Номер 12(13) - декабрь 2010
Рувим Островский

Рувим
Островский Не забывать товарищей своих…  Попытка эпитафии[1]
(Об Александре Бахчиеве)

 

 

 

 

Теперь, когда круг его земного бытия замкнулся, сквозь острую боль утраты начинает высвечиваться истинный смысл этого высокого пути. Очень трудно попасть в ту единственно верную тональность, которая была бы созвучна светлому облику покойного артиста!

Внешняя, вроде бы легко расшифровывавшаяся простота была, думается, здесь деликатным прикрытием сложнейшей гармонии разнородных начал. В ком еще сыскались бы столь естественное соединение врожденно-благородного, не нуждавшегося в мифотворческой ретуши артистизма и не менее органичной, чуравшейся показного самоуничижения скромности, истинного простодушия и изощренно-глубокого знания о сокровенных тайнах, широчайшей эрудиции и неугасимого стремления к новому, удаленности от повседневной бытовой суеты и чуткого внимания к окружающим, рафинированной аристократичности и отсутствия даже малейших признаков высокомерного снобизма…

Полифоническая многогранность творческих устремлений Бахчиева вбирала в себя и сольное исполнительство, и ансамблевое музицирование, и педагогику, и просветительство, и даже музыкально-общественную деятельность, движимую не конъюнктурными интересами, но лишь самыми чистыми и гуманными побуждениями.

Широчайший репертуарный диапазон, простиравшийся от раннего барокко до премьерных исполнений произведений современных композиторов, поразительная, никогда, впрочем, не оборачивавшаяся небрежной скороспелостью, мобильность, непогрешимый художественный вкус, безупречное пианистическое мастерство – все эти качества на протяжении полустолетия делали Бахчиева незаменимым и востребованным завсегдатаем концертных эстрад столичных, просто крупных, не очень крупных и совсем не крупных городов нашего Отечества. К сожалению, гораздо меньше, чем можно и должно было выступал он за его пределами, хотя и здесь география его гастрольных маршрутов весьма внушительна. Невероятная интенсивность концертной деятельности пианиста никогда не вызывала, однако, ощущения назойливой переизбыточности, и дело здесь не только в интереснейших, постоянно обновлявшихся, включавших в себя огромное число редкостей, программах, но и в присущей ему ненавязчиво-общительной, высокоинтеллигентной манере музыкантского высказывания. В его интерпретациях не было ни грана самолюбования, самовыпячивания – это всегда было рыцарственное, благоговейно-влюбленное, почтительное служение первоисточнику. Может быть, поэтому особенно ценными становились обращения пианиста к забытым, редко играемым или новым сочинениям, представавшим у него лучшими своими сторонами.

Когда играл Бахчиев, вообще не хотелось обсуждать и оценивать исполнение как таковое, ибо, благодаря его этически высокому бескорыстию, акцент перемещался на первозданную чистоту самой музыки. Наивысшая же степень профессиональной искусности, необходимой для достижения подобного эффекта, оказывалась незаметной, как бы само собой разумеющейся. Возможно, здесь кроется одно из объяснений некоторой «негромогласности» сольной карьеры артиста. Не забудем и о том, что его концертная биография начиналась в те легендарные годы, когда на афишах соседствовали имена М. Юдиной, В. Софроницкого, Г. Гинзбурга, Л. Оборина, М. Гринберг, Я. Флиера, Я. Зака, С. Рихтера, Э. Гилельса… Завоевать внимание более чем избалованной аудитории и не затеряться в столь блестящей когорте было почти невозможно. Бахчиеву это удавалось…

Многочисленные поездки музыканта по самым отдаленным городам и весям выполняли и просветительскую миссию, которую трудно переоценить. Сюда же примыкает и его грандиозная работа в сфере звукозаписи. Огромное фонографическое наследие пианиста еще предстоит изучать и осваивать. К счастью, кое-что из его сольных записей в последнее время издано на компакт-дисках. Слушая их, лишний раз убеждаешься, что «большое видится на расстоянье». В этих драгоценных документах Бахчиев предстает пианистом не просто достойным, а, вне всякого сомнения, выдающимся. Восхищают блестящая виртуозная раскрепощенность его пианизма (Скерцо Бартока для фортепиано с оркестром), архитектоническая выверенность и масштабность концепций (Вариации на тему Шопена Рахманинова), пленительное звуковое обаяние, трепетная поэтичность, образная многоплановость (миниатюры русских композиторов), стилистическая чуткость и достоверность (вариационные циклы старых мастеров)…

