать именно как поэта, а не как пророка, носителя истины, указывающего светлый путь, и т.п.

Виталий Пурто
- at 2015-01-21 06:50:25 EDT
Очерк "Медленный яд евразийства" почище Фауста Гётею Он поражает широтой полёта фантазии основанной на принципе "меня никак не сбить с пути - мне пофигу куда идти". Очень характерно для нигилизма поколения йфонов. Похожими принципаи на страницах этого портала действовала и дама, заявившая, что "12 стульев" и "Золотой Телёнок" были написаны Михаилом Булгаковым. Странные звуки подаёт "Эхо Москвы", звучащие в полном диссонансе с материалами в журнале "7 Искусств".
Элла
- at 2015-01-19 19:42:32 EDT
Ну, я бы сказала... Волошин глубже. Есть у него не только евразийство, но кой-какие верные и глубокие наблюдения насчет соотношения хаоса и комоса. Вообще.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//