Номер 12(81)  декабрь 2016 года
mobile >>>
Марк Копелев

Марк Копелев Розыгрыш
Три рассказа

Случай на дороге

 

Путешествуя по Европе, добрался я до Эстонии, с которой с давних пор меня связывали теплые ностальгические воспоминания. В студенческие годы мы с друзьями часто приезжали сюда из Ленинграда, чтобы погулять «по почти Европе», подышать воздухом свободы. Пусть и относительной, но все-таки Свободы. Не зря многие советские фильмы про «тамошнюю жизнь» снимали именно здесь. Я побродил по знакомым улицам, посидел в кафешках Старого города, покормил голубей на Ратушной площади, поднялся в Вышгород, посмотрел на красные черепичные крыши Таллинна, вспомнил молодость. Затем, взяв напрокат машину, двинулся в сторону Питера. Выехал вечером – я люблю ездить по ночам. Машин мало, дороги почти пусты, едешь, а в голове крутится ностальгический мотив про «ночную песню шин», про «серую нитку стоптанных дорог, которая штопает ранения души», и вообще, «слава богу, мой дружище, есть у нас враги – значит есть, наверно, и друзья...» Утверждение, прямо скажем, спорное, но песня хорошая.  

Миновав «конец цивилизации» Нарву, я переехал мост в Иван-город и оказался в России. Тощий молоденький пограничник похожий на гриб-поганку с большой зеленой шляпкой, видимо по инструкции, трижды посмотрел на меня - на паспорт, на меня - на паспорт, ещё раз на меня - на паспорт, и неохотно отпустил с миром. Я выехал на Ленинградское шоссе и взял направление на север. Дорога стала хуже, мотивчик в голове зазвучал глуше. На подъезде к Пскову меня тормознул гаишник. Как дисциплинированный американский водитель, я прижался на обочине.

– Сержант Бр-бр-бр-боров, – козырнул он, – Папрашу документики.

Я дал ему свой американский драйвер-лайсенз и документы на прокат машины. Он в полглаза изучил предъявленное и спросил:

– А где права?

– Так вот же...

– Это что ли?

– Ну, да. Это американские права, по ним можно ездить три месяца без регистрации в любой стране...

– Американские, говоришь, – в его глазах появилось хрустальное мерцание. – Так ты американец что ли? А где паспорт?

Я дал ему свой американский паспорт. Он долго его изучал, вертел и так, и сяк, пытаясь понять, что означают надписи на незнакомом языке, да он, похоже, и русским-то владел не очень, потом спросил:

– А виза где?

– Визу уже на границе проверили. Но, если угодно, вот она.

Я открыл нужную страницу в паспорте и показал ему.

– Так, так... – задумчиво сказал он. – Ключи давайте.

– Это ещё зачем?

– Давайте, давайте, – он перегнулся через меня и выдернул ключи из замка. При этом от него так шибануло перегаром, запахом лука, табака, пота и еще какой-то мерзости, что я чуть не скончался тут же за рулем. А он, между тем, спрятал ключи и все мои документы в карман и, застегнув молнию, сказал:

– Аптечки нет, огнетушителя нет, номер забрызган... С правами тоже не ясно. Подозрительные какие-то у Вас права. В общем, с Вас штраф... – он пошевелил губами, 500 долларов.

Я ошалел.

– Как 500? За что?

– Ну, как же. Я же вот говорю – аптечки нет, ремень безопасности не был пристегнут...

– То есть как не был пристёгнут? Был!

– Да, что Вы говорите? – он издевательски улыбнулся. – Что-то я не помню.

Ясно, что с этим случаем милицейской амнезии, спорить было бесполезно.

– А почему пятьсот?

– Ну, как же, – удивляясь непонятливости американца, пояснил он. – Сто мне, сто напарнику, триста начальнику.

– Хрен вам, а не пятьсот долларов, – сказал я, – Везите в отделение, буду с начальником разговаривать.

– Да, вы не горячитесь, – он заглянул в паспорт, – мистер э-э-э, Ко-ре-лев (английскую букву «п» он прочитал, как русскую «р»). Подумайте. Сейчас второй час ночи, пока то, да сё... Ночь проведете в обезьяннике, – он сладко улыбнулся, – А утром вам еще нужно будет доказать начальнику, что вы не виноваты... А как ты думаешь, – он непринуждённо перешел на «ты», – кому он больше поверит, тебе или мне с напарником? Так что подумай, подумай. – Он развернулся и неторопливо пошел к своей машине. Я остался на холодном октябрьском ветру без ключей, без документов, без паспорта.

Я вернулся в машину, и, по совету сержанта, стал размышлять.

– А может, ну его на фиг, – подумал я малодушно, – Хрен с ними, с этими пятьюстами долларами. Ведь действительно в обезьянник засадят. Да еще пиздюлей наваляют. Доказывай потом.

Но прислушавшись к себе, я ощутил, что платить мне, ну очень не хочется. Ну, вот никак! И не только потому, что жалко денег, заработанных тяжелым трудом. Все мое нутро гражданина другой, свободной страны сопротивлялось этому чудовищному, жлобскому, нахальному вымогательству. Пожалуй, именно в тот момент я почувствовал, как сильно меня изменила Америка. Раньше, наверное, отдал бы и не пикнул, лишь бы не связываться.

– Ну, нет, – сказал я себе, – ещё российских ментов я не кормил на свои трудовые.

Помигал фарами – мол, я подумал, иди сюда.

Не в обычаях российских ментов, идти навстречу клиенту – сам должен прийти и принести в зубах деньги. Он и не пошёл. Сидел и ждал. Я опять помигал. Потом еще и еще раз. Это перемигивание длилось довольно долго. Наконец, жажда наживы возобладала, он недовольно вылез из своей машины и вразвалочку, не торопясь подошел.

– Ну, чё надо-то? Чё мигаешь? Надумал, что ли? – он протянул руку за деньгами.

Я развалился на сидении и достал из внутреннего кармана портмоне.

– Значит так, – сказал я. – Вот смотри. Видишь, вот эта карточка называется «Виза». И не просто «Виза», а «Виза-Платинум». Это значит, что я в любой момент могу снять с нее до ста тысяч долларов.

– Ну вот. Я же говорю, что штраф 500 баксов, для тебя пустяки.

– Это так. Это ты правильно заметил. Пустяки.

– Ну, я же говорю...