Вглядываясь сегодня в исполнительский портрет Бахчиева, мы сталкиваемся с чудом гармоничного переплетения многих линий: здесь уживаются и классицистская соразмерность пропорций, и романтическая одухотворенность, и столь актуальная сегодня психологически-насыщенная обостренность интонационной жизни.

Неутолимая жажда полноты музыкального познания и общительность исполнительской натуры закономерно привели артиста к погружению в стихию ансамблевого музицирования. Искусство Бахчиева-ансамблиста – явление из ряда вон выходящее, знаменующее собой целую эпоху.

Пианисты, подвизающиеся на этом поприще, чаще всего специализируются либо на сотрудничестве с инструменталистами, либо на работе с певцами. Каждый из этих видов и в самом деле специфичен и предполагает известную автономность профессиональных систем. Александр Георгиевич в совершенстве владел и тем, и другим. К наиболее памятным вехам его партнерства с вокалистами можно отнести первое полное у нас исполнение грандиозного цикла Хиндемита «Житие Марии» с Лидией Давыдовой, программы, осуществленные с Галиной Писаренко (уместно напомнить, что одна из них – листовская – одобрительно отмечена в дневниках Рихтера), шубертовские циклы с Алексеем Мартыновым. А еще – многое с Ниной Исаковой, Аллой Аблабердыевой, Нелли Ли, Сергеем Яковенко… Плодотворно сотрудничал Бахчиев с выдающимися исполнителями на духовых инструментах – флейтистом Александром Корнеевым и фаготистом Валерием Поповым. Среди партнеров пианиста скрипачи Михаил Секлер и Александр Мельников, многие другие инструменталисты, струнные квартеты…

К сожалению, здесь нет возможности обнародовать весь огромный перечень ансамблей, в которых выступал Бахчиев, но один из них, самый долговременный, необходимо выделить особо. Речь пойдет, разумеется, о знаменитом семейном фортепианном дуэте Елены Сорокиной и Александра Бахчиева. Их блистательный совместный творческий путь охватил почти четыре десятилетия непрерывной концертной и просветительской деятельности, научных и архивных изысканий. Конечно, различные, подчас очень интересные, фортепианные дуэты существовали у нас и раньше, но, пожалуй, именно Сорокина и Бахчиев впервые так раздвинули репертуарные границы, уделив, наряду с двухрояльными опусами, особое внимание четырехручной литературе, считавшейся до того прерогативой домашнего, в лучшем случае салонного, музыкального обихода. Здесь они, несомненно, были первопроходцами и заложили краеугольный камень в основание нового, ныне получившего широкое распространение, направления. Концертные выступления дуэта привлекали не только познавательными возможностями, но неизменно доставляли высокое эстетическое наслаждение слушателям. Удивительным образом им и, пожалуй, только им удавалось увлечь и самую взыскательную профессиональную аудиторию, и великое множество не столь искушенных меломанов, и даже тех, кто, будучи изначально далек от музыкальной классики, впервые с ней соприкасался. За эти годы сложился не просто совершенный ансамбль двух пианистов, но своеобразный дуэтный театр, в котором мы, словно по мановению волшебной режиссерской палочки, переносились то в блестящую оживленность моцартовской Вены, то в теплую, сердечную атмосферу дружеских шубертиад, то в музыкально-литературный салон пушкинской поры, то в изысканное общество российского серебряного века либо французского Fin de siecle.

