Номер 9(66)  сентябрь 2015 года
Дина Ратнер

Дина Ратнер Мы ли выбираем себя

 

Предисловие Виктора Кагана

Автор не раскрывает «тайны психологии», что так любят одни читатели, не даёт советов, которые любят другие, не погружается в научное исследование, что было бы по душе третьим, короче говоря, не делает всего того, что предполагается названием рубрики. И это не та художественная литература, которая знает о психологии больше самой психологии. Это рассказ о себе и нескольких людях, чем-то напоминающий серии фотографий – зафиксированные мгновения, факты. Но рассказ с заданным направлением размышлений, с «подвешенным» в начале вопросом, а вопросы, как известно, не исчезают, не получив ответа. То есть, у Автора он есть, но станет ли он ответом для читателя или ответ отыщется в отзвуках его собственной жизни на камертон рассказа? Думаю, скорее второе. Во всяком случае – для меня это было так – эхо переживаний долетало не столько от самого текста, сколько от вызываемых им ассоциаций и воспоминаний, многие из которых годами лежали нетронутыми в каких-то уголках души. Выбирает ли человек сам себя – спрашивает автор, склоняясь к отрицательному ответу, но и опровергая его по ходу разговора. Это напоминает мне слова Симона Соловейчика, что человек определяется не на столько-то процентов наследственностью, а на столько-то воспитанием, а на все 100% наследственностью и на все 100% воспитанием. Свобода в рамках данного и данное в рамках свободы образуют пространство, в котором человек, скажу словами М.К. Мамардашвили, собирает себя из того, каким он себе достался и как видит, чувствует, переживает в разных обстоятельствах жизни это доставшееся ему, наполняя свою жизнь смыслом – у каждого своим.

Виктор Каган

***

 

После долгих раздумий – сама ли выбрала свою жизнь, или всё сложилось само собой – пришла к  заключению: не выбирала, делала только то, что могла.  Всего лишь один раз могла поступить так или иначе. С тех пор прошло много лет, можно сказать, жизнь прошла. Однако, как сейчас вижу  ту обстановку: в сумрачной бедной комнате, я, тощий, конопатый подросток, стою перед важным человеком; он расположился за столом на единственном у нас стуле. Мама напротив него – примостилась на краешке кровати. Бабушка в стороне – сидит на сундуке, она и спит на нем. Железную кровать, стол и стул маме выдали на работе. Мы недавно приехали в Московскую область из глухого сибирского поселка, куда нас эвакуировали во время войны. Привезли с собой подушки и большой медный чайник – то, с чем уплывали на последнем пароходе из Одессы. Город уже бомбили.  

Важный человек, что пришел к нам, судя по всему, большой начальник. Он говорит, мама очень заинтересованно слушает. Бабушка молчит – от нее в этом разговоре ничего не зависит. Наш гость приехал из Москвы, из самой  Москвы, где не нужно искать тропинки, чтобы желтая вязкая грязь не переползла через край высоких резиновых сапог, и где говорят незнакомые умные слова. Магия незнакомых слов у меня давно – с тех пор, когда в деревянном, занесенном снегом сибирском поселке увидела у девочки, тоже эвакуированной, картинки с высокими разноцветными домами и надписями, означающими  разные города. Мне тогда казалось: умей я прочитать те слова – стала бы причастной людям другого, красивого мира, что был на картинках. В нашей школьной библиотеке далекой московской области, куда мы приехали после эвакуации, книги тоненькие – для малышей: «Колобок» и «Золотой ключик». Есть только одна толстая книга – «Жизнь Клима Самгина».  Мне, когда почла ее, стало как-то особенно грустно и одиноко – вроде все усилия человека ни к чему не ведут.  

Евгений Николаевич, так зовут нашего гостя, после разговора с мамой, спрашивает меня: «Как ты будешь относиться к приемным родителям, когда они станут старыми и больными?»

Из того, что было сказано, я поняла: речь идет о немолодых людях, которые живут в Москве, они знают  разные умные слова и у них много книг. На вопрос важного господина надо бы ответить: «Я буду заботиться о них, ухаживать». Однако не хочу обманывать, ведь как бы я ни ухаживала – не смогу предотвратить их конец. И я отвечаю:

– Но ведь состарившиеся, больные люди умирают.

Гость снова задаёт тот же вопрос, ожидая услышать от меня обещание в любви и заботе.    

– Но, – недоумеваю я, – люди не живут вечно. При этом думаю: если стану уверять в хорошем отношении – обману их надежды на долгую жизнь, которая от меня не зависит. Я всегда боялась обмануть кого-нибудь, не исполнить обещание.

Гость разочарован, мама огорчена. Мама ни за что бы не рассталась с сыном, моим старшим братом, а меня она готова отдать; все свои нежные чувства она израсходовала на него. С ним делает уроки, а про меня не знает – в каком классе учусь. Бабушка и рада и огорчена такой развязкой. Рада – ведь я останусь дома, а огорчена – потому как желает мне добра – хочет, чтобы я училась в хорошей, а не в нашей деревенской школе, куда нужно топать три километра.

       С того памятного вечера прошло много лет. Давно уже нет участников той сцены, но время от времени я вспоминаю тот судьбоносный разговор. Скажи я тогда то, что ждал услышать гость из мира образованных в гуманитарных науках людей, а не руководствовалась бы рассуждениями о том, что люди смертны, судьба сложилась бы иначе. И не пришлось бы мне долго выбираться из той сельской глуши, где мы жили. В прямом смысле и переносном – из глуши невежества. Только к сорока годам методом проб и ошибок вырулила на свою дорогу – стала профессиональным психологом, своеобразным психологом – пытаюсь проследить врожденную склонность человека по отношению к тому, что встречается ему в жизни.

