Номер 7(44) - июль 2013
Евгений Беркович

Евгений Беркович Одиссея Петера Прингсхайма

(продолжение. Начало в №5/2013 и сл.)

 

 

 

 

Лагерь «Трайел Бэй»

Научная карьера Петера Прингсхайма развивалась поначалу как у большинства его коллег. Он с головой погрузился в физические эксперименты по фотоэффекту, которые проводил вместе с Робертом Полем[1]. Результаты они публиковали в совместных статьях, представляли коллегам в виде докладов на конференциях.

 

Петер Прингсхайм, Роберт Поль и их книга "Светоэлектрические явления"

Уже в 1909 году, всего через год после начала работы в Физическом институте Берлинского университета, Петер принял участие в научной конференции Британской ассоциации содействия прогрессу в науке («British Association for the Advancement of Science»). В том году конференция проходила в канадском городе Виннипеге. Петер выбрал именно эту конференцию не в последнюю очередь из-за уже упомянутой симпатии ко всему английскому.

Титульный лист одного из докладов конференции Британской ассоциации

О других результатах, полученных Прингсхаймом и Полем, друзья докладывали на научных семинарах в Австрии в 1913 году и во Франции – в 1914. В том же 1914 году очередная конференция Британской ассоциации должна была состояться в другой стране Британского империи – далекой Австралии. Расстояние не смутило Петера, и он решил еще раз пообщаться с британскими коллегами. Знай он, как развернутся события, никогда бы не отправился на другой конец Земли за новыми впечатлениями. Но кто может предвидеть свою судьбу?

   

Роберт Поль в зрелом возрасте и его книга

Конференция уже шла к концу, когда разразилась война, названная впоследствии «Первой мировой», а тогда известная под именем «Великая». Все граждане Германии были объявлены в Австралии, считавшейся союзницей Антанты, «враждебными иностранцами». Им был запрещен выезд из страны, более того, они должны были содержаться под стражей в специальных концентрационных лагерях.

Петер Прингсхайм в лагере и лист его регистрации

Вместе с Прингсхаймом был арестован и другой ученый, прибывший на конференцию Британской ассоциации – антрополог и этнограф Роберт Фриц Гребнер[2]. Следующие пять лет обоим ученым суждено было прожить в одном лагере, перенося общие лишения и невзгоды.

Решение о задержании было принято на самом высоком уровне. В секретном приказе начальника Генерального штаба австралийских вооруженных сил командиру Третьего военного округа Сиднея от 22 августа 1914 года говорилось:

«Следующие члены Британской ассоциации содействия прогрессу в науке д-р Гребнер и д-р Прингсхайм являются офицерами запаса германской армии, и им запрещается покидать Австралийский Союз. Пожалуйста, примите необходимые меры»[3].

Распоряжение Генерального штаба

Так как Прингсхайм и Гребнер были приглашены в страну для участия в конференции австралийским правительством, то власти решили сделать исключение для обоих ученых и отпустить их домой, если они письменно обязуются в течение войны не предпринимать ничего против Великобритании и союзников. Долгое время среди историков, описывавших эти события, считалось, что оба почетных участника конференции Британской ассоциации гордо отказались подписывать декларацию, и поэтому были интернированы[4].

Опубликованные недавно документы австралийских военных эту красивую легенду опровергают. Сохранился экземпляр декларации, собственноручно подписанный Петером Прингсхаймом. Декларация прилагалась к докладной записке полковника Вэллека (E.T: Wallack), командира второго военного округа в Сиднее, статс-секретарю австралийского министерства обороны. Докладная записка датирована шестнадцатым октября 1914 года и подтверждает, что Гребнер тоже подписал декларацию двенадцатого октября 1914 года. Оба ученых должны были покинуть Австралию 24 октября и на корабле «Вентура» («Ventura») отправиться сначала в Америку, а потом на родину, в Германию[5].

Декларация, подписанная Прингсхаймом

Все испортило одно письмо Гребнера жене, в котором этнограф весьма нелестно отозвался и об австралийцах, и об англичанах, ведущих с немцами войну. Письмо перехватила военная цензура, власти сделали вывод, что Гребнер, подписывая декларацию, был неискренен, и запретили ему покидать Австралию. Заодно не разрешили вернуться домой и Петеру Прингсхайму, хотя он себя ничем не скомпрометировал. На упомянутой докладной записке полковника Вэллека от 16 октября 1914 года стоит резолюция министерства обороны: «отказать в разрешении покинуть Австралию, этот человек должен быть взят под наблюдение, как и доктор Прингсхайм»[6].

О невиновности Петера Прингсхайма говорит донесение одного из офицеров разведки своему начальнику от 7 ноября 1914 года. Относительно немецкого физика разведчик докладывает: «Все письма доктора, как входящие, так и исходящие, были подвергнуты цензуре, и ничего подозрительного в них обнаружено не было»[7].

Тем не менее, Петера, как и его товарища по несчастью Гребнера, на долгие пять лет отправили в концентрационный лагерь. Всего в Австралии в качестве «враждебных иностранцев» задержали 6890 человек, среди них 84 женщины и 67 детей. Для их содержания под стражей было организовано шесть лагерей. Ученые из Германии попали в лагерь «Трайел Бэй» («Trial Bay», что можно перевести как «Залив испытаний»). Он выделялся среди других мест заключения и своим географическим положением, и составом заключенных. В нем содержалось около пятисот человек, что совсем не много по сравнению с самым крупным лагерем «Холсворсти» («Holsworsthy»), где томились от пяти до шести тысяч заключенных.

