Номер 6(75)  июнь 2016 года
mobile >>>
Андрей Крылов

Андрей Крылов Булат Окуджава в Швеции


Две беседы с Магнусом Юнггреном

«В 1962 году Булат, Роберт Рождественский, я и Станислав Куняев собирались ехать с жёнами в туристскую поездку в Швецию, — вспоминает Евгений Евтушенко, — но нас вызвал оргсекретарь Московской писательской организации, бывший генерал КГБ Ильин и сообщил, что Булата где-то наверху вычеркнули из списка. Мы единодушно, и в том числе Куняев, заявили, что без Булата никуда не поедем. Только в результате нашего прямого шантажа возможным скандалом Булата первый раз выпустили за границу. Но вот что поразительно — он держал себя там с таким спокойным достоинством и с таким сдержанным ироничным любопытством, что порой казалось: это мы за границей первый раз, а он там — частый, слегка скучающий гость».

Здесь необходимы как минимум три уточнения. Во-первых, эта поездка состоялась не в 1962 году, а ровно полвека назад, в 1966-м. Во-вторых, всего группа советских писателей, направлявшихся в Швецию, насчитывала до двух десятков человек. И в-третьих, для Окуджавы поездка была первой — на Запад. Партия сначала проверяла своих граждан на соседях по «социалистическому лагерю». И Булат Шалвович уже к тому времени побывал в Польше, но испытание «братской» заграницей он, как видно, не выдержал: общался с неблагонадёжными лицами. Небывалый случай: за него вступились коллеги — и «о, чудо!»... Окуджава выступал в Стокгольме и в Лунде.

Столичная газета «Экспрессен» направила для беседы с писателем корреспондента — молодого филолога М. Юнггрена, статью которого и опубликовала 5 июня 1966-го.

Как память о том времени доктор философии, заслуженный профессор русской литературы Гётеборгского университета, переводчик Магнус Юнггрен хранит в своём домашнем архиве книгу «Весёлый барабанщик» и фотографию поэта. И то и другое имеет дарственные надписи: «Магнусу, желаю быть ещё больше! Б. Окуджава. 31.5.66 г.» (Магнус, как известно, по-латыни — «большой») и — «Дорогой Магнус, желаю счастья! Булат. 4.6.66 г.».

Ещё через полтора десятка лет состоялась ещё одна их беседа — уже в Москве, — и новая статья г-на Юнггрена об их второй встрече была напечатана 18 июня 1981 года той же газетой. Оба материала мы предлагаем вашему вниманию.

Окуджава ещё посещал Швецию: в октябре 1990-го и в декабре 1993-го, — однажды Магнус Юнггрен даже был на его выступлении, но тогда старые знакомые даже не поговорили...

1. Все слушают его песни, но их нельзя издавать:
«Он ведь может иметь в виду бомбу...»

Выглядит он экзотично: невысокий, худой, смуглый, усы, чёрные вьющиеся волосы. В уголке рта болгарская сигарета. Он смотрит на вас дружелюбными, немного грустными глазами. Ему сорок два года и зовут его Булат Окуджава.

Он является одним из наиболее спорных писателей Советского Союза и вот вдруг он — похоже, что это было для него так же неожиданно, — оказался в Швеции, с неофициальным писательским визитом. До этого он никогда не был за пределами социалистических стран, а пару лет назад его не выпускали даже за пределы СССР.

Булат Окуджава, грузинско-армянского происхождения, поэт, прозаик и автор киносценариев (его первый фильм был показан на последнем фестивале в Венеции), но у себя на родине он больше всего известен как автор песен и трубадур. Он написал порядка девяноста песен, которые получили совершенно неслыханную популярность среди русской молодежи, от Мурманска и до Владивостока. Это песни о войне, бессмысленном, грустном, о жизни в Москве, о старом поношенном пиджаке, песни о любви, сатирические песни, наполненные двусмысленными символами и аллегорическими остротами. По типажу он, пожалуй, напоминает Боба Дилана, оба пишут примерно о тех же вещах, однако при ближайшем рассмотрении обнаруживаешь, что у них на самом деле и не так много общего: их протест заложен в самом времени. Окуджава более сродни Жоржу Брассенсу, и он сам это подтверждает, отвечая на мой вопрос:

— Брассенс значил для меня очень много. Как и Жак Брель. Американские поп-песни протеста я почти никогда не слышал, но французский шансон мне очень близок.