Своих молодых и не очень молодых пациентов ориентирую на их индивидуальные возможности и упорный труд, а не на нечаянные радости. В случае депрессии по поводу несчастной любви привожу слова Гёте, которые он сказал на исходе своих дней: «Хорошо, что Шарлота не вышла за меня замуж, а то бы я всю жизнь исходил томлением и восторгом у её юбок».  Юношеские переживания, свои неразделенные чувства Гёте описал в поэме «Вертер», где герой застрелился из-за того, что любимая девушка предпочла другого. Таким образом, я предлагаю страдальцам увидеть, казалось бы невыносимую ситуацию как бы со стороны, глазами прославленного поэта.     

Установка на творчество, воображаемую реальность помогает преодолеть состояние неуверенности и одиночества человеку, ставящему перед собой непосильную задачу высшего постижения. При возможности выбора между устроенной спокойной жизнью и мечтой, смутно мерещейся неким абсолютным знанием, говорю о предпочтении последнего. Невольно переношу на собеседника свои устремления. Страх утратить ориентацию души срабатывал на бессознательном уровне: в двадцать лет отказалась от жениха, который был сложен как Аполлон, только из-за того, что он мне показался недостаточно умным. Счастье всегда представлялось   полетом мысли, ощущением легкости, новизны, вдохновения. Будто смотришь на летящую высоко в небе серебристую стаю журавлей и отрываешься от земли.

Есть мнение, что природная склонность людей по отношению к тому, что встречается им в жизни, в некотором смысле определяется предыдущими воплощениями. Прошлые жизни видятся во сне,  воскресают в желаниях, чувствах. Я когда-то была лихим наездником, которого не раз спасало благоразумие лошади. В другом воплощении изобретала вечный двигатель и окончила дни свои в забвении и нищете. В средние века стала алхимиком – искала универсальную, всепроникающую субстанцию – сущность и её превращение в разные вещества. Верила, что олово может стать серебром, а люди, просветленные знанием, изменят свой нрав.  

Можем ли мы выбирать свою судьбу, или всё складывается само собой? На вопрос: «В чем выражается богоподобие человека?», обычно отвечают: «В свободе воли». В свободе выбора заключается смысл существования в бесконечности времени. Именно так я и думала, пока, будучи во второй раз в  Тбилиси – самом любимом после Иерусалима городе – не встретилась с Лали и Тамрико.

Первый раз я летела в Грузию из Москвы. Давнишнее посещение одной из республик Советского Союза имело конкретную цель – защиту диссертации, которая в Московском университете была причислена к апологетике буржуазной философии. В Тбилисском же университете моя тема «бессознательного в творческом мышлении» оказалась в русле научных интересов. Более того, первая и единственная международная философская конференция в Советском Союзе была в Тбилиси и именно по вопросам «бессознательного».  Я связалась с соответствующей кафедрой и десять лет   пролежавшая диссертация, получила, наконец, признание.

С первых же дней пребывания в незнакомом городе опьянела от непривычной доброжелательности, душевного тепла не только коллег-единомышленников, но и случайно встретившихся людей. Почему-то солнечный город, гористые пейзажи показались давно знакомыми, будто когда-то жила здесь, а теперь хожу по улицам и вспоминаю. Особенно острое чувство причастности возникло в древнем храме Светицховели, построенном в Мцхете – первой столице Грузии – в начале четвертого века. Оказалось,  храм строился синагогой. Должно быть, почувствовала место, в котором разум и воля моих единоверцев сохранились в толстых стенах, атмосфере. Потом я узнала историю иудеев в Грузии, об их появлении в районе города Мцхета на берегах Арагвы и Куры после разрушения Первого Храма и изгнания из  Эрец Исраэль, то есть задолго до нового летоисчисления. Узнала и о том, что уникальная Библия, хранящаяся в Гелатском монастыре, основанном Давидом-строителем, не является переводом Септуагинты – в её основе текст, сохранившийся в древних рукописях Иерусалима.

Трудно мне тогда было возвращаться в холодную неприветливую Москву, даже подумывала уговорить свою несовершеннолетнюю дочь переселиться в Тбилиси.

Спустя пятнадцать лет, оказавшись в Израиле, я увидела такие же как в Грузии горы и яркое солнечное небо, узнала и звуки речи: ведь в иврите и грузинском языке тысяча одинаковых корней. Когда слышу в автобусе или на улице разговор на грузинском – радуюсь, будто родственников встретила.

Я летела из Иерусалима в Тбилиси с воспоминаниями о прекрасном гостеприимном городе, где всякий раз расстилалась скатерть-самобранка, где не было ни антисемитизма, ни советской власти, и где духовная культура определялась чувством свободы и достоинства народа.

Каково же было моё изумление, когда увидела людей в страшной нищете, в холодных, давно не ремонтируемых квартирах.  Хлеб, маргарин и обезжиренный творог – всё, что могли купить мои друзья – бывшие преподаватели университета. По указанию президента Саакашвили их, подобно прочим преподавателям со стажем,  уволили без пенсии и выходного пособия. Вместо них на должности доцентов и профессоров взяли тех, кто получил образование в западных странах. Остановилась я у Мананы, дочери Тамары – моей бывшей оппонентки. Грузины боялись, что меня «зарубит» Высшая аттестационная комиссия в Москве и предоставили дополнительных оппонентов. Один из них, Георгий Прангишвили, заметил на защите с характерным грузинским акцентом: «Если женщин та-а-кой умный, что должен делать  мужчина?!» Этот самый главный комплимент в жизни всегда поддерживал меня в трудную минуту. Второй оппонент –Тамара Кукава сказала, что читала мою диссертацию с увлечением, как читают роман. Такой отзыв уважаемого академика для меня большая честь.

Тамара, первая в Грузии женщина-философ, перевела с древнегреческого на грузинский язык чуть ли не всю античную философию. В собственных  исследованиях чаще прибегала к мнению Аристотеля. Она же ходила по архивам, выискивала рукописи средневековых мыслителей и воскрешала забытые имена. Мы подружились, и я узнала, что Тамара, будучи академиком, кормит кур, работает в саду, таскает с базара тяжелые сумки. Своя, независимая от бывшего мужа жизнь, не помешала прекрасно воспитать детей. И на всё у неё хватало время. Бывало поспит чуть-чуть и садится за работу. Несколько поколений выросло на её лекциях, и ещё вырастут на её книгах.