Лагерь «Трайел Бэй» располагался на восточном побережье Австралии, в пустынной местности на расстоянии примерно 500 километров от Сиднея. В конце девятнадцатого века в этом удаленном от цивилизации месте решили построить трудовой лагерь для перевоспитания преступников. Планировалось соорудить в заливе огромную дамбу, чтобы сделать заход судов в предполагаемый в этом месте порт безопасным. Ожидания, однако, не оправдались: и преступники не собирались радикально меняться в результате подневольного труда, и строящуюся дамбу смыло сильными штормами в 1892, 1893 и 1902 годах. Поэтому в 1903 году от строительства порта в заливе отказались. Заодно приказала долго жить и красивая идея перевоспитания преступников в живописном месте. Лагерь на берегу залива долгое время стоял заброшенным и никому не нужным, пока с началом мировой войны не возникла необходимость содержать где-то тысячи «враждебных иностранцев».

 

 

Вид лагеря "Трайел Бэй"

К категории «враждебных» относились не только граждане Германии, оказавшиеся в Австралии в августе 1914 года, но и австралийцы, родственники которых имели гражданство воюющих с Великобританией и Австралией стран. При малейшем сомнении в лояльности правительству Австралии их тоже арестовывали и отправляли в лагерь.

Яркий пример – доктор Макс Герц, один из лучших ортопедов-хирургов Австралии. Он приехал в Сидней в 1910 году с женой-австралийкой, с которой познакомился в Новой Зеландии, где жил постоянно с 1903 года. В Австралии доктор Герц быстро завоевал славу врача-гения: он успешно делал операции больным детским параличом и с врожденными деформациями конечностей, причем часто спасал людей, признанных другими врачами неизлечимыми. Естественно, что наряду со славой, доктор Герц приобрел немало завистников среди коллег-врачей. Австралийская медицинская ассоциация внесла доктора Герца в «черный список» ненадежных лиц, и 19 мая 1915 года, через несколько недель после рождения своего первого ребенка, Герц был арестован и провел почти пять лет в «Трайел Бэй», где стал уважаемым всеми лагерным врачом и руководителем местного театра[8].

В австралийские концлагеря свозили «враждебных иностранцев» со всех британских доминионов в Юго-Восточной Азии, из Сингапура и Цейлона, из британских и бывших немецких островов Тихого океана: Новой Гвинеи, Самоа, Фиджи... Австралия снова стала «британской тюрьмой», какой была в девятнадцатом веке.

От других лагерей Австралии «Трайел Бэй» отличался не только географическим расположением, но и контингентом заключенных. Здесь была собрана в некотором роде элита: морские офицеры, крупные торговцы, университетские преподаватели, пасторы, врачи, журналисты... Среди заключенных находились даже немецкие консулы из Тасмании и Западной Австралии.

Стирка белья в лагере "Трайел Бэй"

В других лагерях процент собственно «криминального элемента» был существенно выше. Власти специально не смешивали разные слои общества, чтобы избежать дополнительной напряженности. Поэтому атмосфера в «Трайел Бэй» сильно отличалась в лучшую сторону от других мест заключения в Австралии.

Естественно, что родным Петера его положение казалось ужасным. Его мать, теща Томаса Манна Хедвиг Прингсхайм в письме от 3 декабря 1915 года сообщала старшей подруге Каролине Бьёрнсон[9]:

«У нас все еще более или менее сносно; один сын служит офицером на фронте, старший находится в австралийском концентрационном лагере для военнопленных и отрезан от мира колючей проволокой, младший с женой и ребенком дома, занят своей профессией»[10].

Здесь сын-офицер – это Хайнц Прингсхайм, служивший лейтенантом в кавалерии[11], «старший сын», конечно, – Петер  Прингсхайм, а младший – близнец Кати Клаус.

Сам Томас Манн тоже считал судьбу Петера трагической. В письме профессору Фрайбургского университета Филиппу Виткопу[12] от 14 ноября 1914 года он писал:

«Брат моей жены – кавалерист-лейтенант во Фландрии и уже имеет Железный крест; другой сидит как военнопленный в Австралии, и это для него хуже всего, пусть даже не в смысле физического состояния»[13].

По словам биографа Томаса Манна Клауса Харппрехта, дети в семье Маннов каждый вечер перед сном молились за дядю Петера Прингсхайма, которого разразившаяся война «застала врасплох в далекой Австралии, где его тут же интернировали»[14].

Слова «за колючей проволокой», употребленные Хедвиг Прингсхайм, могли бы быть применены к «Трайел Бэй» лишь в переносном смысле: никакой колючей проволоки в лагере не было. Заключенные могли с шести утра до шести вечера свободно выходить за ворота, заниматься спортом, просто гулять по полуострову, на котором располагался лагерь. Рельеф позволял охранникам со смотровой вышки держать под контролем всех заключенных, вышедших за ограду. За пределами лагерных стен находились спортивные площадки, в том числе, теннисные корты, построенные самими заключенными.

За пределами лагеря

Особым преимуществом «Трайел Бэй» было расположение лагеря на берегу теплого залива. Климатические условия Австралии позволяли купаться практически круглый год, и это придавало жизни в лагере черты морского курорта. Пляж с мелким песком протянулся на несколько сотен метров от лагерных ворот. Прямо на пляже располагалось кафе «Логово художника», тоже построенное самими заключенными. Оно стало центром социальной жизни лагеря, в нем проводились различные собрания, выбирался Комитет лагеря, руководивший разнообразными комиссиями, кружками и секциями.

Выборы лагерного "бургомистра"

Еда в «Трайел Бэй» была более высокого качества, чем в других местах заключения в Австралии. Официальный рацион пополнялся овощами, выращенными самими заключенными, и пойманной в океане рыбой. Другие продукты можно было купить в буфете. В лагере действовал и ресторан для тех, кто имел деньги заплатить за кулинарные наслаждения – часть заключенных получали денежные переводы от родных и от фирм, с которыми были связаны. Рождественское меню 1917 года дает представление об уровне жизни в «Трайел Бэй», хотя нужно сделать скидку на то, что это праздничная еда: «мясной бульон в чашке ‑ филе кенгуру в голландском соусе с отварным картофелем – английский ростбиф с букетом гарни – жаренный гусь с салатом – лимонный пудинг – фрукты – кофе»[15].