– Подожди, – сказал я, – не торопись. Вот по этой карточке, – я показал ему Gold Master Card, – я могу хоть сейчас получить пятьдесят тысяч долларов. А вот по этой, этой и этой еще до двадцати пяти, но это так, всё мелочи...

– А для чего ты всё это мне рассказываешь? – насторожился он.

– Всё это я тебе рассказываю, чтобы ты понял, что я далеко не бедный человек.

– Ну, так вот я...

– Поэтому, – продолжал я, как бы не замечая его реплик, – я как-нибудь перекантуюсь до утра, а утром пойду не к твоему начальнику, а куда-нибудь чуть повыше, дам там 5000 долларов и попрошу, чтобы тебя и твоего начальника поставили раком и у меня на глазах отсношали твоей сраной милицейской палкой, чтобы ты ею зря не размахивал. Как ты думаешь – откажет мне начальник твоего начальника в этом маленьком удовольствии за пять тысяч баксов?

Он молчал. Но выражение его лица красноречиво говорило, что никаких сомнений в том, что начальник не откажет и за меньшую сумму, у него нет.

– Скажу даже больше. За такое удовольствие я не пожалею и 10-ти тысяч. Поверь, для меня это не такие уж большие деньги – так, средний ужин в хорошем ресторане.

Он покряхтел, посопел, затем молча достал мои документы и отдал их мне.

– Молодец! – сказал я, – Очень правильное решение. А где мои 500 долларов?

– К-к-какие 500 долларов, – от возмущения он даже стал заикаться.

– Как какие? Те, которые я тебе дал.

– Ты мне?

– Ну, да.

– Ничего ты мне не давал!

– Разве? А может ты просто запамятовал? Это бывает. Я вот про ремень забыл, а ты про бабки. Ну, ничего, ты не огорчайся, – успокоил я его, – начальник за 10 штук память тебе освежит. Как ты думаешь, кому он поверит больше, мне или тебе? Вот то-то! Так что вспоминай, вспоминай скорее, пока я не передумал и не вспомнил чего ещё.

Матерясь, и призывая все кары небесные на головы проклятых америкосов, он стал шарить по карманам, пересчитывая честно заработанное бабло.

– Слушай, у меня столько баксов нет, – попытался он отговориться.

– Ничего страшного, не расстраивайся. Я согласен взять рублями. По курсу. Ты, кстати, не в курсе, какой курс сегодня?

Он ненавидяще посмотрел на меня, выгреб всё, что у него было, и протянул мне.

– Брось на заднее сиденье. – небрежно сказал я.

В зеркало заднего вида я еще долго видел, как он матерился мне вслед. Потом схватил рацию и стал что-то с жаром объяснять другим постам. По всей видимости, призывал коллег взять эту пиндоскую суку за задницу. Но душа человеческая, как известно, – потёмки, а уж милицейская, если она и есть, тем более. Мент на следующем посту не стал злоупотреблять цеховой солидарностью и, предусмотрительно отвернувшись, сделал вид, что меня не заметил.

 Сине Куй

«Сине куй» (чукотский язык) –
святое место
в чуме за очагом.

 

 – А вот у меня тоже случай был, – сказал вдруг Толик.

Почему «тоже» было непонятно. Никто ничего до этого не говорил, ни о каких случаях не рассказывал.

Вот ехали мы как-то так же по тундре... – Он замолчал. Почему мы ехали «так же по тундре» тоже было непонятно, потому что ехали мы по девяносто пятому хайвею из Вашингтона во Флориду, а за окном проплывали густые леса Северной Каролины. Толик сосредоточенно смотрел на дорогу.

– Ну, так что за случай? – не выдержал я.

– Какой случай? – спросил Толик.

– Ты же сказал, что у тебя какой-то случай был.

– Где?

– В тундре.

– А, ну да... Так вот, едем мы по тундре. Вокруг никого, пустота. Ну, тундра, сам понимаешь. И вдруг видим – чум. Сверху дым, вокруг олени пасутся. Подъехали мы, значит, к этому чуму. Хозяин вышел. Чукча. Ну, тундра, сам понимаешь. Поздоровались. Он в чум приглашает. Мол, заходите гости дорогие. Заходим. Ну, внутри все как обычно в чуме: слева загон для семьи, справа место для гостей, ну типа нашей ливинг рум, а в центре сымс зы. Не, ну ты понял, сымс зы... – Толик заржал, повторяя, сымс зы, сымс зы, как бы пробуя эти слова на вкус. – Не, ну охереть можно – сымс зы...

– А что это такое? – спросил я.

– Сымс зы? Сымс зы – это шест такой почти в центре. На нем весь чум держится. Сымс зы... – Толик опять захохотал. – Не, ну ты понял, – «Сымс зы...»

– Не понимаю, – сказал я, – что тут смешного.

– Не, ну ты погоди, – продолжал смеяться Толик, – За этой сымс зой у них, значит, печка, ну типа очаг. А за печкой, ну за очагом за этим, у них знаешь что? Си... си... си... – тут Толик опять зашелся, аж до всхлипа. – Си… си... Синий хуй...

– Чего, чего?

– Синий хуй! Это у них святое место так называется. Ну, вроде, как у нас красный угол, где иконы со свечками... Не, ну ты прикинь! Святое место – «синий хуй»!

– Ты на дорогу гляди, – подал голос Фима, – Сейчас въедем куда-нибудь...

– Да врешь ты всё – сказал я.

– Зуб даю, – поклялся Толик. – Я тоже вначале не поверил. Не, ну ты прикинь, святое место и вдруг – синий хуй. А там всякие побрякушки висят, типа рога, бусы, кости какие-то и хер моржовый... Не, ты прикинь... У нас иконы, как у людей, а у этих чурок – хер моржовый. На самом видном месте.

Я поверил. Толика можно было заподозрить в чем угодно, но не в буйной фантазии. Придумать такое он просто не мог.

– Слушай, – Толик вдруг перестал смеяться и задумался, – А может оно у них потому так и называется, что там хер моржовый висит?

Миль пять ехали молча. Толик переваривал идею, пришедшую в его незамысловатую голову. Он хмыкал, вертел головой, пожимал плечами, бормоча вполголоса: «Нет, ну надо же – синий...»

Наконец, в его могучем мозгу что-то срослось.

– Нет! – решительно сказал он.

– Что нет?

– Не потому.

– А почему?

– Не знаю. Но не потому. Хер моржовый вовсе не синий!

– А... – сказал я, – Ну это, конечно, аргумент.