Тамара давно в лучшем мире, и все свои дружеские чувства к ней я перенесла на её дочь – Манану, которая в некотором смысле видит во мне ушедшую маму. Манана тоже при правлении Саакашвили оказалась безработной. Однако, будучи потомственным философом, удачно сочетает мысли о «высоком» с тяготами реальной жизни. По поводу выхода из союзных республик России и временных трудностей местной жизни она придерживается мнения Демокрита о том, что лучше жить в нищете при демократии, чем при царях в достатке. Такая же как мама бескомпромиссная, никогда не цитировавшая классиков марксизма-ленинизма, она  мечтает о правовом, справедливом устройстве государства.

У Мананы, слава Богу, трое взрослых детей – они учатся и подрабатывают везде, где можно. Семья не только выживает, но и даёт кров и душевный приют всем, кто нуждается в нем. Одна из нуждающихся –Лали.

Лали появилась в доме, словно легкое золотистое облачко: светло-карие глаза, рыжеватые волосы, тронутые легким загаром обнаженные до плеч руки. Изящная, грациозная, она ступала, едва касаясь земли. Балерина –   подумалось мне. Лали и в самом деле с раннего детства мечтала танцевать, танцевала всегда и везде – шла по улице, танцуя. Потом я узнала – балериной была её мать из Ленинграда, в Тбилиси она родила девочку и оставила её в роддоме. Лали потом искала документы на усыновление, вернее удочерение новыми родителями, где бы значилось имя и фамилия родной мамы, но ничего не обнаружила. Та, которая ее взяла, не имея своих детей, позаботилась о том, чтобы уничтожить все свидетельства, дабы девочка не считала её мачехой.

То ли ребенок ещё в утробе чувствует желание матери избавиться от него или ещё почему, но Лали с младенчества помнит страх потерять теперь уже ту, которая была рядом. А та, властная, хотела, чтобы любовь ребенка принадлежала только ей, она пугала девочку: «вот уйду и брошу тебя». В этом ужасе и росла Лали. Бывало, маленькая, играя во дворе, бежала домой – проверить, не ушла ли, не бросила ли её мама. Страх быть оставленной приходил во сне, она в ужасе просыпалась и тихонечко, чтобы не скрипнула дверь, заглядывала в спальню родителей – на месте ли мама.     

Бывшая грузинская княжна учила приемную дочку, как нужно вести себя за столом, разговаривать с взрослыми, учила княжескому достоинству. И жили они в бывшем родовом поместье, от которого остался один старинный дом с резными балконами. Ни у кого в деревне не было такого красивого дома. На просьбы папы переехать в Тбилиси – он работал там директором небольшого завода – мама отвечала отказом, она не хотела жить в городе. Так уж сложилось: папа был сам по себе, он не принимал участия в воспитании Лали. Главное, обеспечивал безбедную жизнь своей маленькой семьи, а большего мама от него и не требовала. В первом классе девочка задумалась: почему у неё родители старые, у всех детей молодые, а у нее старые: маме пятьдесят лет, а папе – шестьдесят. И ещё она случайно услышала в школе разговор детей про неё: «Это та самая брошенная девочка, которую взяли».  

 «Племянница отца не любила маму, – рассказывала Лали, – она же всё и  открыла. Оказалось, мама за меня в роддоме заплатила большие деньги, то есть уплатила за то, чтобы уничтожили все документы. Боялась, что родная мать, одумается и вернется за мной; целых десять дней она кормила меня грудью. Родная мама была хорошим человеком, я чувствую её горе, когда отдавала меня. Просто всё так сложилось: не могла она вернуться в Ленинград с ребенком, а грузин, которого любила, не женился на ней. По правде говоря, я у приемных родителей ещё маленькой чувствовала чуждую обстановку вокруг себя».

Ощущение чужеродности не мешало Лали любить свою приемную маму, которая в отличие от всех вокруг, вела себя с удивительным достоинством, знала, как нужно держаться в присутствии гостей и правильно пользоваться серебряными столовыми приборами. У мамы болела нога и Лали хотела отдать свою ногу – пусть отрежут, только бы мама выздоровела. Тогда же в начальной школе Лали приснился сон: будто у неё две мамы и обе склонились над ней в одинаковых платьях – зеленых с красными розами. И она не знает, кто из них настоящая. Только бы не оставила, которая есть, и Лали, будучи в школе, бегала на переменках домой – посмотреть, жива ли мама, не ушла ли. Ходили легенды о Лалиной привязанности к маме. И та стоила того – самостоятельно изучала медицинскую литературу и если ставила диагноз, врачам уже нечего было делать. 

       «В детстве, – рассказывала Лали, – я всегда танцевала и пела, но  балериной стать не могла, ведь мы жили в деревне, а там не было балетной школы. И потом, когда подросла, не могла уехать и оставить маму. Я не была свободна – не могла выбирать. То, что дано – дано, и ты должен пройти эту дорогу… Отец умер, когда мне было семнадцать лет. Мы стали жить на  вырученные от продажи вещей деньги, продали и мамино фамильное серебро. Тогда же я влюбилась в своего одноклассника, он тоже смотрел на меня с нежностью. Весной, когда мы  получили аттестат зрелости, он прислал сватов, но мама ему отказала. «Почему?!» – плакала я. «Он слишком красив», – ответила мама. На том и кончилась моя первая и последняя любовь.

Ко времени, когда мама совсем слегла, мы продали всё, что было ценного в доме, потом продали дом и переехали в город. Не знаю, могла ли мама ходить, но иногда мне казалось, что ей легче быть лежачей больной – ведь есть кому ухаживать. Мы сняли квартиру на окраине Тбилиси – маленькая комната и крошечная кухонька. Жили на мамину пенсию и на деньги, что я зарабатывала корректором в издательстве «Художественная литература». Директор издательства вошел в мое положение и давал работу на дом. Пятнадцать лет мама не вставала с постели. Мне было уже под сорок, когда она умерла. Из внештатного корректора меня перевели в штат издательства,  прибавили зарплату.