Однако атмосфера курорта и праздника – лишь внешняя сторона жизни в «Трайел Бэй». Лишение свободы, пусть даже в золотой клетке, тяжело отражалось на психике людей, вырванных волею обстоятельств из привычной жизни. Отчеты доктора Герца официальным комиссиям из Мельбурна свидетельствуют о развитии у многих заключенных неврозов и сердечных заболеваний. От тоски и уныния спасала бурная общественная активность в лагере.

Благодаря заключенным из Сингапура, захватившим с собой книги, в лагере имелась библиотека в две с половиной тысячи томов. Специальная комиссия по образованию координировала систематические лекции по самым разным направлениям науки и культуры. В среднем заключенные «Трайел Бэй» могли посещать по две лекции в неделю. Тематика лекций поражает широтой. Здесь и современная физика, и геология, и общественные науки, философия и теология, астрология и метеорология, химия, немецкая и австрийская история, экономика и финансы...

В отдельном здании, которое называлось «Школа Берлица[16]», проводились занятия по изучению большинства европейских языков, включая русский. Любители экзотики изучали также китайский и малайский языки.

Чтобы не терять времени зря, многие овладевали вторыми профессиями, им в помощь в лагере действовали курсы стенографии и черчения, навигации и высшей математики. Гордостью «Трайел Бэй» были курсы машинистов морских кораблей. Обучением руководил д-р Пупке (Pupke), сотрудник Германо-Австралийской пароходной компании. Выпускникам курсов выдавался сертификат машиниста первого класса[17].

Заключенным нравилась лагерная еженедельная газета «Мир по понедельникам». Газета финансировалась подписчиками, коих в лагере набралось 260 человек. Каждый платил по шесть пенсов за экземпляр газеты, состоящей в среднем из шестнадцати страниц. В культурной жизни лагеря важную роль играли театр, руководимый доктором Герцем, и оркестр, состоящий из четырнадцати музыкантов под руководством дирижера доктора Мюллера. Любители живописи и графики имели возможность регулярно устраивать выставки своих работ.

Короче, возможностей реализовать себя в качестве любителя в той или иной сфере науки или культуры было вдоволь. Но условий для занятий наукой на профессиональном уровне в лагере, естественно, практически не существовало.

Памятник погибшим в лагере заключенным.

Вся переписка заключенных проходила лагерную цензуру. В письмах запрещалось касаться политического и военного положения в мире, нельзя было высказываться в пользу врагов Антанты или критиковать австралийские власти и их союзников. Любые непонятные фрагменты писем рассматривались как попытка передать зашифрованную информацию, такие письма немедленно конфисковывались.

В письмах разрешалось касаться только семейных и деловых вопросов, имевших отношение к прошлой деятельности заключенного. К счастью для Петера Прингсхайма, письма и книги, посвященные физическим проблемам, были отнесены лагерной цензурой именно к деловым вопросам.

В Австралии нашлись коллеги, которые помогали Прингсхайму оставаться в курсе научных новостей. Уже в декабре 1914 года профессор Мельбурнского университета Томас Лайл[18] получил разрешение посещать заключенного Прингсхайма. Вместе с профессором Сиднейского университета Джеймсом Артуром Полоком[19] они снабжали Петера специальной физической литературой. Каждая книга или научный журнал тоже проходили тщательную цензурную проверку, и только после этого попадали в руки изголодавшего по информации молодого ученого. Заключенным позволялось иметь не более двух книг или журналов, поэтому нехватку научной информации Петер ощущал постоянно. Но все же хоть какой-то ручеек свежих данных о положении в физике позволял ему не терять окончательно квалификации и оставаться в строю научных работников. Без этого жизнь в заключении стала бы невыносимой.

Помогала и переписка с коллегами, хотя такие письма писались нечасто. Например, 15 ноября 1916 года Прингсхайм отправил письмо легендарному Эрнесту Резерфорду[20], создателю планетарной модели атома, в то время профессору Манчестерского университета, с просьбой прислать последние данные по интересующей Петера проблеме. Резерфорд имел обширную переписку с учеными разных стран. Не зря он имел славу выдающегося учителя и руководителя научной школы: двенадцать его учеников стали нобелевскими лауреатами по физике и химии. Сам великий британский ученый, признанный отцом современной ядерной физики, родился в Новой Зеландии. Он получил свою Нобелевскую премию по химии в 1908 году «за проведенные им исследования в области распада элементов в химии радиоактивных веществ».

Любопытно, что одним из корреспондентов Резерфорда был его ученик, британский физик, будущий Нобелевский лауреат Джеймс Чедвик[21]. История любит создавать занятные параллели.

Эрнест Резерфорд и Джеймс Чедвик

Как раз в те годы, когда Петер Прингсхайм томился в лагере для интернированных лиц в Австралии, Джеймс Чедвик тоже оказался «враждебным иностранцем», но только в Германии и был интернирован в аналогичный лагерь в берлинском районе Рулебен (Ruhleben). Правда, в отличие от Прингсхайма, Чедвик мог продолжать свои физические эксперименты в лагере, чему способствовало ходатайство его коллеги, уже известного нам другого ученика Резерфорда Ганса Гейгера, вернувшегося в Берлин из Манчестера незадолго до начала мировой войны. Именно Гейгер пригласил Чедвика в Берлин для продолжения совместной работы, став невольной причиной его долгого заточения. 