Сравнение между Диланом и Окуджавой может, однако, быть плодотворным с другой точки зрения. Песни Дилана выходят огромными тиражами на пластинках. Песни Окуджавы могли бы выходить огромными тиражами — но издавать их «нельзя». Они либо совсем антигеройские либо слишком грустные по тональности, «унылые», во вред молодежи. Но Окуджава всё равно доходит до своей публики: его песни можно найти по всей России на бесконечных магнитофонных плёнках, — сколько их, он не знает и сам.

Грустно то, что запрет на запись Окуджавы ударил по нему вдвойне. Радио «Свободная Европа» в Мюнхене решило, что в его лице они нашли бунтаря и соратника, и часто транслируют его песни, — что естественно делает его только ещё более подозрительным в глазах русских властей. Это типичный пример того, как реакционеры на Востоке и Западе благоприятствуют деятельности друг друга, помогая друг другу аргументами. Вдобавок одно «сомнительное» издательство в Лондоне воспользовалось случаем, выпустив долгоиграющую пластинку с несколькими, нелегально вывезенными из страны песнями Окуджавы, естественно не спросив у него на то разрешения. И эта пластинка, конечно же, стала благодарным инструментом в руках реакционеров от культуры[1].

Но песенные гастроли Окуджавы по Союзу всё-таки не были остановлены. Вместо этого в последнее время он сам ограничил выступления. Он просто-напросто устал от своих песен, хочет попробовать себя в других областях. Своё последнее турне четыре месяца назад он совершил вместе с Евтушенко и несколькими другими молодыми: тогда стадион чуть не лопнул. На двух выступлениях было тридцать тысяч молодежи.

Сейчас Окуджава пишет в основном прозу: большая повесть на автобиографической основе, — о духовно бедной жизни сельского школьного учителя глубоко в провинции уже готова[2]. Как и несколько небольших прозаических зарисовок. Но ничего не напечатано.

Он также занят новым киносценарием: там речь пойдёт о юности Пушкина, его бурных годах в салонах Петербурга и о его ссылке на Кавказ как следствии нескольких оскорбительных для царя стихотворений[3]. Возможно, Окуджава переживает свою нынешнюю ситуацию как схожую с пушкинской в начале 1820-х. Его никогда не высылали, но телевидение, радио и пресса эффективно его замалчивают, и у него есть много, как он сам иронически выражается, «друзей» на самом верху. Его песни могут иногда быть так же остры, как и памфлеты Пушкина, но различие в том, что Окуджава тщательно старается завернуть наконечники своих копий в сравнения и описания. В одной из его наиболее известных и наиболее злых песен говорится о большом чёрном коте, который сидит и наблюдает за своими подданными, пряча ухмылку в чёрных усах: «Он давно мышей не ловит, усмехается в усы, ловит нас на честном слове, на кусочкe колбасы».

Ведь это, конечно, Сталин?

— Нет, — говорит Окуджава, — моя сатира потеряла бы своё действие, если бы была направлена против одного единственного лица. Она обыгрывает актуальные явления, само мышление.

Ага, говорят некоторые, думая, что понимают. Чёрный кот — это, может, скорее русские неосталинисты, «наследники Сталина», если цитировать Евтушенко. А как тогда быть с песенкой о петухе, который стоит совершенно один посреди двора и кукарекает в пустоту: «Не может петух умолчать, потому что он создан кричать». Это же, наверное, намёк на Хрущева и его кричащие и унизительные призывы к писателям?