Тогда же признался мне в любви большой, заросший по самые глаза черной щетиной, вдовец, что делал всякие слесарные работы в нашем издательстве. Он подробно рассказывал о своем хозяйстве в пятидесяти километрах от Тбилиси, о том, что в урожайный год снимает до двух тонн винограда, есть у него и кукурузное поле, и дом в два этажа, сам строил. Три его дочери уже замужем. Говорил, если я захочу жить с ним в деревне, можно завести корову и тогда он не станет продавать сено со своего участка. Однако, мне, всегда видевшей себя балериной, ни к чему было обзаводиться коровой. С детства главная моя жизнь происходила внутри – в мечтах я видела себя на сцене театра. Вот и сейчас думаю о несбыточном – будто моя родная мама ищет меня. Давно ищет и не может найти; ведь все документы в роддоме были уничтожены. Старая одинокая она, конечно же, жалеет о случившемся. Знать бы хоть что-нибудь о ней, хотя бы только имя, сама бы нашла».     

Лали пришла в гости к Манане, неся на ладони грузинский хлеб шоти, по форме напоминающим ладью. Этот пресный хлеб пекут вручную, и его обычно приносит в дом на ладони мужчина. Лали ответила на мои невысказанные мысли о её судьбе:

– Живу, как могу. Хватило бы терпенья достойно пройти дорогу, которую кто-то определил для меня. Да, я не реализовала свои мечты: не танцевала, не пела, не изучала языки. Всегда в угнетенном состоянии, вроде как примороженная, чувствовала, что проживаю не свою – чужую судьбу.

– Сейчас вы снимаете комнату неподалеку?

– Да, на соседней улице.

– Хозяйка хорошая?

– Поначалу мы ладили, потом она придираться стала и всегда находит повод. Например: «Почему поздно пришла? Почему тихо вошла и напугала меня?» Или: «Почему громко постучалась? Я испугалась.» Не знаю куда податься. Скоро меня из издательства уволят по причине пенсионного возраста. Страшно потерять работу. Хотела определиться в монастырь – не взяли. 

Слушая рассказ Лали о её детстве, безрадостной юности, о том, что у неё нет своего угла, я сказала:

– Может стоило выйти замуж за того вдовца, на руках бы носил.

– Я, как бы ни старалась ответить ему взаимностью, ничего бы у нас не получилось. Как-то он сказал, увидев на моем рабочем столе книжку стихов Галактиона Табидзе: «Что стихи? Дым! Когда будешь жить у меня, полезной работы в доме и на тебя хватит».

– Понятно…, – проговорила я.

– Нет, не могла я выйти замуж за того человека, – продолжала Лали, – да и жених не очень-то добивался, вскоре женился. Сейчас, когда в Грузии каждый второй недоедает, он разбогател: возит в город яйца, молоко, сыр. Я  бы стала его напарником и мы бы управлялись с хозяйством в четыре руки. С практической точки зрения это лучше, чем одной, но я не умираю с  голоду. Значит, нет необходимости решать задачу выживания за счет утраты свободы души. Будучи с ним, я не избавилась бы от чувства одиночества.

Ну да, что об этом толковать, – помолчав, продолжала Лали, – лучше расскажу про замечательного редактора, что недавно пришел в наше  издательство. Писатели, рукописи которых он редактировал, чуть ли не молятся на него – очень точно чувствует слово, как дегустатор пробует его на вкус и запах. А как говорит! Будто песню поёт! Он любит те же стихи, что и я. Память удивительная – наизусть поэмы читает! Я теплолюбивая, но если бы сказали поехать с ним на Северный полюс и там превратиться в сосульку – секунды бы не раздумывала. Только заглядывается он не на меня, а на девушку, что устроилась к нам после филологического факультета. Одним словом – прошло мое время, – вздохнула Лали.

Она говорила, а я любовалась её красотой, что оставил в наследство темноглазый папа грузин и белокожая мама, любовалась легкостью движений и со вкусом подобранной одеждой. Прояви она решительность в устройстве своей судьбы, всё сложилось бы иначе. И  приёмная мать не была бы в накладе.

– Вай мэ! Вы такая грустная, – услышала мои мысли собеседница. – Нет, ничего я не могла изменить в своей жизни. Только сейчас нашла слова, объясняющие прошлые поступки.

Я вспоминала случай, когда и меня чуть было не удочерили. Этого не случилось оттого, что я, подобно Лали, боялась обмануть чьё-либо доверие. Должно быть княжна не сомневалась в рабской привязанности дочери. Вот и я чувствовала бы себя обязанной жизнь положить на  несостоявшихся родителей. Хоть они и были учеными историками, что сократило бы долгий путь к гуманитарным наукам, мне следовало оставаться возле своей бабушки, которая не умела писать по-русски, но помнила наше Священное писание и внушила мне его наставления. «Не зарывай свой талант в землю», – говорила она. Другими словами – не отказывайся от себя, не подчиняйся обстоятельствам.

В том, что никто не смог бы заменить мою бабушку, меня убедила и другая встреча. Чтобы воскресить впечатления тридцатилетней давности, когда я приехала в Тбилиси первый раз, мы идем с Мананой в библиотеку Грузинской академии наук. Здесь, как и раньше, тихо, торжественно, всё так же блестит старинный паркет, та же бронзовая люстра позапрошлого  века. В открытом доступе антикварные книги с золотыми обрезами и красочными, не выцветшими за века иллюстрациями. Только в отличие от  былых времен, молодежи нет. В большом читальном зале только и сидят далеко друг от друга несколько интеллигентных старичков должно быть профессора. Смещенные Саакашвили со своих должностей, они ходят сюда в силу привычки. В зале холодно, за огромными окнами затянутое тучами осеннее небо.