Еще мили две мы проехали в задумчивом молчании.

– Ну и что? – спросил я.

– Что что?

Ты же какой-то случай хотел рассказать.

– Кто я? А, ну да. Так вот. Ну, мы, значит, достаем бутылку. Чукча, сразу оживился, достал какие-то плошки... Я говорю: «Слышь, Лёлик...» Блин, как же его звали? – Толик задумался, – Что-то вроде Алелекэ или Лелекай, ну, в общем, белому человеку выговорить невозможно. Мы его просто Лёлик называли. Ну, так вот, я говорю: «Слышь, Лелик, чем-то занюхать надо...» А он: «Щас – говорит, – уан момент...» Ну, по-своему, конечно, по-чукотски говорит – «уан момент», но мы поняли. Нырнул он, значит, на улицу и приволок вот такого хариуса. – Толик оторвал руки от руля и показал какого хариуса приволок Лелик.

– Ты бы за руль лучше держался, – посоветовал с заднего сидения Фима. – сейчас вляпаемся куда-нибудь. Будет тебе хариус с синим хуем. Да ладно бы, только тебе...

– Не бздимо, – сказал Толик. – Не вляпаемся. Ну вот. Я ему говорю: «Ты чё, блин, чукча косоглазая, приволок? Он же замерзший, как вот этот моржовый хер над твоей печкой, ему до лета оттаивать надо. А выпить-то прямо сейчас хочется!» «Dont worry, my friend» – говорит Лелик по-чукотски, – «Айн момент. Сейчас всё сделаем». И вдруг – хвать топор и идет ко мне. «Встань, – говорит, – тынгын...» Тынгын – это они так русских называют. Ну, я пересрал, конечно. Прикинь, чукча узкоглазая на тебя с топором прет! Морда плоская, грязная, глаз не видно... Хер его знает, какие тараканы у него в голове. Отоварит топором по чердаку и поминай, как звали... «Ты чё, Лелик» – говорю, – я, что, тебя обидел? Ну, ты извини...». «Да нет, тынгын – говорит чукча, – мне просто пенёк, на котором ты сидишь нужен». Ты понял? Пенек ему, блин, нужен! Козел узкоглазый! Ну, я встал, отодвинулся, а он этого хариуса в тряпочку завернул, положил на пенек, да как стал по нему обухом хуячить...

– Расколотку стал делать, – сказал Фима.

– Ага... А ты откуда знаешь?

Фима пожал плечами.

– Ну, вот. Сделал он эту расколотку. Это когда мороженную рыбу в труху разбивают. Подставил плошку. Ну, мы разлили, выпили. Закусили этой расколоткой. Вку-у-у-сная, сдохнуть можно. С солью, чукча еще какого-то мха своего подсыпал. Я говорю: «Ну, по второй, что ли?» Лёлик подставляет плошку. Я налил, а он говорит: «Можно я свою жену позову?» «Ну, зови», – говорю. Он кричит: «Гитиннэвыт!.. Иди сюда... Русский, однако, водку дает…»

– Ну и память у тебя, – сказал я. – Или ты все эти чукотские имена выдумываешь?

– Не... Зуб даю. Помню. Я их мову немного знаю. Я же в тех краях служил несколько лет.

– Гитиннэвыт по-чукотски красавица, – глядя в окно, как бы между прочим, сообщил Фима.

– Во, блин! А ты то откуда знаешь? – удивился Толик.

 – Знаю, – сказал Фима, Давай, ври дальше.

– Да. Точно. «Красавица». Но это я потом узнал. Потому что эта «красавица» была такая «красавица», что боже ж ты мой. Отворотясь не насмотришься. Страшна, как вся моя жизнь.

– А чем же это твоя жизнь, так уж была страшна? – спросил Фима, глядя в окно.

– Ты бы послужил на Севере, – обиделся Толик. – Мороз сорок градусов, восемь месяцев зима. Стоишь на вышке, ветер свищет, мороз, ждешь не дождешься, когда тебя сменят. А когда какой-нибудь зэк сбежит, а тебя по морозу с собаками гонят искать эту падлу...

– Да, тяжело, – усмехнулся Фима.

– Ещё как...

– А этой падле ещё тяжелее.

– Какой падле? – не понял Толик.

– Той, что вы по тундре с собаками гоняли, – сказал Фима и опять отвернулся к окну.

Странный человек этот Фима. Нормальный мужик, с ним и выпить можно, и за жизнь поговорить. Но какой-то... Мутный что ли... Нет, не точное слово. Слово «мутный» подразумевает грязноватый оттенок. К Фиме это не подходит. Он не мутный, он скрытный. И даже не скрытный, а закрытый. Мы знакомы уже почти год, а я практически ничего про него не знаю. Однажды ко мне в бруклинском Макдональдсе привязались каких-то два черных гопника. Назревала драка. В дело пошли слова “fuck you”, “shit”, “mother fucker” и прочие изыски. И тут из-за соседнего столика поднялся человек, взял наполовину заполненную литровую бутылку кока-колы, и, ни слова не говоря, закатал одному из нападавших по башке. Бутылка была пластмассовая, но инцидент продолжения не имел, потому что Фима, а это был он, быстро сунул руку в карман, а что у него в кармане было непонятно. Мужик был спокойный и решительный, и в кармане у него вполне могло оказаться что-то стреляющее. Гопники это поняли и поспешно ретировались. Так мы познакомились. С ним интересно разговаривать, он начитан и много знает. Чувствуется, что это «человек с прошлым». Но я не помню, чтобы он что-нибудь рассказывал об этом своем прошлом. И ещё, Фима никогда не спорит. Когда с ним разговариваешь, кажется, что тема разговора его не очень занимает. Он обычно не глядит на собеседника, только иногда вдруг быстро и внимательно взглянет, как стрельнёт, и тут же опять отведёт глаза. Вот и сейчас наблюдает пейзаж за окном и делает вид, что трёп Толика его не интересует.

– А ты что его жалеешь? – окрысился Толик. – Он же сам сбежал. Его никто не заставлял. А тебя ночью, по тревоге, с матюгами, «подъем, мать твою, и не возвращайся, пока не поймаешь...» Побегал бы ты по тундре зимой...

Фима быстро взглянул на Толика, ничего не ответил, и опять отвернулся к окну.

Еще мили три-четыре мы ехали молча. Толик, задетый за живое, обиженно сопел. Чтобы разрядить обстановку я спросил:

– Ну, так, что там дальше-то было?

