dtnhjv
Номер 7(76)  июль 2016 года
mobile >>>
Елена Аксельрод

Елена Аксельрод Еще чуть-чуть

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

Асару Эппелю

Я такой тишины не знавала нигде.

Звуки дня, как соринки, обдуты.

Не пролиться из крана оплошной воде,

толстых стен не пробьет репродуктор.

Окна замерли в снежной застывшей пыли,

смолк старательный рёв пылесоса.

Только где-то вдали

вдоль затихшей земли

осторожно грохочут колеса.

Натюрморт дополняя, молчит телефон,

я смотрю на него без опаски.

Стол широк и призывно ко мне обращен,

обещая служить без огласки.

Ни колючих, ни ласковых глаз не ловлю.

и душа наконец-то в порядке.

В тихой трезвости я ни о чем не скорблю,

разве только о том, что не быть во хмелю,

а без хмеля скучнеют тетрадки.

 

Тихо, тихо войди, кипятильник включим.

выпьем кофе, вдвоем помолчим.

Дубулты 1981

 

На концерте

 

То снижался, то в небе парил он,

замирал и громы метал.

Птицею чернокрылой

над оркестром маэстро витал,

 

Спицей своей серебряной

вязал созвучий узор.

Так взволнована, так потеряна

не была я – с каких же пор?

 

Что мне эти виолончели,

что мне скрипки и контрабас?

За стеною другие трели,

повседневности перепляс.

 

Но сейчас, в неделимом зале,

вместе с ним, без него, одна –

все забыла – в реку печали,

в ликование погружена.

 

Соседка

 

Был свет в полнакала, дитя невпопад,

и шепотом окрик, и запах карболки.

Над матерью горбился белый халат,

а после – стенанья, толпа, кривотолки...

 

Отца увели... Тихий бабушкин плач,

кофтёнка из маминой вытертой шали,

учителка хмурая, клетки задач

с подружками сходство ей видеть мешали.

 

Из дома веселье ушло навсегда –

ни елки, ни ветки в канун новогодний.

Молчком угнездилась, присохла беда.

поныне она ее по свету гонит.

 

Вступала то в храм, а, случалось, и в срам,

Людей сторонилась и в храме, и в сраме.

Все жалось в ней, пряталось все по углам

дитя с перепуганными глазами...

 

Сидит над рекой и следит, замерев,

за праздничной рябью, целебной игрою.

А то и задремлет под мерный напев,

и елка с ней рядом, одетая в хвою.

 

***

Розовое небо,

черная дорога.

золотом подбитая

бархатная тога

свесилась над лесом,

заслонив грозу,

полыхает бронза

в жестяном тазу.

 

Мрак и ливень скрыты

тайною игрой.

Человек сердитый,

поиграй со мной,

посвети немного,

ночь позолоти –

подмокает тога,

в облаченье бога

искры не найти.

 

***

Мемуары, дневники –

Времени отставники

В два часа ночи мою посуду.

В стопку сложила незваную груду

книг, напросившихся на постой

Нет, не Монтень, не Шекспир, не Толстой,

а вспоминатели, а обличители,

времени зрители, слухов рачители,

счеты сводящие в меру искусно,

высокомерно, униженно, грустно

разоблачая все напролет:

Питер и Бруклин, пламень и лед,

Сколько болячек, сколько нарывов,

сколько эпиграфов, сносок, курсивов,

еле прикрытая нагота...

Радость одна, что посуда чиста.

 

Утро нашло меня, я же нашла,

книгу закрыв, промежуток стола

и отыскала осенний овраг,

мостик дощатый меж пней и коряг,

клен, что один виновато алеет

и колеи, закоулки, аллеи,

где сочинители будущих книг

в дружеских спорах вострили язык.

 

***

Я не хотела пережить себя,

и вот переживаю.

Затасканную память теребя,

имен и дат приваживаю стаю.

Смотрю сквозь не протертые очки

и слышу то ль моленье, то ли пенье,

смешались лица, тусклых слов клочки,

порог, скребок, три скользкие ступени,

взбежать по ним – и двери распахнуть,

прыжком, как в детстве, к папе на колени.

Все ближе, все светлей… Еще чуть, чуть.

 

С нами был третий

 

1

Приезжай ко мне, не откладывай,

нет у нас ни «пока», ни «потом».

Все прорехи меж нами не латаны,

время тает, как снежный ком,

утекает дождями чуть слышными,

осыпается легкой листвой.

голосами ненужными, лишними

голос мой заглушает и твой.

Оплачу все долги неоплатные,

на часы глядеть не хочу.

– Приезжай ко мне, не откладывай –

через годы своё бормочу.

 

2

В московском подъезде

застигнуты вьюгой,

мы прятались вместе,

теряя друг друга.

 

Ты долгой зимою

пустился в загул,

а после за мною

тащил мой баул...

 

Мы тихо расстались

у стен терминала.

И ладно. Забыла

и не вспоминала.

 

Но что же, ни дранной

не стала, ни узкой

на дне чемодана

забытая блузка?

 

3

Шагнула тень ко мне из темноты –

как будто, ты? Да нет, опять не ты.

Лишь ветки острые из-за оград

в лицо мне лезут, цапнуть норовят,

да кошки врассыпную из-под ног,

собака обрывает поводок,

и, в общем, все опять идет на лад.

 

Но чей-то голос, еле слышный зов,

знакомая мелодия без слов,

невидимые нотные листы.

Прости меня, что рифмы так просты,

Кто мне диктует их? Опять не ты?

 

4

С нами был третий слагатель стихов.

На ветреном побережье

немного знобило. Март не был суров,

но ты улыбался все реже.