«Неповторимая встреча» 

В лагере Петер размышлял над физической природой фотолюминесценции, как раз над этой проблемой работал Резерфорд со своими учениками. Люминесценция, или холодное свечение, известно каждому, кто наблюдал светящихся в темноте насекомых (светлячков), морских рыб, гнилушек или видел «фосфоресцирующие» краски и светящиеся в темноте шкалы приборов. Величественное полярное сияние ‑ тоже вариант этого явления. Добавление словечка «фото» означает, что люминесценция вызвана предварительным освещением предмета.

Напряженные размышления о фотолюминесценции в течение всех пяти лет заключения не оказались безрезультатными – когда после пятилетнего отсутствия Петер Прингсхайм в июле 1919 года снова оказался в Берлине, он привез с собой практически готовую рукопись книги «Флюоресценция и фосфоресценция в свете новейшей атомной теории», ставшей основой его возвращения в большую науку.

Но этого счастливого момента Петеру пришлось ждать еще целый год с момента окончания мировой войны – так долго тянулась бюрократическая процедура освобождения из лагеря. И только в июне 1919 года началось возвращение домой. Сначала долгое и мучительное плавание на пароходе «Курск», который до 1918 года принадлежал Русскому Восточно-Азиатскому обществу, дочерней компании датской Восточно-Азиатской компании. После революции в России пассажирские пароходы этой компании были проданы вновь образованной «Балтийско-американской линии» («Baltic American Line») под управлением английской фирмы «Cunard Line».

На корабле "Курск"

Пароход «Курск» был специально оборудован для перевозки большого числа людей, не претендовавших на какие-то удобства. До войны он перевозил эмигрантов из Европы в Америку, а после войны его приспособили для перевозки бывших лагерных заключенных. Российский историк Анатолий Хаеш нашел в Российском государственном историческом архиве рапорт начальника III отделения Департамента общих дел МВД А.С. Путилова о его инспекционной поездке в 1911 году по Северо-Западному краю. В этом рапорте присутствует описание парохода «Курск», самого большого пассажирского судна Русского Восточно-Азиатского общества:

«...пароход “Курск”, кроме помещений первого и второго классов, рассчитан на 1700 человек эмигрантов, причем устроены отделения для семейных и для одиноких мужчин и женщин. Эти отделения представляют собой большие светлые помещения над водой, с железными кроватями-нарами в два этажа с матрацами, подушкой, простыней и одеялом. Ночью горит электричество, имеются особые столовые, служащие также залой для развлечений»[22].

Очевидцы, описывавшие транспортировку заключенных из Австралии, рисуют плавание не таким комфортным, как его изобразил инспектор российского МВД. И число пассажиров сильно превышало запланированную вместимость трюмов, и на верхние палубы не разрешалось выходить, чтобы не было контактов с пассажирами первого и второго классов[23]. Капитан корабля запретил команде разговаривать с бывшими заключенными, опасаясь, что среди них есть злостные преступники. Т.е. бывшие австралийские заключенные все еще оставались заключенными на корабле «Курск» и после освобождения из лагеря. И страдали от нещадной качки, недостатка еды и дикой скученности. Не заставила себя ждать и эпидемия гриппа, поразившая сотни пассажиров, метавшихся с высокой температурой на нарах. Десятки больных умерло в пути, и их тела сбрасывали в море, не дожидаясь прихода в гавань.

Через шестнадцать суток «Курск» прибыл в южноафриканский порт Дурбан, откуда в Европу уже регулярно курсировали корабли различных пароходных компаний. В конце июля на вокзале в Мюнхене Петера встречали с цветами в руках счастливые родители и Катя с детьми. Томаса Манна среди встречавших не было. Он с 15 июля по 6 августа был гостем Самуэля Фишера, проводившего отпуск в небольшом городке Глюксбург (Glücksburg) на западе Балтийского моря[24]. Так что исполнить свое клятвенное обещание обнять Петера, как только он снова будет на родине, данное в письме от 18 декабря 1915 года[25], писателю удалось не сразу.

В дневниковой записи от 31 июля 1919 года, сделанной в Глюксбурге, Манн отметил:

«Петер вернулся из Австралии, после 48-часовой поездки на поезде за государственный счет. Морское путешествие было ужасным из-за гриппа. Двадцать трупов, выброшенных за борт, даже без остановки машины. Сам он в хорошем состоянии, загорел, в остальном ничуть не изменился, в его сознании нет ничего националистического или „реакционного“, чем поражены все кругом. Родители, К.[атя] и четверо детей на вокзале с цветами. Мне очень жаль, что я это пропустил. Вчера сердечно телеграфировал»[26].

***

В этом месте сделаем небольшое отступление и отметим одно событие, случившееся во время отпуска Томаса Манна в Глюксбурге. Оно сыграло немалую роль в его жизни, оставив след и в его творчестве. В начале августа 1919 года писатель узнал, что стал почетным доктором наук. Эту честь оказал ему философский факультет Рейнского университета имени Фридриха-Вильгельма в Бонне. Торжественная процедура присуждения званий почетных докторов была приурочена к столетию боннского университета.

За свою долгую жизнь Томас Манн становился почетным доктором наук четырнадцати университетов разных стран[27]. Часто эти награждения оказывались не совсем обычными. Например, в дневниковой записи в июне 1953 года писатель описывает церемонию в Кембриджском университете и отмечает: «Редкость двойного доктората в Кембридже и Оксфорде»[28]. В основном докторские степени присуждались по философии и филологии. В Германии только два университета пошли на такой шаг – Боннский и Йенский. В 1955 году в университет города Йена, входившего в состав еще существовавшей тогда Германской демократической республики, поступило предложение наградить писателя в связи с приближающимся его восьмидесятилетием. Философский факультет университета в Йене отказался признать Манна своим доктором, и тогда медицинский факультет решил присвоить ему звание почетного доктора медицинских наук. Чтобы не раздувать скандал и не выставлять на посмешище ни университет, ни лауреата, в дело вмешались власти ГДР из Берлина, и звание было все же изменено на «доктор философии».