– Где?

– В чуме. Пришла твоя «красавица», и что?

Обижаться долго Толик не умел. Он вообще парень незатейливый.

– А, ну да. Так вот, приходит эта «красавица» и тоже плошку протягивает. Я и ей налил. Выпили, закусили, потом еще по одной, потом ещё. В общем пузырь уговорили. Ну, их и развезло. Для нас-то бутылка на троих плевое дело, делать нечего, а они на это дело слабые. Говорят, у них в крови чего-то там не хватает. Или наоборот, что-то лишнее... Ну, чукчи, одно слово... Закосели они, стали песни петь: «тыр, быр мыр, адан ралтан дарлан дао, аджо лямо джоран наран...» Типа – «дорогой друг, жалко, что мы редко видимся, приезжай чаще, однако...» Ну, я по такому случаю вторую бутылку открыл и еще им немного налил. Тут Лелик совсем добрый стал, и говорит: «Ты, – говорит – тындын, мой гость. Ты мой друг. По нашему обычаю, ты должен спать с моей женой...»

– Вот свезло, так свезло, – пробормотал Фима.

– Ага. Не, ну ты прикинь! Я как представил себе... У меня всё сразу на полшестого. От этой красавицы вообще можно было импотентом на всю жизнь остаться. Ну, думаю, надо как-то выкручиваться. Не, ну ты прикинь! Обидятся эти чукчи косоглазые, топором про меж рог закатают, мало не покажется. «Не, Лёлик, – говорю, – не... И ты Гитиннэвыт, извини. Не могу я...» «Почему, – спрашивает «красавица», – Я не нравлюсь тебе?» «Не в этом дело, – говорю, – Ты очень красивая. Тебя не зря Гитиннэвыт зовут. Но я свою жену люблю». Не, ну ты прикинь, – заржал Толик, – я тогда и женат-то ещё не был. А что делать? Чукчи! Закон – тайга. Вернее тундра. Отоварит по чердаку и чешуя дыбом... «Ну и что, – говорит чукча, – жена это жена. Разве у тындына одна жена? Разве тындын должен с одной женщиной спать?»

– А что. Очень разумный подход, – поддел я Толика. – Можно подумать, что ты никогда своей Таньке не изменял.

– Не, ну ты, чё. Одно дело нормальная баба, а другое чукча косоглазая.

Можно подумать! – сказал Фима, – Ты когда нажрешься тебе всё-равно кого трахать. Ты по пьяне и Лелика мог оприходовать.

– Лелика мог. А чукчу эту – не мог.

– Ой, я тебя умоляю, – сказал я, – Что это ты вдруг такой разборчивый. Помнишь, ты рассказывал, как ту массажистку-кореянку в сауне, за милую душу оттрахал. А она, поди, еще пострашнее твоей чукчи будет.

– Не, ну кореянка совсем другое дело! Корейцы цивилизованный народ...

 – Угу, – пробурчал Фима, – особенно северные.

– А тебе-то какая разница, – сказал я. – Ты же чукчу, ни от кореянки, ни от китаянки, ни от филиппинки с вьетнамкой не то что в постели, ты даже если они паспорт тебе предъявят, не отличишь. Ну, ладно. Чем это твое эротическое приключение закончилось?

– А ничем. Еще пузырь выпили они и отключились. А мы дальше поехали.

– И это всё?

– Всё. Правда, старшой, кажется, эту «красавицу» всё-таки обслужил. Ну, ему всё равно – он сам зверь узкоглазый. То ли таджик, то ли узбек. Тоже чурка, одним словом.

– Очень интересная история, – сказал я.

Некоторое время мы ехали в тишине.

– Фима, – спросил я. – А ты тоже в тех краях бывал?

 Фима помолчал.

– Бывал...

– Бывал, – повторил он, – Только с другой стороны проволоки.

Толик напрягся. Я тоже. Интонация Фимы не предвещала ничего хорошего.

– Ну и что? Поймали вы ту падлу? – спросил он Толика.

– Какую падлу?

– Ну ту, что по тундре тогда ловили.

– А... Да, нет... Он, сука, как сквозь землю провалился. Нас неделю по тундре гоняли. Где он мог спрятаться? В тундре-то? А что?

– Да так. Ничего. Просто хотелось узнать, чем это для ВАС кончилось. – Фима ненавязчиво выделил слово «вас».

– А ничем... Кому наряд вне очереди, кого на губу засадили...

Фима иронически улыбнулся. Толик, который в зеркало заднего вида опасливо наблюдал за ним, вдруг взвился:

– А ты чё лыбишься-то, чё лыбишься? Ты знаешь, как на губе во время мороза сидеть? Лыбится он!

– Да, ладно, ребята, чего это вы завелись? – попытался я успокоить их.

– Слушай, ты, пес конвойный, – угрожающе тихо сказал Фима, – Ты тут батон не кроши. Что сидеть на губе не сахар, я догадываюсь... На киче-то, правда, оно похужее будет. А когда тебя такие волки позорные, как ты, зимой по тундре или по тайге гоняют – это, скажу я тебе, совсем плохо... Вот ты тут, давеча, гнилой базар про чукчей гнал. Они, конечно, тоже разные бывают. Но любой из них лучше вас попкарей в тысячу раз. – Фима вдруг повысил голос и крикнул, – Сине куй, а не «синий хуй!» СИ-НЕ-КУЙ, ты понял, козел вонючий! У них, в отличие от вас псов помойных, хоть что-то святое есть. А ты тут на них парафин льешь. Сам ты синий хуй, топтун задроченный! Запомни, сука, на всю жизнь – СИ-НЕ-КУЙ... И вообще, заклинь ботало. Я рассердиться могу.

Толик молчал. Было видно, что он струхнул. Я тоже. Я не ожидал от Фимы такого взрыва и такого богатого лексикона. Обычно он говорил вполне интеллигентно. Видимо что-то в трепотне Толика его сильно зацепило.

– Ладно... – помолчав, сказал Фима, – Живи, пес. Бог тебе судья. Только метлу-то привяжи.

Всю дальнейшую дорогу мы ехали молча. На ближайшей заправке Фима схватил свой рюкзак и, не прощаясь, пересел на подошедший рейсовый автобус.

Port St. Lucie, FL. 20 мая 2016 г.

 Розыгрыш

 

– У тебя есть ненужные фотографии, – спросил Сонюшкин.