— Нет, — говорит Окуджава, на этот раз с большим ударением. — Вовсе нет. Этого человека я бы вообще за всю жизнь не удостоил и строчкой[4].

Свои стихи Окуджаве тоже трудно издать. Он дебютировал в возрасте тридцати двух лет в волшебном 1956 году; до этого он просто писал для самого себя и своих друзей, зарабатывая на жизнь как учитель сельской школы. Три маленьких тонких сборника стихотворений — это то, что выпущено по сей день, хотя полное собрание его стихов могло бы быть намного больше. Последний сборник «Весёлый барабанщик» вышел осенью 1964-го, после многих «но» и «если». Сначала издательство отсеяло около десятка из представленных Окуджавой стихов, — они были убраны не по каким-то особым причинам, а что называется, на всякий случай: «Окуджава может подразумевать бомбу, когда пишет “сосуд”»... Позже весь проект неожиданно отложили на будущее. И пока писатель сам ни отправил возмущённое письмо протеста тогдашнему начальнику культуры Ильичёву, книгу не начали печатать.

Окуджава всячески подчеркивает, что русская культурная жизнь всё-таки развивается: отбор стихов в «Весёлом барабанщике» был не таким строгим как в его двух предыдущих сборниках. Кто знает: в следующий раз, может, будут и «Чёрный кот», и «Петух». В интервью Михайло Михайлову в «Московском лете 1964»[5] Окуджава приводит яркий пример. Это произошло, рассказывает он, однажды, когда его вызвали в Центральный Комитет партии, где ему было сказано: «Вы можете писать такие приятные песни, почему вы написали эту песенку О дураках?» Окуджава пообещал больше о дураках не петь. И где-то год спустя его вызывают снова. В этот раз ему говорят: «Вы, написавший такую хорошую песенку о дураках, почему вы написали эту песенку о «Чёрном коте»?

Вот так-то.

Когда я встретился с Окуджавой, он уже пробыл в Швеции шесть суток, свои первые шесть суток в стране Запада. Он очень тих и спокоен — особенно рядом с шумным Евтушенко, — но мне кажется, что под этой спокойной поверхностью он немного сбит с толку:

— У нас так много предубеждений и предвзятых представлений друг о друге, — говорит он. — Когда же наконец приезжаешь, то замечаешь, как твои предварительные установки начинают распадаться одна за одной. Я, например, приехал сюда в твёрдом убеждении, что ваши «моды»[6] — это испорченная и развращённая молодежь. Это совсем не так, не правда ли? Многие из них ведь политически активны, социально сознательны? Может, они, наоборот, самые прогрессивные? В Советском Союзе так много легенд...

Окуджава открыт, постоянно готов проверить свои оценки, он как бы ощупью идёт через наш разговор. Многие из его ответов выливаются в вопросы: об условиях жизни в Швеции, о шведском кино, о наших церквях и наших церковных ритуалах («Я неверующий, но церкви — это же история культуры»), о ценах на наши машины, о короле, о цензуре и свободе печати, о Синявском, которого он никогда не читал, о шолоховской Нобелевской премии. Для тех, кто как раз перестрадал пресс-конференцию Шолохова прошлой осенью[7], встреча с Окуджавой очень полезна. Он не дает никаких готовых ответов, он тщательно взвешивает свои слова, он уверенно избегает всяких клише и пустых фраз. Это симптоматично для всего творчества Окуджавы, ключ к его популярности среди молодежи и основная причина недоверия к нему со стороны власть имущих.

Когда я спрашиваю его, какого современного русского поэта он охотнее всего читает, ответ ясен:

— Бориса Пастернака.

Перед тем, как я покидаю Окуджаву, он, усиленно подбадриваемый Евтушенко, достает гитару и поёт некоторые из своих песен: «Песенку старого шарманщика», посвящённую жене Евтушенко, «Голубой шарик», «Бумажный солдатик» («Он был бы рад в огонь и дым, за вас погибнуть дважды, но потешались вы над ним, ведь был солдат бумажный»), и под конец «Песенку весёлого солдата» (так Окуджава представляет её, хотя в более официальной версии она называется «Песенка американского солдата»). Последняя строчка звучит так: «А если что не так — не наше дело! Как говорится, родина велела. Как славно быть ни в чем невиноватым, совсем простым солдатом, солдатом».