При том, что сейчас здесь совсем мало посетителей, говорит Манана, работники библиотеки остались почти в полном составе. Выбыли только те, кто умер. Если кого хотят уволить по причине нехватки денег, все остальные делятся своей зарплатой.  

Оказалась на прежнем месте и Тамрико – давняя подруга Мананы. Высокая, гибкая  с гипнотическим взглядом зеленых глаз она шла нам навстречу, распахнув объятья. Расцеловала Манану, заодно и меня; согласно грузинскому обычаю: «твой друг – мой друг». Тем более, что виделись не первый раз. Когда-то, перед защитой диссертации, я делилась с ней своими страхами по поводу заполнения необходимых документов, где должна была указать национальность и отсутствие необходимой в Москве на философском факультете партийности. Тамрико тогда заверила меня, что у них в университете даже ректор беспартийный, а евреи – князья.

За прошедшие годы Тамрико сохранила совершенную грузинскую красоту: всё такая же грациозная с чуть удлиненными распахнутыми глазами олененка с картины Пиросмани. На улице невозможно было не оглянуться на неё и не вздохнуть, что прошла мимо. Двадцать лет было Тамрико, когда она встретилась с Андреем Вознесенским. В двадцать лет грузинка Лидия Циргвава вышла замуж за отчаянно влюбившегося в нее пятидесятилетнего Вертинского. «Как ты похожа на жену Вертинского!» –  воскликнул Андрей Вознесенский, увидев её в первый раз. И тут же его поэтическая душа взметнулась к небу пламенем безудержной любви.

 «Моя бабушка вышла замуж за Исидора Амикадзе, – рассказывала Тамрико, –  в 1914 году дедушка ушел на войну. От него не было никаких вестей и  после окончания войны. Бабушка осталась с тремя мальчиками, которые учились в гимназии, один из них стал моим папой. Учитель гимназии Михаил Мирович, сосланный из Киева в Грузию за участие в революции 1905 года, женился на бабушке. Не знаю,пожалел ли он вдову, мать своих учеников, или увлекся ею. Михаил Мирович, был педагогом от Бога, его уроки литературы и истории были похожи на симфонию. Талантливый, великодушный учитель не вызывал ни у кого ни зависти, ни злобы. Даже вернувшийся через несколько лет родной дедушка Исидор Амикадзе почитал его. «Исидор, – сказала бабушка своему бывшему мужу, – ты по окончании войны объездил все страны, а в Москве ещё не был. Поезжай в Москву, женись, и всё будет хорошо».

Мои самые первые воспоминания, – продолжает свой рассказ Тамрико, – как я обнимаю дедушку Михаила. Он играл со мной, приобщил к книгам, во втором классе уже читала Толстого, Чехова. Училась я в русской школе. Каждое воскресенье дедушка покупал три билета в оперу, я брала кого-нибудь из подруг и мы шли в театр. Дети завидовали мне, я была богата дедушкой.  До сих пор не могу вспомнить: было ли то на самом деле, или привиделось во сне: дедушка сидит над большой раскрытой книгой из тряпичной, бежевого цвета старой бумаги. «Что это?» – спросила я. «Книга жизни», – ответил дедушка, встал и закрыл собой книгу. У младших братьев моего отца тоже были дети, но дедушка всегда был только со мной. Может  потому, что мой папа погиб на войне в сорок третьем году, маме тогда было только двадцать лет и она снова вышла замуж.   

– Сколько же вам лет!? – удивилась я.

– Родилась в сорок первом, отец ушел на фронт, когда меня ещё не было.

– Вот уж не подумала бы, получается вы уже давно пенсионного возраста!

– Просто молодо выгляжу, все удивляются, - засмеялась Тамрико.

– Значит, у вас с Андреем Вознесенским не было такой сумасшедшей разницы в возрасте, тридцать с лишним лет, как у Вертинского и Лидии Циргвава.

– Нет, нет, Андрей был ненамного старше меня. Наверное, его любовь и в самом деле объяснялась моим сходством с  женой Вертинского. Я сравнивала наши фотографии – действительно как одно лицо. А может сработала память на генетическом уровне – прадед Андрея был грузином, которого русские, при покорении Кавказа, увезли мальчиком в город Муром.  Помимо других языков Андрей знал грузинский, переводил наших поэтов на русский язык. Он не раз приезжал к нам со своим отцом. «Можно, вы мне покажете Тбилиси…», – то ли спросил, то ли попросил он, когда мы первый раз  встретились. Я тогда вошла в читальный зал этой самой библиотеки, где мы сейчас сидим, Андрей увидел – встал навстречу и больше не отходил от меня. Я показывала ему город под восторженные восклицания подружек,  которых позвала с собой – Андрей уже тогда был известным поэтом. Уехав в Москву, каждый день писал письма – рассказывал о своей любви. У меня толстая пачка его писем. Когда я вскоре оказалась в гостях у родственников в  Москве, он пригласил меня в Центральный дом литераторов и на виду у всех провозгласил самой красивой девушкой, обсыпав красными розами. Охапка роз, едва помещавшаяся у него в руках, лежала у моих ног. Я  готова была выйти за него замуж, и он уже собирался купить отдельную от отца квартиру.  «А как же дедушка?» – спросила я. Андрей ответил: «Мы дедушке будем посылать посылки». «Всего лишь посылки!» – мысленно возмутилась я. Вот  если бы сказал, что дедушка будет жить с нами, тогда мы бы отпраздновали,  как договаривались, две свадьбы; одну – в Москве, другую – в Тбилиси. Я не могла оставить дедушку. У нас родителей не бросают, старых людей  почитают, вместе с молодыми они живут долго. Дедушка меня вырастил, научил любить книги, музыку, живопись, мы с ним одинаково чувствовали, думали. Дедушки давно нет, а я до сих пор мысленно разговариваю с ним. С ним, а не с Андреем.  

– Вы не хотите опубликовать письма Вознесенского к вам? – спросила я. – Сейчас, когда его уже нет в этом мире, можно.