– В смысле?

– Которые ты не собираешься никуда пристраивать.

– Да я, вообще, свои фотографии никуда пристраивать не собираюсь. Зачем мне это?

– Ну, вот и дай мне.

– Зачем? У тебя же своих выше крыши. И не чета моим. Ты то профессионал, а я любитель. У Мотьки Гринберга попроси. Он-то вообще лучший оператор на студии, ВГИК закончил...

– Он даст. И я дам. И Генка Осипов. Но нам нужны такие... любительские. Не, ты не подумай, я не хочу тебя обидеть, у тебя есть очень приличные фотографии, но ты же всё-таки режиссер, а не оператор, не фотограф. А нам как раз нужны типа тех, что ты мне показывал. Ну, которые ты нащелкал, когда снимал «Хлеб и рельсы». Железнодорожные, так сказать.

– Зачем?

– Ты понимаешь... – Сонюшкин замялся, – Мы тут с Мотькой розыгрыш придумали.

– Что опять? Вам мало в тот раз прилетело?

– Да, ладно тебе. Смешно же получилось. А выговор... Ну, выговор… Насрать и забыть. Одним больше, одним меньше...

– И что вы теперь удумали?

– Никому не скажешь?

– Зуб даю, – поклялся я.

 – Ты Алмазова знаешь?

– Это который в лаборатории «Магистрали» работает?

– Ага. Витька... Прыщавый такой. Чешется вечно. Проявщик.

– Ну, знаю. И что?

– Понимаешь, Маринка, мотькина подруга, ты её знаешь, секретарем у главреда «Магистрали» работает, сказала, что вчера пришла бумага из Министерства о конкурсе на замещение должности собственного корреспондента «Гудка» по нашей области. Шергов-то умер. Вот они ищут кого-то на его место. Им, естественно, нужен человек из местных, который знает область. А Алмазов здесь родился в какой-то тьму-таракани. Вот мы и решили, пока то да сё, пока никто из мастодонтов не подсуетился, место-то, сам понимаешь, хлебное, от имени Алмазова послать бумаги на конкурс. А там нужны какие-то статьи, фотографии. Мы собрали пару его заметок, которые он где-то, когда-то тиснул, Антарова еще парочку статей за него наваляла, а мы сейчас собираем фотографии, которые он якобы когда-то снимал.

– Да вы что, братцы?! Он же снимать не умеет. У него фотографии еще хуже моих. Но я-то хоть понимаю это, а он-то считает, что делает шедевры. У него воображения больше, чем соображения. Да он и проявлять-то толком не умеет. Я ему как-то раз дал пленку, так он ее полностью запорол… Выбросить пришлось.

– Так вот в этом-то и прикол! – оживился Сонюшкин. – Мы соберем фотографии профессионалов – Мотькины, Осипова, мои, разбавим их твоими железнодорожными, и пошлем в «Гудок». А там этот конкурс в два тура. Первый – по вот этим самым материалам, а потом, если он проскочит, ему дадут индивидуальное задание снять и написать. Вот тут-то и начнется потеха! Он же ни того, ни другого не умеет. Ты только не проговорись, чтобы он раньше времени не узнал.

– Ну, не знаю, не знаю, ребята... Мудак-то он, конечно, первостатейный… Но жалкий какой-то. Грех над убогим-то глумиться. Как-то это всё... на гоголевскую «Шинель» смахивает.

– Да брось ты, – зло сказал Сонюшкин, – тоже мне нашел Акакия Акакиевича. Ты Валерку Безбородкина помнишь? Когда Брежнев приезжал, Валерка делал материал о высочайшем визите. Как раз для «Гудка». Вот он тоже тогда дал проявить пленки Алмазову. Этот идиот их запорол, материал пошел в корзину, а когда стали искать виновных, сказал, что он тут ни при чём, мол, моя хата с краю, ничего не знаю. Дескать, эти проявочные режимы ему задавал сам Безбородкин. А кто будет разбираться, когда дело касается Императора. С Алмазова-то что взять? А Валерка вылетел из газеты, как пробка из бутылки. Ну а потом, сам знаешь. На работу его никуда не принимали. Все эту историю знали, город у нас маленький. Валерка начал пить по-черному. Ну и сгорел почти за год. Он и до этого попивал, а тут совсем с катушек слетел. Так что ты этого Акакия Акакиевича жалей не очень.

– А чего Валерка в другой город-то не уехал?

– А куда? Квартира нужна, у него мать больная на руках была, парализованная, жена дура, детей двое... Да и потом в нашей-то профессии хвост тянется долго, а из Валерки тогда чуть ли не «врага народа» сделали. Начальство с себя вину спешило снять. Вот и нашли стрелочника...

– Мда-а-а, – сказал я, – Печально. А вы сами-то, чего свои документы на конкурс не пошлете? Место хлебное, ты сам сказал. Зарплата, наверное, не хилая...

– Ага, ага, – покивал головой Сонюшкин, – Щас... Я – беспартийный с кучей выговоров, Мотька – тоже беспартийный, да еврей к тому же, Осипова недавно из партии турнули за пьянку...

– А Алмазов член что ли?

– Алмазов-то? Алмазов член. Причём во всех смыслах. Не пьет, не курит, не еврей, по бабам не шастает. Не потому, что не хочет, хочет, да ещё как, а потому что, кто ж ему даст. Оттого очень морально-устойчивый. «Характер прыщавый, нордический»... Идеальная кандидатура! Ни хера, правда, делать не умеет, но кого это волнует.