Томас и Катя Манн и Петер Прингсхайм во время присуждения писателю очередного звания доктор наук, 27.3.41, США

Весьма показательно, что университет баварской столицы, в которой Манн прожил полжизни, не удостоил писателя такой чести. Конфликт Манна с «вагнеровским городом Мюнхен», начавшийся задолго до прихода Гитлера к власти, фактически не угас до конца его жизни и продолжается по сей день, просто перейдя из открытой фазы в скрытую.

Необычным было и присвоение звания почетного доктора Боннского университета. И не только потому, что это было первое официальное признание заслуг Томаса Манна как писателя. С этим награждением связан крупный политический скандал, развернувшийся через семнадцать лет, в 1936 году, когда нацистские власти лишили писателя немецкого гражданства, а Боннский университет вычеркнул Томаса Манна из списка своих почетных докторов. Эта история получила продолжение после крушения Третьего рейха, когда обновленный философский факультет в Бонне снова вернул писателю его почетный титул и прислал новый диплом.

Столетний юбилей Рейнского университета в Бонне должен был отмечаться в 1918 году, но из-за продолжавшихся еще боевых действий был отодвинут на год. Первая мировая война закончилась Компьенским перемирием 11 ноября 1918 года: в железнодорожном вагоне маршала Фердинанда Фоша в французском Компьенском лесу представители Антанты и Германии подписали соглашение о прекращении военных действий. Ровно в 11 часов был дан 101 залп салюта, и они стали последними залпами первой страшной войны двадцатого века. И хотя Рейнская область, включая Бонн, с декабря 1918 года была оккупирована войсками Антанты, руководство университета решило провести юбилейные торжества в августе 1919 года. Основная церемония была назначена на 3 августа, день рождения кайзера[29], чье имя носил университет.

Почетный доктор наук (Dr. h.c. – от лат. honoris causa) – высокое научное звание, не ниже второй докторской степени. В Германии звание «доктор» ценится больше, чем в других странах, оно сопровождает своего владельца всю жизнь и обязательно для использования во всех официальных документах, словно это дворянский титул. Кому, скажем, в России или в США придет в голову при регистрации в гостинице или в счете за мелкий ремонт обуви указывать научную степень клиента? А в Германии до сих пор это норма.

В отличие от обычной докторской степени претендент на звание почетного доктора не должен защищать никаких диссертаций. Решение о присуждении этого титула принимает исключительно Ученый совет университета. По случаю столетнего юбилея университета этой чести удостоились десять человек, из них только Томас Манн являлся свободным художником слова. Остальные почетные доктора уже были известными учеными в своих областях знаний. Немало достойных кандидатов было отсеяно на ранних стадиях обсуждения претендентов.

Получить звание почетного доктора в Германии – задача очень непростая. В этом Томас Манн смог еще раз убедиться буквально в те же дни, когда к нему пришла радостная весть о присвоении ему этой степени. Под впечатлением случившегося Томас решил сделать такой же подарок своему верному другу-издателю, с которым вместе отдыхал в Глюксбурге, к предстоящему круглому юбилею – 24 декабря 1919 года Самуэлю Фишеру исполнялось шестьдесят лет. Сразу по возвращению домой, 10 августа 1919 года, Манн отправил другому знаменитому писателю, Герхарду Хауптману[30], чьи книги тоже издавались у Самуэля Фишера, письмо, в котором изложил свою идею.

«Близится шестидесятилетие господина С.Фишера. Я думаю, что было бы прекрасно и справедливо, если бы умному, доброму, заслуженному человеку, которого я сейчас во время продолжительной совместной жизни в Глюксбурге смог по-настоящему узнать и оценить, досталось бы по этому поводу официальное признание. Вы, если я не ошибаюсь, знакомы с прусским министром культуры господином Хёнишем[31]. Если бы Вы ему предложили намекнуть философскому факультету Берлинского университета, чтобы он отметил культурные деяния Фишера присвоением ему титула почетного доктора?»[32].

Скорее всего, эта идея обсуждалась и с самим Самуэлем Фишером в Глюксбурге. Хауптман обещал сделать все, что от него зависит, но больше ничего по этому поводу от него не было слышно. Томас Манн попытался организовать коллективное письмо известных писателей, издававшихся у Фишера, в адрес философского факультета столичного университета (см. его письмо редактору издательства Морицу Хайману[33] от 9 сентября 1919 года), но и эти усилия не принесли успеха, почетного звания «доктор» Самуэль Фишер так и не дождался.

Как и многие другие награжденные, Томас Манн не присутствовал на самой церемонии в Бонне: слишком непрост был въезд в оккупированный английскими войсками город, немцам требовалось для этого получать специальный паспорт. Извещение о почетном звании писатель получил телеграммой, а сам диплом – по почте. Всем награжденным телеграммы отправлял декан философского факультета, только Томасу Манну радостную весть сообщил историк литературы профессор Бертольд Лицман[34], давний знакомый и почитатель творчества писателя. Близкий друг Томаса Манна в то время Эрнст Бертрам[35], который встретится нам еще на этих страницах, был учеником Лицмана и под его руководством защитил в 1907 первую докторскую диссертацию в том же Боннском университете. Незадолго до описываемых событий в 1919 году Бертрам защитил вторую докторскую и стал доцентом этого университета. Годом ранее, в том же году, когда вышли в свет «Размышления аполитичного», Эрнст Бертрам опубликовал свой фундаментальный труд «Ницше. Опыт мифологии», который высоко ценил Томас Манн. Именно Бертрам и предложил профессору Лицману выдвинуть Манна кандидатом на получение почетного звания.