– Можно. Если я и сделаю это, то только если переживу его вдову. Андрей, когда я вернулась в Тбилиси, женился на женщине грузинского типа старше себя. Наверное, так и должно было случиться – она писательница, а я всего лишь библиотечный работник. Когда-то, по совету дедушки, начинала  сочинять сказки для детей, потом бросила. Сейчас жена Андрея публикует  воспоминания о нем. Он любил ее так же восторженно, как и меня, о чем  писал в своих стихах:

Я любил двух женщин как одну,

Хоть они совсем не близнецы…

Согласно воспоминаниям жены – её тоже задаривал красными розами, не  случайно же сочинил стих, из которого сделали песню – «Миллион алых роз». Когда мы с ним расставались, писал мне восторженные письма о своей неуёмной любви, ей тоже писал. Я всегда чувствовала – он любил не конкретно меня, а своё пылкое воображение, мечту.

Тамрико говорит, а мне слышится голос Вознесенского:

Стихи не пишутся, случаются

Как чувства или же закат.

Душа – слепая соучастница

Не написал – случилось так.

Наверное, не забывал Андрей Тамрико, сожалел, что она осталась одна – так и не вышла замуж. Во всяком случае, может быть, он о ней думал, когда писал:

Ты придешь, сядешь в уголке -

Подберу музыку к тебе…

Подберу музыку к тебе,

Чтобы теплее стало на ветру...

И далее неотступно звучит мелодия слов:

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

.....

Я тебя никогда не забуду.

Я тебя никогда не увижу.

Грустные вышли мы с Мананой из библиотеки, будто встретились с женщиной, счастье которой прошло мимо. Ведь стоило ей только сказать: «дедушка будет жить с нами» и Андрей бы не возражал. Почему она этого не сделала? Может быть, неосознанно сработала гордость красавицы-грузинки? Или возмутилась тем, что жених не понимает того, что для нее само собой разумеется? Вот дедушке ничего не нужно было объяснять – всё понимал без слов. Мне вспомнилась восемнадцатилетняя Ульрика, что была последней  любовью восьмидесятилетнего Гёте, та так и не вышла замуж: женихи не выдерживали сравнения с интеллектом мыслителя.

Встреча с Тамрико вернула к размышлениям о том, что никто бы не смог заменить мне мою бабушку. Снова в памяти всплыл давнишний эпизод детства, когда упустила возможность жить с суперобразованными родителями. Теперь понимаю: всё  случилось так, как и должно было. Главное, никто и ничто не ограничивало моей свободы, возможности выбирать. Этого не скажешь о Лали и Тамрико. Не реализовалось призвание Лали – не стала она балериной при мачехе-княжне. Не решительность и волевое усилие, а страх быть неблагодарной выстроил ее жизнь. Ведь могла же после десятого класса убежать с любимым мальчиком. В Грузии, когда родители не дают согласия на свадьбу, такое нередко случается. Да и её мать-мачеха тогда не нуждалась в уходе. Вот и забота талантливого дедушки, обстановка всегдашнего интеллектуального комфорта лишила Тамрико инициативы. Слишком хорошо тоже нехорошо.

Моя бабушка внушила мне чувство необходимости найти и реализовать себя, внушила сознание Бога – главного участника и свидетеля жизни. Бабушка передала эстафету своего нереализованного желания – знать. О том, что  знание есть высшая цель человеческой жизни, говорил средневековый  поэт и философ Шломо ибн Гвироль; его дух, устремленный за пределы чувственного мира, находит отклик через века. В отличие от ищущего мудрости Сократа, у него был один собеседник – Бог. И кто знает, не чувство ли сиротства у рано лишившегося родителей юноши, не мания ли преследования, появившаяся от постоянной бедности и зависимости от покровителей, способствовали его утверждению, что воля выстраивает нашу жизнь и  «всю иерархию бытия». Также в физическом плане природа не одарила Шломо ибн Гвироля своими щедротами: он, по собственным словам, был низкорослым, уродливым и болезненным человеком. Ко всему прочему  раздражительным и неуживчивым. При этом считал, что решимость и волевое усилие дают возможность познать и реализовать себя; рабство – это, когда человек не может воплотить свою сущность. В его написанных библейским языком  религиозно-философских  поэтических произведениях истина и красота души едины. Не хочется думать о ранней смерти поэта-философа, которого, согласно легенде, убил завидовавший его славе, мусульманин.

Прошлa тысячa лет, и всё так же человек пытается соединить чувство, разум и волю, старается быть верным призванию и справиться с одиночеством. Подобно Шломо ибн Гвиролю мы обращаемся к Всевышнему, тайны которого непостижимы:

Твои два мира, между которыми Ты положил предел:

Первый – для трудов, второй – для воздаяния.

На примере такой подвижнической  жизни подтверждаются слова еврейских мудрецов: «Неравенство, существующее в видимом мире, не влияет на отношения между человеком и Богом».

Мы с Мананой по дороге домой заходим на рынок для бедных. Когда-то в Грузии не было столь резкого разделения на бедных и богатых, на очень бедных и очень богатых. Рынок, где женщины, не защищенные от холодного ветра, сидят на опрокинутых деревянных ящиках, начинается на подходе к метро. Прямо на асфальте  разложен товар:  корзины с не первой свежести помидорами, мешки с нестандартными огурцами и каменной твердости хурмой. Тут же крошечные ларьки с бакалейным товаром, пакетами творога, маргарина. Мне, помнящей роскошь тбилисских базаров и уже привыкшей к красочному изобилию израильских фруктов и овощей, хочется скорее уйти. Манана же, подчиняясь необходимости кормить семью,  приценивается к помидорам.

– Почему в метро одна молодежь? Куда девались пожилые люди? – спрашиваю я.

– У них нет денег, чтобы уплатить за проезд. На нашу пенсию не разбежишься, на неё можно купить всего лишь килограмм мяса. Вот мы его и не покупаем, пробавляемся субпродуктами: выменем, селезенкой, ну а печень – непозволительная роскошь.