Постепенно выкристаллизовалась совершенная форма этих представлений, где немаловажную роль играли завидно краткие, но неизменно емкие, неотразимо-обаятельные комментарии Елены Геннадьевны Сорокиной, впечатление от которых усиливалось особой вслушивающейся, безмолвно-диалогической пластикой уже сидевшего за роялем Александра Георгиевича. Репертуарные пристрастия ансамблистов впечатляли всеобъемлющей безграничностью. Избегали они, пожалуй, лишь различных транскрипций и переложений, обращаясь, за редкими исключениями, только к оригинальным образцам. Среди наивысших достижений дуэта – сочинения Баха, его сыновей и учеников, неоднократно исполнявшийся ими весь четырехручный и двухклавирный Моцарт, Глинка и его окружение, популярнейшие танцевальные шедевры Брамса и Дворжака, сюиты Рахманинова, многое из XX века, в том числе, специально для них созданное и ими вдохновленное. И все же, среди этого величественного архипелага есть одна особо притягательная сияющая вершина – весь четырехручный фортепианный Шуберт, ставший кульминацией и впечатляющим итогом их творчества. Остается лишь благодарно склониться перед мудростью судьбы, позволившей им осуществить этот великий замысел прежде, чем Александру Георгиевичу было ниспослано испытание тяжелой болезнью, лишившей его возможности выступать публично. Незабываемо проникновенное звучание главной темы шубертовской фа-минорной фантазии навсегда останется драгоценным символом этого уникального, неповторимого дуэта.

Необычно поздно, достигнув уже шестидесятилетнего рубежа, А.Г. Бахчиев пришел в педагогику. Возможно, сверхнасыщенный ритм его концертирования просто не оставлял времени для этого занятия, но не исключено, что и в этом проявились присущие ему скромность и деликатность. Вступив на педагогическую стезю во всеоружии человеческой и профессиональной умудренности, он на протяжении почти двух десятилетий одаривал и обогащал своим присутствием Московскую консерваторию. Камерный класс профессора Бахчиева с его чудесной атмосферой уважительной коллегиальности и живой увлеченности был центром притяжения для многих, в том числе и ставших позднее весьма известными, молодых музыкантов.

Конечно, очень горько, что Александру Георгиевичу был отпущен такой небольшой педагогический срок. Его колоссального опыта хватило бы еще на многие десятилетия щедрого общения с молодежью… Впрочем, благотворное педагогическое влияние музыканта никак не исчерпывается годами фактического служения в консерватории. Вокруг Бахчиева всегда было немало младших коллег и он, сам того не подозревая, никому ничего не навязывая, примером своего подвижничества, являл бесценное поучение для всех, кто в таковом нуждался.

Здесь мне не придумать ничего лучшего, как вновь перелистать хотя бы некоторые страницы собственных воспоминаний, бережно и благодарно запечатлевших множество таких уроков. Так случилось, что Александр Георгиевич был одним из самых первых, если не самым первым из пианистов, которых мне довелось услышать в живом концерте. Произошло это в начале 70-х годов прошлого столетия в моем родном, теперь уже заграничном, городе Батуми. Впечатление было настолько ярким, что и сегодня явственно видится зал Батумского музыкального училища, где он в тот вечер выступал, и даже слышится прекрасный тембр его фортепианного голоса. Самое удивительное, что рояль, на котором играл артист, был, как я теперь понимаю, совсем не хорош и весьма, что называется, разбит. Меня и впоследствии поражало умение А.Г. из любого, самого захудалого инструмента, извлекать благородный тон. Играть ему приходилось на разных по качеству экземплярах, но не припомню, чтобы какой-нибудь из них он в сердцах обругал. Рояли же, будто бы откликаясь на сочувственное понимание, отвечали ему благодарной взаимностью. Никакие внешние обстоятельства, будь то незаполненный зал, неважный инструмент или еще что-то, не могли отклонить его от ответственного и вдохновенного исполнения своей миссии, позволить играть сухо, формально, вполсилы.

Хорошо помню программу того концерта, включавшую в себя наряду с Сонатой Бетховена ор. 27 № 2 и экспромтами Шуберта клавирные произведения старых итальянцев, причем не только сонаты Скарлатти, но, например, и токкату Микеланджело Росси. Поучением этой программы – поучением «на вырост», осмысленным, конечно, позднее, – было то равноправное уважение, которое адресовал пианист и великим грандам музыкальной истории, и композиторам, менее обласканным капризами славы. Репертуар Бахчиева всегда отличался паритетным сосуществованием самых популярных и самых малоизвестных опусов.