Вот такой разговор состоялся у меня с оператором телевизионных новостей Эдькой Сонюшкиным. Эдик и Мотя Гринберг два закадычных друга еще со школы. Они и внешне похожи. Поджарые, рыжей масти, с плутовскими рожами, с хитрыми смеющимися глазами. Вечно придуриваются, устраивают какие-то розыгрыши. Есть такая порода людей. Им просто скучно жить без этого. Они вместе учились во ВГИКе на операторском отделении, вместе приехали в этот город, вместе служили в армии, причем куролесили там, по их рассказам, так, что начальство от их фокусов на стенку лезло. Однажды, например, когда на каких-то армейских соревнованиях надо было бежать кросс, они намалевали два одинаковых номера, Матвей засел в кустах на маршруте, а Сонюшкин рванул со старта, как заяц, и сразу обогнал всех. А за поворотом его сменил Гринберг. После еще одного круга Мотя засел отдыхать в кустах, а Эдик побежал дальше. И так несколько раз. Короче, к финишу Сонюшкин пришел с превышением мирового рекорда в несколько раз. Но родная советская армия не оценила этого феноменального результата, и бегуны получили по десять суток гауптвахты. В другой раз их направили в кочегарку истопниками. Прапорщик Добутенко, который по какой-то причине очень не любил евреев, гонял Гринберга, как сидорову козу и сделал жизнь Мотьки совершенно невыносимой. Однажды после очередного наезда, когда сильно поддатый Добутенко, придравшись к какой-то мелочи, вволю поиздевался над Мотькой – «лечь», «встать», «лечь», «встать», – а потом заставил его зубной щеткой чистить сортир, рядовой Сонюшкин подвесил рядового Гринберга под мышки к трубе парового отопления, которая шла по потолку, а на шею приладил петлю, якобы солдат не выдержал издевательств прапорщика и повесился. Самоубийство в армии всегда ЧП – это грозит увольнениями, разжалованиями, срыванием погон и прочими карами. От старшины до командира полка. Как будто отцы-командиры не знают о нравах, царящих в казармах. Так вот, когда сапоги прапорщика застучали по лестнице, рядовой Гринберг свесил голову на грудь, закатил глаза и вывалил язык. Висел он довольно высоко и Добутенко его вначале не заметил.

– Где этот жидочек? Почему сортир не чистит? – спросил он Сонюшкина, добросовестно подкидывающего уголь в топку.

Сонюшкин вытянулся по стойке смирно и скорбно показал глазами наверх. Добутенко поднял глаза и увидел раскачивающегося в петле рядового Гринберга с высунутым языком и остекленевшими глазами. Прапорщик остолбенел, затем, мгновенно протрезвев, завопил нечеловеческим голосом – «А-а-а…, еб твою мать!», и опрометью, спотыкаясь на каждой ступеньке, кинулся по лестнице вверх докладывать начальству.

Когда прибежали все начальники во главе командиром полка полковником Масловым, они застали мирную картину труда – рядовые Гринберг и Сонюшкин усердно шуровали лопатами в топке. Увидев командиров они вытянулись во фрунт и попытались доложиться по форме, но Маслов не дал им раскрыть рта:

– Где!

– Что где, товарищ полковник? – спросил Сонюшкин.

– Повешенный где, мать вашу так? – заорал полковник.

Рядовые Сонюшкин и Гринберг недоуменно переглянулись.

– Какой повешенный? – удивленно спросил Гринберг.

Командир полка свирепо посмотрел на Добутенко:

– Ты что, блядь, шутки здесь вздумал шутить. Да я тебя за эти шутки... Ты знаешь, что я с тобой сделаю...

– Товарищ, полковник, – залепетал Добутенко, – да вот же... вот он... я же... вот... только что...

– Смирно! – заорал Маслов.

– Вот он, – показал полковник на вытянувшегося прапорщика, – Вот этот долбоёб, только что доложил мне, что тут был повешенный. Где он?

Рядовые Сонюшкин и Гринберг опять недоуменно переглянулись и пожали плечами.

– Не знаем, товарищ полковник. Никакого повешенного тут не было...

– Но если Родина прикажет... – добавил рядовой Гринберг...

– Я тебе дам, блядь, родина прикажет! Ты свои жидовские штучки тут брось!

– Есть, бросить жидовские штучки, товарищ полковник.

– У тебя, блядь, что? – обратился Маслов к прапорщику, – Глюки начались? Допился, блядь, до чертей? А ну, дыхни!

Добутенко послушно дыхнул. Выхлоп у него был такой, что пламя в печи вспыхнуло с новой силой.

– Десять суток ареста, – сказал командир полка, – Нет, лучше пятнадцать. А после гауптвахты, рассмотрим вопрос о твоем служебном соответствии.

Вот такие два персонажа работали рядом со мной. Ходили слухи, что один из них чуть не загудел в Москве по какой-то политической статье за диссидентские разговоры, и вынужден был срочно нырнуть в провинцию, чтобы спрятаться, а другой, соответственно, к нему присоединился. Но я то думаю, что они там выкинули очередную рискованную шутку и за это чуть не огребли по полной. Они и в нашем захолустном городе не успокоились и все время устраивали какие-то розыгрыши, причем далеко не безобидные. Правда, надо отдать им должное объектами своих розыгрышей они выбирали не самых симпатичных людей. Это были такие своеобразные «народные мстители». Расскажу об еще одном их шедевре, прежде чем вернусь к истории с Алмазовым.

Главным редактором телевизионных новостей у нас работал Геннадий Генрихович Белецкий. Редкостная сволочь, стукач и антисемит. За глаза его все называли «дабл гэ», «ГГБ» или «Подлецким». Почему-то так устроено в жизни, что подобные люди часто выбиваются в начальники. Главной их чертой, как мне кажется, является ненависть ко всему живому, свободному. И наши два приятеля, естественно, вызывали у Подлецкого острую неприязнь. А поскольку они были кинооператорами как раз в редакции новостей, то есть ходили под «дабл гэ», то приходилось им несладко. В нашей профессии всегда можно найти к чему придраться.

И вот однажды «гэ-гэ» должен был поехать в командировку в Москву. Там проводилось какое-то очень важное совещание, распределялись какие-то деньги для студий, и Белецкий со своим нудным, скрипучим характером должен был представлять наш комитет по телевидению и радиовещанию и что-то там урвать. Самолет улетал днем, поэтому Белецкий с утра пришел в редакцию с чемоданчиком, чтобы потом прямо с работы ехать в аэропорт. Пока он бегал по студии по своим делам, наши два приятеля из шоколадной алюминиевой фольги вырезали силуэт пистолета и засунули его за подкладку чемодана. Белецкий приехал в аэропорт и поставил чемодан на ленту досмотра:

– Чей это чемодан? – спросила тетка у рентгеновского аппарата.

– Мой, – сказал ничего не подозревающий «гэ-гэ».

Тут у него за спиной нарисовались два мордоворота, заломили ему руки за спину и поволокли в служебное помещение.

– Вы что с ума сошли, – заверещал Белецкий и тут же, получив сильный удар по печени, заткнулся хватая ртом воздух.

В комнате специального досмотра, его поставили мордой к стенке, раздвинули пинком ноги, обшмонали с ног до головы, выгребли все из карманов и бросили на стул посреди комнаты. Мордовороты пристроились сзади.