Я не спрашиваю, почему так много стало в Тбилиси беззубых стариков, и так ясно – у них нет денег на визиты к стоматологу.

– Главное, у нас работы нет, многие мужчины на заработки уезжают за границу, там и оседают, а женщины остаются одни. У нас много незамужних женщин. Моя знакомая адвокат решилась поехать к вам в Израиль ухаживать за стариками, так она за несколько дней получала свою месячную зарплату здесь. Однако официально не оформилась, и её за нелегальное проживание посадили в тюрьму. Говорит, что те три недели, которые она провела в вашей тюрьме, были самыми лучшими за последние годы – очень вкусно кормили, бананы давали.

Дома у Мананы холодно, пусто. У детей ещё не кончились лекции в университете, муж на работе. Будучи по специальности ветеринаром, он стал железнодорожным рабочим – шпалы укладывает.

– Так ведь ветеринар – всегда востребованная специальность, – говорю я, – не перевелись же у вас коровы.

– Их стало мало. Хорошо хоть какая работа есть, сам бы не нашел, родственник устроил, – отзывается Манана, растапливая железную круглую печку, которую в России называют буржуйкой.

– А что, центральное отопление не работает в такую холодрыгу?

– Мы уже забыли про него, давно сняли батареи и сдали на металлолом, за них дали немного денег, но всё лучше, чем ничего.  

– Хорошо, у тебя частный дом, а что делать тем, кто живет в многоэтажках?

– Они, так же как и мы, трубу печки выводят в окно.

– Скажи, наверное, все евреи покинули Грузию?

– Ещё остались, но их немного. Вот и наш сосед Давид Мошиашвили улетел к вам. Если в фамилии есть имя, например – Мошиа, и она заканчивается на «швили», значит, это евреи или грузины, которые произошли из евреев. То же Иваношвили, это фамилия нашего будущего премьер-министра. Все, кого я знаю, будут голосовать за него. Иудеи в Грузии всегда почитались: «раз иудей сказал, значит правильно, он знает». Поначалу твои единоверцы селились в центральной части страны, потом разошлись по всей Грузии. Те, кто оказались в крупных городах, построили  синагоги. Были и те, кто осел в Кахетии, там земля замечательная, но таких было немного, синагогу они не могли построить и постепенно стали ходить в церковь, то есть стали считаться грузинами. Вот и наш сосед такой грузин из Кахетии, жена его была еврейкой, недавно улетели к сыну в Израиль.

К трем часам пришли дети – высокие, красивые. Как они радуются моим подаркам! Старшая Тамуна смотрится победительницей – решительная, уверенная в себе, она сразу же надела жемчужные серьги и любуется ими перед зеркалом. А Софико – застенчивая, молчаливая – сказала, что золотую цепочку она наденет, когда пойдет на первое свидание. «Но ведь это очень  дорогие вещи…, – растерянно заметила Манана. Ей я привезла гранатовые бусы, а нужно было элементарную юбку; у неё только одна юбка, которую  она вечером постирала, а утром ещё не просохшую погладила и надела.

Чтобы не смущать гордых грузин большими тратами, сказала, что продала тираж  своей только что вышедшей книги и неприлично разбогатела. На самом деле, книги не продаются, я их раздариваю, но всё равно, будучи в Израиле на социальном пособии, оказалась миллионершей по сравнению со своим друзьями. Мальчик Вахо – младший, но уже с рыцарской отвагой залез в саду на высокое дерево и сорвал для меня единственную сохранившуюся на самой верхушке грушу. У Вахо – редкий дар воспитывать животных: приблудная собака, что поначалу душила цыплят, теперь охраняет их, а такой же приблудный кот, который ни за что не хотел мириться с появлением собаки, теперь ест с ней из одной миски. И всем хорошо. И мне удивительно, по-родственному, хорошо в этой семье.

Манана справляется с домашними делами быстро, споро, подобно вечному двигателю носится  по лестнице с первого этажа, где расположена кухня, на второй – в столовую. А ночью, когда все разойдутся по своим постелям, она засядет писать философский трактат о бессмертии души. Муж – флегматичный человек – сам по себе. Вернувшись с работы, он ужинает и садится у телевизора. Судя по всему, жена-философ ему ни к чему, но что есть, то есть. Для отдохновения время от времени он звонит женщине, в которую когда-то юношей был влюблен. Манана, услышав его воркующий голос, сразу понимает, с кем разговаривает. Её снисходительность – пример для детей – принимать людей такими, какие есть. А о своем женском одиночестве при подобном раскладе молчит. В отличие от Лали и Тамрико, Манана решительная, самостоятельная, если бы не вышла замуж, всё равно обзавелась бы детьми. «У женщин есть преимущество, – говорит она, – мы можем иметь детей независимо от наличия мужчины в доме». 

Завершилось мое долгожданное пребывание в Тбилиси. Здесь я когда-то ощутила причастность к своему народу, здесь получила признание своих научных трудов. Ученый совет радовался тому, что человек из Москвы работает в русле их философской школы. Снова и снова оглядываясь на провожавших меня друзей, направляюсь в терминал аэропорта. Спустя полчаса вхожу в самолет и чуть ли не плачу от счастья, услышав ивритскую речь. Туристы из Израиля восторгаются красотами Грузии – историческими памятниками, храмами. Сейчас отреставрированный храм Светицховели  в городе Мцхета с  продающейся вокруг него мишурой поддельных сувениров – самый главный туристический маршрут. Экскурсоводы говорят, что город, расположенный недалеко от горы Арарат, к которой пристал после потопа  ковчег, был основан одним из ближайших потомков Ноя. Когда-то евреи  этих мест три раза в день произносили молитву: «Господи, подними знамя изгнанников наших, собери нас вместе со всех четырех концов земли, воссоздай Иерусалим вскоре, в наши же дни, как создание вечное…»

В который раз возвращаюсь к мыслям о цене, что заплатила страна за свою независимость, о надеждах народа на нового премьер-министра. И о жизни отдельного человека, которому нужно справиться с обстоятельствами и  реализовать предначертание небес.  Думаю о единственной и неповторимой  судьбе одиноких людей перед лицом одинокого Бога…


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:2
Всего посещений: 17




Convert this page - http://7iskusstv.com/2015/Nomer9/DRatner1.php - to PDF file

Комментарии:

Виктор Каган
- at 2015-09-16 20:10:28 EDT
Михаил Бродский
Днепропетровск, Украина - at 2015-09-14 15:16:25 EDT
Совершенно не приемлю недоброго отзыва И. Беленькой о поистине замечательном тексте В. Кагана


Михаил, видимо, вчера при отправке куда-то не туда кликнул … Текст о Грузии не мой, а Дины Ратнер. Что до отзыва г-жи Беленькой - согласен с Вами.