Вряд ли Окуджава мог уйти дальше от тех «зелёных беретов», о которых поёт сегодня Барри Садлер[8].

2. Тоска и хитрость
Секретное оружие русского романа

Во время своего визита в Москву я навещаю Булата Окуджаву в Безбожном переулке. Он уже несколько лет живёт в роскошной по советским понятиям четырёхкомнатной квартире. В квартире этажом ниже раньше проживала Кристина Онассис.

Последний раз я видел его пятнадцать лет назад. Весной 1966 года он впервые побывал на Западе и оказался в Стокгольме. Он пел свои песни на мероприятии «Кларте»[9] в «Стокгольмской Гражданской школе» (Borgarskolan), а я брал у него интервью для страницы культуры газеты «Экспрессен».

Тогда он только что закончил свои большие, необычайно популярные выступления по Советскому Союзу и начал писать прозу. Ему было сорок два года, и он стоял на пороге нового направления своей литературной деятельности. В ближайших планах был киносценарий о ссылке Пушкина на Юг как следствии нескольких памфлетов против царя.

В то время у него наблюдался осторожный оптимизм. Сатирическая песенка, которую он написал за пару лет до этого и за которую его жестко критиковали, теперь вдруг была признана властями, — и они теперь порицали его за новую, гораздо более едкую песню, которую наверняка они признают в будущем, когда придёт время.

Когда я встречаюсь с ним в этот раз, это другой Окуджава, даже если отвлечься от того, что пятнадцать лет — вообще большой срок в жизни взрослого человека. Это романтик, которого жизненная закалка превратила в реалиста и которого достаточно грубо лишили тех иллюзий, которые у него когда-то были.

***

Он говорит о всём своём поколении писателей — тех, кто стал известен около 1956-го, в тот год, когда разоблачили Сталина и он сам вступил в партию, — как об опустошённом. А. Кузнецов, В. Шукшин и Ю. Трифонов умерли, Ю. Казаков замолчал, Г. Владимов по-прежнему отходит от инфаркта, полученного после семичасового допроса в КГБ на Лубянке, В. Войновича много лет травили, прежде, чем он, наконец, смог эмигрировать в Мюнхен, В. Аксёнов сидит в Мичигане, лишённый гражданства, как и В. Максимов в Париже. Остался только Окуджава, и он тут почти как заложник, окружённый двусмысленными «привилегиями».

Сегодня он не верит в какие-либо изменения. Всё в Ибанске[10], кажется, так же, как это всегда было и будет. В этой ситуации уход в историческую романистику стал его убежищем.

— Тридцать лет сталинщины лишили нас истории. Сейчас есть огромный интерес к прошлому. Всё, что я пишу, на самом деле основано на подлинном материале. Я роюсь в архивах и в букинистических магазинах.

В романах Окуджава постоянно тяготеет к ключевым пунктам истории, к взрывным моментам далекого прошлого: наполеоновское вторжение 1812 года, восстание декабристов 1825-го, освобождение крестьян в 1861-м.

Это способ в замаскированной форме показать настоящее — чем всегда пользовались русские писатели, — но одновременно это и попытка дойти до корней, найти объяснение русским трагедиям двадцатого столетия.

***

Одна из его наиболее лукавых книг «Похождения Шипова, или Старинный водевиль» написана в 1971 году. В ней речь идёт о двух тайных агентах, которым после освобождения крестьян поручили следить за молодым графом Львом Толстым в Ясной Поляне. Стало известно, что у графа есть школа для крестьян, и учителями в ней работают радикальные студенты. Царская бюрократия сразу же начинает опасаться подрывной деятельности.