– Я на вас жаловаться буду, – попытался сопротивляться ГГ.

– Жалуйся, жалуйся, – сказали мордовороты и добавили по почкам.

Появился какой-то начальник.

– Это ваши документы? – спросил он, указывая на кучу, которую выгребли из гениных карманов.

В те годы отношения между спецслужбами и журналистами не были столь антагонистическими, как теперь, поэтому журналистское удостоверение произвело должный эффект. Начальник сделал знак мордоворотам удерживающим «гэ-гэ» за плечи. Те отпустили его, но остались стоять сзади.

Валюта, наркотики, оружие есть? – спросил начальник.

Какая валюта, какое оружие... Вы что с ума тут посходили?

Успокойтесь, гражданин Белецкий, – сказал начальник. – Будете запираться, или сами сознаетесь?

– В чем, в чем, я должен сознаваться? – попытался вскочить Белецкий, но тут же, получив кулаком под ребра, опять был водворен на стул.

– Наша аппаратура показывает, что у вас в чемодане пистолет, который вы не заявили, – сказал начальник, – Сами достанете или наши работники это сделают?

– Вы что? С ума сошли? Какой пистолет?

– А вот мы сейчас и посмотрим какой.

Еще два работника стали шмонать генин чемодан. Естественно ничего не нашли. Начальник посмотрел на тетку-рентгенолога испепеляющим взглядом:

– Ну, и где пистолет? – спросил он ее.

– Александр Иванович! Богом… Святой богородицей... клянусь... Аппарат показал... Был пистолет.

– Ну-ка, бери чемодан, – сказал начальник, – Пошли, посмотрим.

Чемодан опять поставили на ленту транспортёра и пропустили несколько раз взад-вперед через рентгеновский аппарат. Аппарат показал, что пистолет есть. Чемодан принесли обратно в комнату досмотра, опять обшмонали и опять ничего не нашли. Тогда начальник, не слишком церемонясь, взял и вывалил все содержимое гениного чемодана на стол.

– Вы что делаете? – взвизгнул Гена и опять получил кулаком по печени.

Начальник, тётка-рентгенолог и еще одна служащая, стали перетряхивать, прощупывать каждую генину тряпку, нашли презервативы, набор порнографических карт, но искомого пистолета не обнаружили.

Наступила тишина. Все молчали и смотрели на Гену, который тихо скулил на своем стуле.

– Ты куда, сволочь, пистолет дел? – зловеще спросил начальник, – Я сейчас из тебя, сукин ты сын, обмылок сделаю.

– Да нету у меня никакого пистолета, нету, – истерически завопил Гена и расплакался.

– Александр Иванович, – сказала тетка-рентгенолог, – а может у этого чемодана двойное дно?

– Думал я уже об этом, Рогожкина, думал... Не похоже что-то.

– Давайте, я его еще раз через аппарат пропущу, – предложила Рогожкина.

В конце концов, чемодан раздербанили в клочья, но никакого пистолета так и не обнаружили, потому пока отдирали подкладку фольгу смяли и приняли в суете за шоколадную обертку. Самолет к этому времени уже давно улетел, командировка Белецкого накрылась медным тазом. Шмотки Белецкого собрали в какие-то полиэтиленовые мешки и без всяких извинений вернули владельцу вместе с остатками чемодана. Не солоно хлебавши, ГГ вернулся на студию, получил выговор за срыв важного задания и приказ покрыть стоимость билета за свой счет. А поскольку служба безопасности, чтобы Гена не возбухал, сообщила на студию о найденных презервативах и порнографических картах, то ГГ по полной огрёб еще и от супруги, которой чрезвычайно не понравился факт наличия презервативов и порнографии в генином дорожном наборе.

Однако, вернемся к истории с Алмазовым. Сонюшкин и Гринберг собрали якобы его статьи, якобы его фотографии, написали характеристику типа: «Алмазов Виктор Викторович, блестящий фотограф, замечательный журналист, член партии, не пьет, не курит, морально устойчив и т.д. и т.п.» и в кипе бумаг через Мотькину подругу-секретаршу подсунули на подпись вечно задроченному главному редактору. Тот не глядя подмахнул. Всё это в фирменном конверте «Магистрали» отправили на конкурс в газету «Гудок». Поначалу хихикали и ждали, когда придет ответ, но ответ всё не шел и не шел, и потихоньку эта история стала забываться.

И вдруг по Забайкальской железной дороге выходит приказ начальника дороги, что Алмазов Виктор Викторович, назначается собственным корреспондентом центрального печатного органа Министерства путей сообщения газеты «Гудок» с окладом таким-то (сумма прописью), что ему выделяется трехкомнатная квартира с факсами, с правительственной связью, персональная машина с шофером, бесплатный проезд по всей территории Советского Союза, право отдыхать в санаториях ЦК и тому подобные радости-прелести... Ошалевшие от такого поворота дел наши шутники, прихватив бутылку водки, зарулили в новую квартиру свежеиспечённого собственного корреспондента. Поздравили, выпили, закусили, рассказали пару анекдотов, еще раз выпили, еще раз закусили... Сонюшкин спросил:

– Слушай, Алмазов! А ты хоть понимаешь, что занимаешь не свое место? Все-таки это «Гудок» – там и Ильф с Петровым работали, и Катаев, и Паустовский, и Булгаков сотрудничал, и Зощенко... Нет, ну ты прикинь: Валентин Петрович Катаев, Константин Георгиевич Паустовский, Михаил Афанасьевич Булгаков, Михаил Михайлович Зощенко и вдруг, на тебе – Витька Алмазов...

– Во-первых, не Витька, а Виктор Викторович, сухо сказал Алмазов, А во-вторых, почему, собственно, не своё?

– Ну, как же! Статьи были не твои, фотографии не твои, характеристика подложная...

– Характеристика была подписана главным редактором Гунькиным Владимиром Петровичем и подпись там настоящая, – усмехнулся Алмазов. – Неужели вы думаете, что Гунькин будет отказываться от своей подписи? Да он будет теперь держаться за неё обеими руками. Зачем ему лишний геморрой? А по поводу фотографий, статей... А вы докажите, что это не мои. Да и кому вы собираетесь доказывать?... Тем более, что на второй тур я послал ...

– А что, разве был второй тур? – удивились шутники.

– Конечно, был. Они результаты первого тура прямо на мое имя прислали. И на второй-то тур я послал свои. И статьи, и фотографии.