Лея Алон(Гринберг)
Иерусалим, Израиль - at 2015-09-15 22:34:24 EDT
Не знаю почему не смогла закончить свой отзыв, пыталась стеререть, но не смогла. Поэтому пишу вторично. Не хочу вступать в дискуссию. На мой взгляд прекрасная публикация.Глубокая, искренняя. Заставляет задуматься о себе и своей судьбе. С чем мы приходим в этот мир, что предопределено, а что мы обретаем в борьбе за себя. Мне очень близки герои Дины Ратнер. . В них благородство, верность своей душе, её внутреннему позыву. Знаю Дину и именно это мне дорого в ней. Спасибо.Лея
Лея Алон(Гринберг)
Иерусалим., Израиль. - at 2015-09-15 22:16:32 EDT
Какая прекрасная статья. Глубокая, умная.Искренняя. Каждый образ и каждая судьба надолго остаются в памяти. И вновь и вновь подч
Почитательница
- at 2015-09-15 13:35:32 EDT
Уважаемая Дина!
В своё время с большим интересом прочитала "Учёная дама", "Память голода".
IMXO, художественные произведения вым удаются лучше, чем повествования о замечательных грузинах, о тех, кто вам помогал защищать докторскую диссертацию, о том, что случилось с тбилисский профессурой.
В 2005 году мне пришлось очутиться в Санкт-Петербургском отделении Института Истории РАН по вопросу защиты кандидатской диссертации, в секторе XIX века.
Что за персонажи я там встретила! Замшелые остатки советской профессуры.
Правильно сделал Саакашвили, что выбросил это хлам в мусор.
А их потомки? Похоже, они вообще не имеют навыка работать.
Ваша деятельность как психотерапевта тоже не внушает мне доверия.
Пишите художественную прозу.

Михаил Бродский
Днепропетровск, Украина - at 2015-09-14 15:16:25 EDT
Совершенно не приемлю недоброго отзыва И. Беленькой о поистине замечательном тексте В. Кагана: его тончайшее видение Грузии, Тбилиси и людей этого уникального края меня восхитило. Я не понимаю, как может этого не почувствовать человек, побывавший в Грузии! (А Беленькая, видимо, тот край "посетила" (не смог подобрать более подходящий глагол, как ни силился)...
Мина Полянская
- at 2015-09-14 12:42:28 EDT
Уважаемый Виктор Каган! Спасибо, что предоставили нам возможность прочитать замечательный текст. Я поняла, что этот текст - из цикла "Психологические тетради"?
Я вновь и вновь задумалась о цели нашего существования. Один из моих текстов перкликается ( так мне кажется) с этим текстом:
"Вначале моего откровения я предупредила, что не решаюсь винить войну, сталинский режим, время, эпоху, а также жестокий век в моём личном отщепенстве, поскольку подозреваю здесь некую предопределённость.
Вот Александр Блок винил не судьбу, но время, наступающий 20-й век. Он был уверен, что эпоха во всём виновна. Во вступительных строках «Возмездия» он буквально проклинает страшную грозовую эпоху:

Двадцатый век... ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень люциферова крыла.)
Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне),
Кометы грозной и хвостатой
Ужасный призрак в вышине.
Безжалостный конец Мессины
(Стихийных сил не превозмочь)
И неустанный рёв машины,
Кующей гибель день и ночь.

Двадцатый век... ещё бездомней..., говорит Блок – и это его правда. Не смею думать, что жизнью правит слепой случай, поскольку она тогда теряет нравственную ценность. Детство предлагает немало загадок, загадок, которых не разрешит ни теодицея, ни психоанализ, ни литература"
Мне кажется -здесь есть перекличка с Вашими раздумьями и раздумьми Вашего автора.

Спасибо!

Беленькая Инна
- at 2015-09-14 06:49:16 EDT
Эта статья помещена в рубрике «Психологические тетради». Но какая же это исковерканная психология! Что стоит за высоким «штилем» этой статьи?
Автор описывает несчастные судьбы своих знакомых под критическим прицелом своего взгляда. Она не находит этим людям никакого оправдания. В пример она ставит свою жизнь. Вот в этом и разгадка того, что повлияло на формирование такой психологической установки.
Невообразимо представить мать, которая отказывается от своей дочери и отдает ее чужим людям, чтобы те ее удочерили. Но, у дочки, благо, срабатывает… нет, не страшная мысль о разлуке с матерью, не боль от бесчувственности к ней матери. Она не кричит, не бьется в плаче, а холодно рассуждает, не видя расчета в том, чтобы ухаживать за немолодыми людьми, т.к. все равно «состарившиеся, больные люди умирают».
Вот откуда «растут ноги». Не от матери ли, начисто лишенной родительского инстинкта? Автор выносит вердикт: « воля выстраивает нашу жизнь и «всю иерархию бытия».
Но люди выстраивают свою жизнь и отношения с людьми не только из личного расчета. Бог наградил человека еще и сердцем, есть у него еще и чувства, понятия о долге перед близкими, самопожертвовании. И судить этих несчастных людей с высоты своей рассудочной логики кажется, по меньшей мере, ошибочным.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//