Оба сыщика оказываются совершенно неудачливыми в качестве агентов: им даже не удаётся добраться до Ясной Поляны. Михаил Шипов на самом деле — вор-карманник, а его подельник — мифоплёт неизвестного происхождения. На самом деле они вовсе не заинтересованы в своём спецзадании. Вместо этого они тратят все деньги на кабацкие приключения и смачные эротические эскапады, — одновременно снабжая своих заказчиков фальшивыми отчётами о подрывных типографиях Толстого и о подготовке им заговора.

«Похождения Шипова» только что вышли по-шведски в великолепном переводе Ханса Бьёркегрена (издательство «Призма»). Я захватил с собой подарочный экземпляр для Окуджавы, но его конфисковали на советской таможне усердные служащие и специально вызванные сотрудники безопасности.

Можно задаться вопросом «почему»: роман несколько раз печатался в Советском Союзе — и как публикация с продолжением в журнале, и как отдельное издание. Возможно, объяснение заключается в том, что издательство снабдило обложку книги ярким изображением Шипова с покрасневшими от вина глазами, щетиной и красным носом пьяницы, — в глазах современных чекистов это выглядело как антисоветская клевета. Когда я описываю этот инцидент Окуджаве, он ничуть не удивлён.

То, что он хочет показать в романе — если я правильно его понял, — это русская хитрость, способность «маленького человека» вынести унижение при помощи юмора, исполненного тоски, и вводя власти в заблуждение хитроумными уловками и обходными маневрами.

***

Сегодня Окуджава вовсю занят работой над своим новым романом «Свидание с Бонапартом». Может, это будет его самый большой по объёму роман:

— Там есть несколько сюжетных линий, которые я постепенно увязываю вместе. Важная линия посвящена австрийскому преподавателю истории, которого в начале 1800-х охватили патриотические чувства, и он завербовался в габсбургскую армию. Когда всё становится плохо, он бежит с поля боя, преследуемый наступающей армии Франции.

В то время, когда французская армия приближается к России, он разыскивает русского генерала и заявляет: «Это я во всём виноват, это меня они преследуют». Потом он исчезает — и французские войска, кажется, останавливаются.

Позднее он снова появляется в Москве — и вскоре Наполеон оказывается на подступах к городу. Вскоре после этого его, обвинив в пожаре Москвы, схватывают и расстреливают французы.

— Каждое общество и каждый отдельный человек несёт ответственность, — говорит Окуджава. — Раньше или позже тот, кто неправильно распорядился своей ответственностью, несёт наказание. Кто-то в моём романе говорит, что Наполеон появляется и наказывает Россию за то, что она ради собственной выгоды вмешалась в Европу.

***

Если кому-то хочется, то тут, конечно, можно вычитать и современное послание. Что станет историческим наказанием Советского Союза, если он войдёт в Польшу?[11] Ни с одной другой страной Окуджава, оказывается, так на самом деле эмоционально не связан, как именно с Польшей: в Варшаве он и его песни были когда-то, если такое возможно, ещё более популярны, чем дома в Москве.

— Другая нить романа ведёт к русскому помещику, который возвращается после учёбы во Франции. Вскоре после возвращения он стреляет себе в голову. Он оставляет завещание, где объясняет, что умирает от отвращения перед русской действительностью. Он просит потомков освободить крепостных крестьян поместья и одновременно сжечь его библиотеку, поскольку литература в этой стране, судя по всему, никому не нужна.

В завещании определённо слышится голос разочарованного Окуджавы, — но одновременно он знает, что нигде литература не значила так много, как в России, что люди в этой стране, сейчас как и всегда, жаждут Слова.

Мне кажется, что именно между этими двумя полюсами — между тотальной безнадежностью и осознанием вечной силы сопротивления русской литературы — простирается искусство его прозы.

Перевод со шведского Елены Буггесков


Публикация и комментарии Андрея Крылова


Примечания

[1] Инцидент с пластинкой и личная встреча с хозяином лондонского издательства Флегоном, произошедшая позднее, в ироническом ключе были описаны Окуджавой в автобиографическом рассказе «Выписка из давно минувшего дела» (впервые: Знамя. 1992. № 7. С. 72–92).