Бертольд Лицман обратил внимание еще на ранние работы Томаса Манна, но особенно воодушевили его «Размышления аполитичного» в их первой редакции, насквозь пронизанной националистическим духом. Профессор увидел в Томасе Манне своего духовного союзника и единомышленника. Наверно, такими они и были в годы мировой войны, когда писались «Размышления». Выдвижение кандидатуры Томаса Манна было исключительно политически мотивировано, хотя в докторском дипломе и в поздравительной грамоте говорилось только о первом романе писателя – «Будденброках».

Томас Манн был вполне искренен, когда в благодарственном письме декану философского факультета писал, что он сам сомневается, «правильно ли выбрали, когда выбрали меня?»[36]. Если бы он присутствовал на церемонии в Бонне и слышал речи выступавших, яростно обвинявших в поражении Германии и отречении кайзера предателей-либералов и мировой заговор, то был бы поражен, в каком националистическом, антиреспубликанском угаре находится большинство боннских преподавателей и студентов. Таких же взглядов, как позже выяснилось, придерживался и его друг Эрнст Бетрам, приветствовавший в 1933 году приход нацистов к власти. После этого пошла на убыль когда-то крепкая дружба двух литераторов, оказавшихся по разные стороны политических баррикад.

Но в 1919 году постепенный переход Томаса Манна из лагеря националистов и монархистов в лагерь демократов и сторонников Веймарской республики был еще незаметен. В глазах многих сторонних наблюдателей он оставался тем же страстным патриотом Германии, каким был в начале войны. Именно тогда Ромен Роллан сравнил его с «разъяренным быком, с опущенной головой несущимся на шпагу матадора»[37]. В России А.В.Луначарский, готовя в 1915 году рецензию на книгу Генриха Манна, рисует его младшего брата каким-то ненормальным фанатиком: «В настоящее время Томас Манн является совершенно сумасшедшим шовинистом, истерические вопли которого даже в глазах самых заядлых пангерманистов кажутся компрометирующими»[38].

Ромен Роллан и А.В.Луначарский

Анатолий Васильевич, конечно, погорячился. Томасу никогда не изменяло чувство стиля и «истерические вопли» слабо вяжутся с мастерством художника, достигшего уже литературной зрелости. Что касается зрелости политической, то до нее время еще не пришло. Но изменения в мировоззрении происходили, и в 1919 году писатель был уже не тем, что четыре года назад.

Профессора Боннского университета, единогласно присвоившие Манну звание почетного доктора, наверно, были бы неприятно поражены, если бы знали, что их избранник в это самое время с большим интересом и одобрением изучает труды ненавистного националистам политика-еврея Вальтера Ратенау. В дневниковой записи от 13 августа 1919 года отмечено: «Читал по утрам и вечерам в парке произведения Ратенау о революции и его «Апологию». Тоже особенный провидец, наполовину истинный, наполовину ложный, наполовину чистый, наполовину мутный, но он себя мучает честно – и у кого это получилось бы лучше?»[39].

Пожалуй, это же мог сказать Томас Манн и о себе. В политике он тоже был и прав, и ошибался, и мучил себя честно в поисках истины. Свою позицию в отношении будущего Германии он окончательно определил через три года, однозначно встав на сторону Веймарской республики. И только тогда консерваторам и националистам в Бонне стало ясно, что их выбор почетного доктора философии в 1919 году был политической ошибкой. Да и самому награжденному это звание принесло больше огорчений, чем радости. Хотя вначале новый титул не мог не тешить самолюбия писателя.

Возвращаясь из отпуска домой, Манн остановился на пару дней в Берлине. Заполняя в отеле «Эксельсиор» регистрационную карточку, он первый раз в жизни указал свой докторский титул. Этот факт оказался для него столь новым и значительным, что он не преминул отметить его в своем дневнике[40].

***

Ночью 9 августа Томас Манн вернулся в Мюнхен, и первая встреча с Петером после долгой разлуки состоялась в воскресенье 10 августа. После отпуска накопилось много дел, поэтому день выдался насыщенным, о нем в дневнике за 11 августа пространная запись. В ней о Петере только две строчки:

«К чаю с К.[атей] и четырьмя [детьми] на трамвае на улицу Арси. На террасе приветствия с Петером Пр.[ингсхаймом]» (Tagebücher 292).

В субботу 16 августа уже сам Петер приехал к Маннам в гости на чай. Томас отмечает в дневнике:

«К чаю Петер Пр.[ингсхайм], который показывал фотографии из Трайел Бэй и высказывал свои довольно разумные политические взгляды» (Tagebücher 295).

Во время очередного воскресного чаепития на улице Арси 24 августа Томас передал Петеру экземпляр своей книги, о работе над которой он писал во всех своих трех письмах в австралийский лагерь: «К обеду на улицу Арси, где я Петеру Пр.[ингсхайму] передал «Разм.[ышления аполитичного]» (Tagebücher 297).

Чаепитие в доме Прингсхаймов

Во время следующего воскресного приема на улице Арси в доме Альфреда и Хедвиг Прингсхайм Томас Манн познакомился с одним товарищем Петера по несчастью. В дневниковой записи от 31 августа 1919 года отмечается: «В обеде принял участие солагерник Петера Пр.[ингсхайма], фон Зольфс, с его замужней сестрой, типичный дворянин с севера Германии» (Tagebücher 298).

В первое воскресенье сентября провожали Петера в Берлин, отмечает Манн в дневнике 7 сентября (Tagebücher 300). Молодому ученому пора снова приниматься за науку, от которой он был оторван долгие пять лет. Но расставание с родными было недолгим. На рождественские каникулы Петер снова приехал в Мюнхен, о чем Манн упоминает в дневнике от 22 декабря (Tagebücher 348). В понедельник 29 декабря Петер прибыл «на чай» к сестре и зятю и с «большой теплотой высказывался о «Разм.[ышлениях аполитичного]»» (Tagebücher 352).