Е.Г. Сорокина и А.Г. Бахчиев

Следующий сюжет относится к тому счастливому периоду, когда я учился в Московской консерватории, где, между прочим, был восторженным слушателем блестящего курса истории русской музыки, читавшегося нам Е.Г. Сорокиной. Одним из многих моих тогдашних увлечений стало творчество чешских композиторов, что и привело меня в музыкальную секцию вполне официозного общества советско-чехословацкой дружбы. Вот там-то я впервые и познакомился с Александром Георгиевичем Бахчиевым лично и поразился тому, как при его появлении мгновенно улетучивался всякий идеологический привкус, расчищая поле неподдельной заинтересованности действительно прекрасной, самобытной национальной композиторской школой.

11 октября 1993 года, в день своего 70-летия, мой незабвенный учитель Глеб Борисович Аксельрод давал юбилейный концерт в Малом зале консерватории. К тому времени я уже третий год работал в Петрозаводске и, не подозревая о том, что этим концертом завершится артистическая карьера моего профессора, специально приехал в Москву, чтобы его послушать и поздравить. Поотвыкнув уже от столичных нравов, я был неприятно поражен тем, что коллеги по консерватории не сочли нужным выказать в такой день внимание к уважаемому музыканту. Тем трогательнее было увидеть входившего в зал Александра Георгиевича, с которым мы и просидели рядом весь этот памятный вечер. Невозможно забыть, как искренне и непосредственно он радовался успеху юбиляра и с каким восхищением рассказывал в антракте о том, как прекрасно играл мой учитель сложнейшие виртуозные произведения Листа в своем давнем аспирантском концерте. Я вообще не помню, чтобы А.Г. отзывался плохо о ком-нибудь из собратьев. Внимательно следя за их творчеством, он у каждого находил что-то, достойное одобрения, о прочем предпочитая умалчивать. Справедливости ради надо сказать, что мне никогда не приходилось ни от кого слышать дурного слова и о самом Бахчиеве – даже самые недобрые языки растерянно умолкали, не находя здесь повода для злословия. Какой же это был важный урок коллегиальной солидарности и доброжелательности и каким все более недосягаемым становится этот пример в наши жесткие и циничные времена!

Новая глава этой истории началась, когда в один из своих приездов в Петрозаводск, где их, как и повсюду, преданно любили слушатели, Е.Г. Сорокина и А.Г. Бахчиев огорошили и осчастливили меня предложением исполнить совместно некоторые произведения для фортепиано в шесть рук. Позднее к нам присоединилась замечательная петрозаводская пианистка Юлия Тишкина. Количество рук, таким образом, возросло до восьми, и в одной из последующих программ мы немало изумили карельских меломанов исполнением оригинальных произведений для четырех фортепиано. Каждая из наших неизбежно малочисленных репетиций помнится как чудесный праздник, исподволь направлявшийся Александром Георгиевичем. Играть под таким скрытым, опять же деликатным и ненавязчивым руководством было истинным наслаждением еще и потому, что его дирижерская гибкость допускала различные способы свободного музыкального дыхания. Все, что предлагал он сам, неизменно несло в себе высшую органичность, но в то же время А.Г. всегда был готов к каким-то коррективам и совместным поискам. Помнится, как, вроде бы незамысловато, но мудро и точно он высказался при обсуждении одного из искомых темпов: «Темп должен быть таким, чтобы вся музыка в нем помещалась». Попутно, как из рога изобилия, щедро изливались интереснейшие воспоминания, приходившиеся к тому или иному случаю. Рассказал среди прочего про то, как, готовясь исполнять концерт Грига, подглядел у Рихтера некую остроумную аппликатуру и, решив воспользоваться ею в ближайшем выступлении, состоявшемся чуть ли не на следующий день, соответствующее место попросту провалил. Конечно, общение с Сорокиной и Бахчиевым было не только профессионально поучительным: наблюдая вблизи эту прекрасную артистическую пару, невозможно было не любоваться совершенной красотой их супружеского и музыкантского партнерства.