Да, что ты там мог наснимать, – презрительно сказал Сонюшкин, – Ты толком не знаешь, как кнопку нажимать.

– А это не важно, – ухмыльнулся Алмазов, – после тех, которые вы отправили, их никто уже особенно и не разглядывал. На конкурсе – да, там смотрели. А потом... Мы, конечно, ваших ВГИКов не кончали, да нам и не надо. Кому нужны ваши шедевры в газете-то? Для газеты и мои сойдут.

– И как же ты собираешься дальше работать? – спросил Гринберг.

– А вот так и собираюсь! По мелочам сам, а понадобиться что-то эдакое – Алмазов презрительно покрутил пальцами, – попрошу... Кто там у вас за меня писал? Антарова? Вот Антарову и попрошу. Не бесплатно, конечно. Что, думаешь, откажется? Если она ради ваших дурацких шуток писала, то за бабки-то уж как-нибудь напишет. А если фотография хорошая понадобится... вот вас кого-нибудь и попрошу.

Сонюшкин и Гринберг переглянулись:

Неужто откажетесь? – издевательски спросил Алмазов.

– Ишь, как у тебя все складно-то выходит, – сказал Матвей, – Всё наперед рассчитано...

– А то, – сказал Алмазов. – А если вы не согласитесь, вы же у нас гордые, вон Осипов за бутылку и напишет, и отщелкает всё, что скажу. И еще спасибо скажет. Да и вы, умники, – его лицо вдруг исказила гримаса ненависти, – куда вы, на хуй, денетесь?! Вы – интеллигенция вонючая, со своими диссидентскими разговорчиками, со своими дурацкими шуточками, со своей ебаной пятой графой, со своей... – в уголках рта у него выступила белая пена.

– Господи! – выдохнул он, – Как же я вас ненавижу. Ладно, валите отсюда, умники. Бабки понадобятся приходите.

Через некоторое время я уехал из этого славного провинциального города, а лет через семь-восемь, когда я уже собирался в эмиграцию, мне попалась на глаза заметка, где говорилось, что Виктор Викторович Алмазов назначен заведующим отделом пропаганды и агитации Центрального печатного органа Министерства путей сообщения СССР и ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта газеты «Гудок».

А ещё лет через двадцать, приехав из Америки в Израиль, гуляя по набережной Тель-Авива я случайно столкнулся с Мотькой Гринбергом. Мы зашли в уютное кафе заказали по чашке замечательного израильского кофе с коньяком, вспомнили молодость.

– А где Сонюшкин-то? Что с ним? Вы же с ним не разлей-вода были. Как же это ты без него сюда?

Мотька помрачнел и сказал:

– Нету Эдьки. Умер.

Мы помолчали.

– Отчего? – спросил я.

– Замерз… Пьяный был.

– Да брось ты! Он же не пил.

– После той истории с Алмазовым начал... Что-то в нем сломалось... Тебя тогда уже не было. Сначала потихоньку, а потом…

Мотька махнул рукой, закурил и сказал:

– Я после этого и уехал. Чего там делать...

Englewood, NJ. 7 июля 2016 г.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:8




Convert this page - http://7iskusstv.com/2016/Nomer12/MKopelev1.php - to PDF file

Комментарии:

Анатолий
Ашкелон , Израиль - at 2016-12-19 16:09:15 EDT
А мне показалось, что перед нами явление «Другой Рассказ» (ДР). Это когда: а/ интересно (не оторвешься) и б/ не так, как нам привычно. Другой жизненный фон, другой сюжет, другой лексикон, другой тип рассказчика. Когда налицо ДР, видишь, как гигантское тело Словесности чуть сдвигается с места. ДР посреди массы хорошей русской прозы - это, скажем, Зощенко. Или Бабель. Или Довлатов. Мог бы назвать несколько ныне здравствующих (в том числе израильских) писателей, способных на ДР. Хочется продолжения рассказов Марка Копелева. Возможно, они уже написаны – так пусть лягут под общую обложку. Успех, на мой взгляд, обеспечен.


Ефим Левертов
Петербург, Россия - at 2016-12-19 08:12:56 EDT
"Интересный жанр и Вам очень хорошо получается в нем работать".
-----------------------------------------------------
Но все-таки гораздо интересней жанр, в котором написана Ваша заметка в ИЛ о том, как Вы шили костюмы для постановки "Войны и мира" в Met. Вот где юмор, так юмор. Я читал в библиотеке, стал смеяться, чем разбудил некоторых читателей.

АБ
- at 2016-12-19 05:01:46 EDT
"В ладье Харона
Написал свое имя и задумался: а кто же он, собственно, такой, этот Марк Копелев?..
М-да-а-а… Хороший вопрос… В настоящее время здесь, в Америке, я — портной. Говорят неплохой.
Работаю в Метрополитен-опера, шью костюмы для звезд мировой оперы. В их числе — Доминго,
Паваротти, Атлантов, Хворостовский, Крофт, Хеппнер.."
::::::
Художник, фотограф, режиссёр, портной..писатель.. Писатель замечательный, портной.. Доминго,
Паваротти .."
На 500 зелёных поднять мента по дороге из Нарвы.. Не знаю, даже если это не совсем так,
написано великолепно. Очень убедительный весёлый рассказ в Мастерской Портала.
А в сети тоже достаточно прозы Матка К., если кому интересно.

Игорь Ю.
- at 2016-12-19 03:01:28 EDT
Из ВИКИ: "Чёрный юмор — юмор с примесью цинизма, комический эффект которого состоит в насмешках над смертью, насилием, болезнями, физическими уродствами или иными «мрачными», макабрическими темами. Чёрный юмор — обычный ингредиент абсурдистики в литературе и в кино (ОБЭРИУ, «Монти Пайтон», театр абсурда)".

Но у Вас получился новый жанр - темно-серый юмор, связанный со смертью как бы только бочком, но зато с ТОЙ жизнью, которая в свою очередь многих в Ваших рассказах вела к смерти, весьма плотно. Интересный жанр и Вам очень хорошо получается в нем работать.

MARK SHECHTMAN. E.BERKOVICH
BEER SHEVA, ISRAEL - at 2016-12-18 21:41:37 EDT
СПАСИБО,МАРК! ВАШИ РАССКАЗЫ СОГРЕВАЮТ ДУШУ. ДАВНО УЖЕ ТАК НЕ СМЕЯЛСЯ. М.Ш.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//