Весной 1920 года Петер снова наведался в Мюнхен, на этот раз на пасхальные каникулы. В воскресенье 4 апреля вся семья Маннов поехала на трамвае к Прингсхаймам на улицу Арси, где и встретились с Петером. Праздничный обед был хорош, отметил Томас в дневнике (Tagebücher 413). Через неделю, в понедельник 12 апреля, Петер был зван к Маннам «на чай», а вечером все вместе пошли в Одеон слушать кантату «Песни Гурре» Арнольда Шёнберга (Tagebücher 418), чье творчество существенно повлияло на последний законченный роман Томаса Манна «Доктор Фаустус». Через четверть века возникнет острый конфликт писателя с этим композитором из-за спора об авторстве додекафонии, или двенадцатизвучия, – особого метода сочинения музыки, упомянутого Томасом Манном в романе без ссылки на Шёнберга, который этот метод изобрел.

 

Кабинет Томаса Манна на Пошингерштрассе

В августе того же года Петер снова в Мюнхене, и в воскресенье 29 августа он вместе с Томасом и Катей слушал в ложе Принцрегентен-театре ту самую оперу «Палестрина», о которой с восторгом писал Манн своему шурину в письме от 6 ноября 1917 года. «Да, бедняга, ты это тоже теперь пропустил», ‑ посетовал тогда писатель. Теперь это упущение исправлено. Дирижировал на этот раз сам автор музыки Ганс Пфицнер.

В том же письме от 6 ноября 1917 года Томас жаловался шурину, что вынужден «приостановить художественные предприятия, такие как „Волшебная гора“ и „Авантюрист“». Теперь «Волшебная гора» снова в работе, и во время следующего приезда Петера в Мюнхен 9 апреля 1921 года Томас Манн читал ему главки «Хиппе» и «Психоанализ» (первоначально этот раздел назывался «Доклад») из четвертой главы романа[41].

Оглядывая эти бегло упомянутые в дневнике писателя встречи с шурином после его возвращения из австралийского лагеря, можно с уверенностью сказать, что все клятвы и обещания, сделанные Манном в письмах Прингсхайму в Австралию, выполнены, а отношения между Томасом и Петером все это время оставались живыми и сердечными.

 (окончание следует)

Примечания

[1] Роберт Поль (Robert Wichard Pohl, 1884-1976) – немецкий физик-экспериментатор, профессор Гёттингенского университета, директор Физического института, член Гёттингенской академии наук.

[2] Роберт Фриц Гребнер (Robert Fritz Graebner, 1877-1934) – немецкий этнограф, основатель культурно-исторической школы, создатель теории «культурных кругов».

[3] Копия приказа (в оригинале на английском) опубликована в работе Bade James N. „Eine beispiellose Trennung“. In Thomas Mann Jahrbuch, Band 23. Vittorio Klostermann, Frankfurt a.M. 2010, S. 224. Отметим, что автор этой работы ошибочно связывает приказ начальника Генерального штаба со злосчастным письмом Гребнера жене (см. ниже). Приказ датирован 22 августа, тогда как о письме властям не было ничего известно вплоть до середины октября.

[4] См., например, Wehefritz Valentin. Gefangener zweier Welten. Prof. Dr. phil. Dr. rer. nat. h.c. Peter Pringsheim (1881-1963), стр. 23, и работу Fischer Gerhard. Beethoven’s Fifth in Trial Bay: Culture and Everyday Life in Australian Internment Camp during World War I. In Journal of the Royal Australian Historical Society, Vol. 69, Pt.1, 1983, S. 49.

[5] Bade James N. „Eine beispiellose Trennung“, S. 219.

[6] Там же, стр. 223.

[7] Там же.

[8] Fischer Gerhard. Beethoven’s Fifth in Trial Bay: Culture and Everyday Life in Australian Internment Camp during World War I., S. 49.

[9] Каролина Бьёрнсон (Karoline Björnson, 1835-1934) – норвежская актриса, жена лауреата Нобелевской премии по литературе норвежского поэта и писателя Бьёрнстьерне Бьёрнсона (Björnstjerne Björnson).

[10] Wiedemann Hans-Rudolf. Thomas Manns Schwiegermutter erzählt. Lebendige Briefe aus großbürgerlichem Hause. Grafische Werkstätten, Lübeck 1985, S. 36.

[11] Mendelssohn Peter de. Der Zauberer. Das Leben des deutschen Schriftstellers Thomas Mann. Bd. 2. Fischer Taschenbuch Verlag 1997, S. 1588.

[12] Филипп Виткоп (Philipp Witkop, 1880-1942) – немецкий филолог, специалист по новой немецкой литературе.

[13] Mann Thomas. Große kommentierte Frankfurter Ausgabe. Band 22. Briefe II. 1914-1923, стр. 45.

[14] Harpprecht Klaus. Thomas Mann. Eine Biographie. Rowohlt, Reinbek bei Hamburg 1995, S. 390.

[15] Fischer Gerhard. Beethoven’s Fifth in Trial Bay: Culture and Everyday Life in Australian Internment Camp during World War I, стр. 51.

[16] Имя своего основателя Максимилиана Берлица (Maximilian Berlitz, 1852-1921, урожденный Давид Берлицхаймер) носят многочисленные языковые школы и курсы в разных странах.

[17] Fischer Gerhard. Beethoven’s Fifth in Trial Bay: Culture and Everyday Life in Australian Internment Camp during World War I, стр. 53.

[18] Томас Лайл (Thomas Lyle, 1860-1944) – эмигрировавший из Англии в Австралию математик и физик, член Королевского общества Великобритании, профессор Мельбурнского университета.

[19] Джеймс Артур Поллок (James Arthur Pollock, 1865-1922) ‑ эмигрировавший из Англии в Австралию физик и астроном, член Королевского общества Великобритании, профессор Сиднейского университета.