[2] По всей видимости, имеется в виду первая редакция повести «Как с иголочки», напечатанной впервые лишь на периферии (Кодры. Кишинёв, 1969. № 5. С. 45–95).

[3] Опубл.: Частная жизнь Александра Сергеича, или Пушкин в Одессе: Киносценарий / в соавт. с О. Арцимович // Киносценарии. 1995. № 4 (июль – авг.). С. 46–81. Фильм по этому сценарию так и не был снят.

[4] Окуджава неоднократно за свою жизнь высказывался о Хрущёве, определял его как человека примитивного, подверженного «давлению общественных заблуждений и внутренних стереотипов». Вместе с тем заслугу Хрущёва по развенчанию сталинизма он считал очень значительной, называя ХХ съезд КПСС одним из «ярких признаков распада нашего тоталитарного общества». Сама же формула «Он для меня такой злодей, что я ему даже отрицательной песни не посвятил бы всё равно» в дальнейшем относилась Окуджавой исключительно к Сталину.

[5] Глава в книге под таким заглавием (Франкфурт н/М.: Посев, 1965) написана югославским журналистом и диссидентом М. Михайловым и также фиксирует подробности встречи с Окуджавой.

[6] Моды — приверженцы «всего нового»; британская молодёжная субкультура, сформировавшаяся в конце 1950-х гг. и достигшая пика в середине 1960-х гг. Шведские «моды» были левыми и выражали довольно неясный социальный протест, внешне они больше походили на хиппи, одевались в «армейские» куртки, исписанные различными знаками и текстами.

[7] Пресс-конференция советского писателя М. А. Шолохова в Стокгольме по поводу присуждения ему Нобелевской премии и само вручение премии состоялись соответственно 7 и 10 декабря 1965 г.

[8] В начале 1966 г. на Западе, включая и Швецию, стала чрезвычайно популярна патриотическая «Баллада о зелёных беретах», записанная на пластинки американским ветераном старшим сержантом Барри Садлером (1940–1989), сочинённая им самим в соавторстве с Р. Муром. На время беседы пришёлся пик популярности этой песни.

[9] «Кларте» — шведский филиал одноимённого социалистического общества, основанного в 1919 году Анри Барбюсом.

[10] Вымышленный населённый пункт, в котором происходит действие антиутопической «социологической повести» А. Зиновьева «Зияющие высоты», в то время опубликованной лишь на Западе (1976).

[11] В связи с деятельностью польской «Солидарности» и организованными ею забастовками в 1981 г. многие в Европе и в России опасались повторения событий 1956 г. в Венгрии и 1968-го в Чехословакии.

 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:5
Всего посещений: 211




Convert this page - http://7iskusstv.com/2016/Nomer6/Krylov1.php - to PDF file

Комментарии:

Леви
Модиин, Израиль - at 2016-06-24 19:05:46 EDT
Зимой 1966/67 года я был на выступлении Окуджавы на Мехмате МГУ (аудитория 16-10), и помню его замечание, что из "далеких" стран он был только в Швеции. Тогда я воспринял это как свидетельство его легализации. Оказывается не совсем.
Владимир Фрумкин
Вашингтон, DC, USA - at 2016-06-21 19:17:26 EDT
Рад дебюту в этом издании Андрея Евгеньевича Крылова -- коллеги и соратника. Слегка удивлен, что А.Е., как правило, не проходящий мимо достойных внимания спорных высказываний, оставил без комментария следующий, весьма любопытный, пассаж уважаемого шведского филолога:

"Вдобавок одно «сомнительное» издательство в Лондоне воспользовалось случаем, выпустив долгоиграющую пластинку с несколькими, нелегально вывезенными из страны песнями Окуджавы, естественно не спросив у него на то разрешения.И эта пластинка, конечно же, стала благодарным инструментом в руках реакционеров от культуры."

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//