А третий знал, что отхлынет волна.

Участливый и прозорливый,

он знал, что близится тишина,

сменяющая приливы,

что наши следы занесет песком

в том городке гористом,

где мы дотемна бродили втроем

и пустовала пристань

С тех пор почти полвека прошло,

мы о тебе ни гу-гу,

в другое столетье нас занесло,

а я все к тебе бегу.

 

***

Оплеухи ветвей, в раздражении ждущих дождя,

вместе с ветром летящий заученный зов муэдзина,

никуда, никуда я от вас не уйду, уходя

по проулку, зажатому в тесных кустах розмарина.

 

А когда расставалась я с Бронной моей ледяной

и на борт поднялась, мне казалось, прощаясь навеки,

от любых непогод я укрыта надёжной бронёй,

не нуждаясь ни в стылой земной, ни в небесной опеке.

 

Я брожу между стен, между запахов и голосов,

надо мною кружат запоздалые хищные мошки.

Не умею ответить на зов изнурённых кустов,

простирающих вслед мне худые, сухие ладошки.

 

***

Пощади, говоришь, пожалей,

чашку чая иль кофе налей,

и не жалуйся, не ворчи,

вот тебе запасные ключи:

Первый ключ – от дверей забитых,

ключ второй – от речей забытых,

третий ключ от бездомной строки.

Только где ж от ключей замки?

 

***

Захлебнулся изменчивый гул,

перетёк в монотонное пенье.

Городок наш как будто уснул

в предзакатном оцепененье.

Над протяжной чуть слышной мольбой

взмыл раскатистый глас мегафона

и замолк… Только листьев прибой,

шарит ветер за дверью балконной,

да слегка занавески дрожат,

отшатнувшись от стёкол в испуге.

Пробежал за окошком солдат,

и ещё один… Мирно в округе,

почему же никто не поёт,

выходить неохота из дома?

Одержимый жужжит вертолёт,

и тревога висит невесомо.

 

***

Какая нынче Мекка?

Кто из живых достоин

святыни осиянной –

герой или калека?

Ведь даже в небе рана

зияет от пробоин

измученного века,

который нами скроен

для всех машинок швейных,

строчащих общий саван –

Ни веры, ни сомнений.

Уже никто не славен,

уже никто не гений…

Что Мекка? Что Голгофа?

Что воды Ахерона?

Не скажешь – катастрофа,

поскольку нет резона

ни в слове, ни в молитве,

ни в запахе, ни в звуке –

и слезы не пролиты

перед лицом разлуки.

 

***

С ветром зашушукалась с утра

пальмы ананасная кора.

Я впустила ветер, он притих,

будто не хотел попасться в стих,

только сдул бумагу со стола,

будто знал, что не нужна была.

Не она, а дебри интернета

ждут строку, что вряд ли будет спета.

 

Я боюсь

 

Я боюсь юнцов полночных,

мудрецов боюсь восточных,

перестроенных строений,

где в щелях скребутся тени.

Потому молчу.

 

Я боюсь ползущих тварей,

вездесущих государей,

и холопов осторожных,

и предвидений тревожных.

Оттого молчу.

 

Потолков боюсь больничных,

стен привычных, безразличных

и к тому, чего боюсь,

и к тому, с чем остаюсь

и о чём молчу.

 

Спящий сад

 

Дай мне нынче выйти в полночь

               Давид Самойлов

Плакаться в жилетку нет причин,

и жилетка эта – где она?

Тьма ушей у сада, тьма личин,

всё быстрей густеет мрака пелена.

 

Мне поспеть бы, уследить, как меркнет сад,

как теряет очертанья. Ночь строга.

Редкий неслух встрепенётся невпопад,

трель, стаккато… И ни друга, ни врага.

 

Раздувает тишина свои мехи.

В черной яме оркестровой нету дна.

Бродят в памяти безлюдные стихи,

сквозь которые вселенная видна.

 

***

В той стороне мой след

засыпали снегами,

здесь место для него

отыщется в песках,

иль между тех камней,

что пролетят над нами,

еще не угадав,

куда свернем впотьмах,

где мечемся в бессилье и тревоге,

в какой себя загнали серпантин

какая разница,

не будем слишком строги

к себе, доковылявшим до седин.

Куда пришли? Едва ли разберёмся.

сподобней, может быть,

судить стихам,

зачем дерёмся и телами трёмся,

какой над нами хан или пахан.

Взлетит строка

туда, где нету страха,

где суть и звук равны

так примечталось мне.

Истлеет повседневности рубаха,

а слово прорастёт

в спокойной глубине. 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 192




Convert this page - http://7iskusstv.com/2016/Nomer7/Akselrod1.php - to PDF file

Комментарии:

Елена Аксельрод
Иерусалим, Израиль - at 2016-07-19 10:57:44 EDT

Большое спасибо, друг мой лорина, за хорошие слова.

Лорина Дымова
Иерусалим, - at 2016-07-19 07:26:51 EDT
Леночка, хорошие стихи, хорошая подборка, хорошая ты.
Аксельрод Елена
Иерусалим, Иэраиль - at 2016-07-17 09:28:41 EDT
Спасбо , дорогой Ефим, за непререкаемую доброжнлптельность и участие. Всего Вам доброго.
ваша ЕА

Ефим Левертов
Петербург, Россия - at 2016-07-16 16:53:29 EDT
"в какой себя загнали серпантин –
какая разница,
не будем слишком строги
к себе, доковылявшим до седин.
Куда пришли? Едва ли разберёмся.
сподобней, может быть,
судить стихам..."

Спасибо, уважаемая Елена, за непререкаемый стиль и за верность себе!

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//