[20] Эрнест Резерфорд (Ernest Rutherford; 1871-1937) – знаменитый британский физик, профессор Кембриджского университета, директор Кавендишской лаборатории, лауреат Нобелевской премии по химии за 1908 год.

[21] Джеймс Чедвик (James Chadwick; 1891-1974) — английский физик, член Лондонского королевского общества, профессор Кембриджского университета, лауреат Нобелевской премии по физике за 1935 год «За открытие нейтрона».

[22] Хаеш Анатолий. Еврейская эмиграция по материалам фонда Департамента общих дел МВД в РГИА. Альманах «Еврейская Старина», №2 2003.

[23] Trojan Martin. Hinter Stein und Stacheldraht, australische Schattenbilder. Druck von C. Schunemann, Bremen 1922, S. 233-242.

[24] Heine Gert, Schommer Paul. Thomas Mann Chronik. Vittorio Klostermann, Frankfurt a.M. 2004, S. 93-94.

[25] См. прим. 35 в первой части данной статьи.

[26] Mann Tomas. Tagebücher. 1918-1921. Herausgeben von Peter de Mendelssohn. S.Fischer Verlag, Frankfurt a.M. 1979, S. 286. Далее сноски в тексте: Tagebücher с указ. страницы.

[27] Schirnding Albert von. Die 101 wichtigsten Fragen. Thomas Mann. Verlag C.H.Beck, Nördlingen 2008, S. 138.

[28] Mann Tomas. Tagebücher. 1953-1955. Herausgeben von Inge Jens. S.Fischer Verlag, Frankfurt a.M. 1995, S. 68.

[29] Фридрих Вильгельм III (Friedrich Wilhelm III.; 3 августа 1770, Потсдам — 7 июня 1840, Берлин) — король Пруссии c 16 ноября 1797.

[30] Герхарт Гауптман (Gerhart Hauptmann; 1862-1946) — немецкий писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1912 год.

[31] Конрад Хёниш (Konrad Hönisch, 1876-1925) – немецкий политик, книжный издатель и журналист, в 1918-1923 годах – прусский министр культуры, был близко знаком с Герхардом Хауптманом и Самуэлем Фишером.

[32] Mann Thomas. Große kommentierte Frankfurter Ausgabe. Band 22. Briefe II. 1914-1923, стр. 302.

[33] Мориц Хайманн (Moritz Heimann, 1868-1925) – немецкий писатель, критик, редактор в издательском доме Самуэля Фишера.

[34] Бертольд Лицман (Bertold Litzmann, 1857-1926) – литературовед, историк литературы, профессор Боннского университета.

[35] Эрнст Бертрам (Ernst August Bertram, 1884-1957) – немецкий литературовед и писатель, до прихода нацистов к власти – близкий друг Томаса Манна.

[36] Mann Thomas. Gesammelte Werke in dreizehn Bänden. S.Fischer Verlag, Frankfurt a..M. 1974, Band XI, S. 351.

[37] Томас Манн цитирует выражение Ромена Роллана в книге «Размышления аполитичного»: Mann Thomas. Betrachtungen eines Unpolitischen. In: Mann Thomas. Große kommentierte Frankfurter Ausgabe. Band 13.1. S. Fischer Verlag, Frankfurt a.M. 2009, S. 51-52. Русский перевод первых двух глав см. в книге Манн Томас. Аристократия духа. Изд. «Культурная революция», М. 2009, стр. 60-68.

[38] Цитируется по книге Апт С.К. Томас Манн. Серия «Жизнь замечательных людей». Изд-во ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», Москва 1972.

[39] Mann Tomas. Tagebücher. 1918-1921, стр. 294.

[40] Там же, стр. 291.

[41] Там же, стр. 502.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 310




Convert this page - http://7iskusstv.com/2013/Nomer7/Berkovich1.php - to PDF file

Комментарии:

Б.Тененбаум
- at 2013-07-30 13:01:43 EDT
Самым интересным в этой публикации мне показался эпизод с присуждением Т.Манну докторской степени. Как мне показалось, дает очень зримое представление о Германии того времени.
Мина Полянская
Берлин, Германия - at 2013-07-30 12:18:54 EDT
Воистину - от сумы и тюрьмы не зарекайся. Или, как говаривал один гоголевский персонаж, по улице пройти невозможно, кирпичи на голову падают. Мирный ученый мирного времени оправился на симпозиум в мирную Австралию. И - пропал. Стал - из-за немецкого гражданства, военнопленным на целых пять лет. Ибо как только очутился он в Австралии, входившей а Антанту, опустился за ним занавес: началась Первая Мировая война. Таковы "озорные повороты" человеческой судьбы.
Рассказ об одиссее брата жены Томаса Манна сопровождается фотографиями - хроника тех дней. Один пароход "Курск" чего стоит с его "удобствами", убивающими людей десятками. А военные лагеря райской Австралии! Как много их развелось тогда, кто бы мог подумать.
Я бы сказала Евгению Берковичу, что в этом рассказе скрыты большие потенциальные возможности. Он вполне может претендовать на большую повесть или роман о неизвестной Перовой мировой войне. Тем более, что приближается столетие этой таинственной войны, плотно заслоненной Второй, а материал - замечательный. Я читала с нарастающим изумлением и сейчас - под впечатлением. Что же происходит, господа, одни воюют, ради каких-то своих интересов, а страдают те, кто к интересам воюющих не имеет никакого отношения?

Элиэзер М. Рабинович
- at 2013-07-30 04:32:03 EDT
И продолжение так же интересно, как и начало.
Самуил
- at 2013-07-29 05:33:05 EDT
Исключительно интересно, познавательно, здорово написано. Замечательная очередная глава исторической саги.
A.SHTILMAN
New York, NY, - at 2013-07-29 04:33:37 EDT
Для меня эти главы - захватывающе интересное путешествие в незнакомое и в неизвестное...

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//