Несколько раз мне довелось тесно соприкасаться с Александром Георгиевичем, когда он приезжал в Петрозаводск в совсем другом качестве – председателя государственной комиссии на выпускных экзаменах в консерватории. Начать с того, что условия жизни в студенческом общежитии, где его поселяли, были, мягко говоря, тогда отнюдь не «пятизвездочными». Невозможно забыть, с какой обезоруживающей непритязательностью А.Г. утверждал, что все совершенно замечательно и он всем доволен. Председателем он вообще был уникальным: вступал в дебаты с членами комиссии, добиваясь повышения оценки тому или иному дипломнику, потому что тот, дескать, исключительно хорошо сыграл побочную партию в сонате и за это ему должно простить все остальное, не сокращал экзаменационные программы, а, напротив того, настаивал на исполнении всего заявленного, огорчаясь, если случались попытки что-то «утаить». Даже выступая в такой официальной роли, он ни на йоту не изменял себе и не становился «государственным чиновником». Как и во всем, что делал этот удивительный человек, движущей силой здесь была безграничная любовь к музыке и людям. Наверное, нет большего земного счастья, чем прожить жизнь, не ведающую зла, согретую любовью и до краев наполненную радостью творчества. Верится, что Александр Георгиевич Бахчиев сполна вкусил этого блаженства и вряд ли искал каких-то иных смыслов и оправданий своего существования. Для нас же, сокрушенно глядящих вослед выдающемуся музыканту, его предназначение начинает уподобляться родниковому источнику, живительные, кристально чистые воды которого целительно-благотворно воздействуют на человеческие души и незримо питают корни несгибаемого древа высокой музыкальной культуры.

 

***

А теперь несколько слов о новостях экономики и культуры.

Старшее поколение еще помнит, как относились к бухгалтерам в советское время. Тогда господствовал стереотип: бухгалтер – это либо пожилой лысый дядечка в нарукавниках, либо засидевшаяся в «девках» тетечка со скверным характером. Бухгалтерия была сонным домом, где тихо щелкали счеты и шелестели листы ведомостей. Но вот наступила перестройка, появились кооперативы, частные и совместные предприятия. И положение радикально изменилось. В газетах запестрели объявления «Требуется бухгалтер». Оказалось, что бухгалтер – вторая после директора должность на любом предприятии. Кстати, и риск у главного бухгалтера предприятия большой. Если судебные органы найдут финансовые нарушения, то ответит не только директор, но и главный бухгалтер. Ведь без его подписи никакие выплаты не будут произведены. Не даром Леонид Парфенов в популярное телепередаче «Намедни» в далеком 1992 году говорил:
«Новое время рождает нового героя. Тысячи и тысячи фирм должны составлять квартальные и годовые балансовые отчёты. Финансистов единицы. Финансист — это личный риск отдельно взятого предпринимателя. Это — подвиг одиночки. Настоящий массовый героизм проявляет армия бухгалтеров. Теперь это — самая модная профессия. Впервые о „Бухгалтерах“ слагают песни (звучит клип „Бухгалтер“ группы „Комбинация“). Раньше в бухгалтерах коротали век засыхающие в девичестве неперспективные барышни. Теперь газеты завалены объявлениями «Требуется». Одна и та же работа в частном секторе оплачивается в пять раз выше, чем в государственном. Бухгалтер занят привычным делом за непривычные деньги. Так велела эпоха. «Ты только прикажи, и я не струшу, товарищ Время, товарищ Время!». И действительно — чего тут бояться?»
Но где взять грамотного бухгалтера? Ведь неопытный и малоподготовленный человек на таком посту может принести предприятию немалый вред. Основа бизнеса – это бухгалтерский учет и контроль. Работа бухгалтера должна начинаться практически с первого дня работы фирмы. Неопытные руководители пренебрегают этой истиной и только складывают чеки и накладные в папки, надеясь, что потом назначенный бухгалтер во всем разберется. Это большая стратегическая ошибка, так как без бухгалтера можно наделать много ошибок, мешающих бизнесу.
Но что делать, если хороший бухгалтер стоит больших денег, а у начинающей фирмы их еще не много? А наймешь на работу новичка за маленькую зарплату, он сам наделает еще больше ошибок, чем директор. Где же выход?
Выход – в использовании профессионального программного обеспечения для бухгалтерского учета. Например, «1с». А где его взять? – спросит новичок. Ответ простой: надо пойти на сайт http://fides.ua/buh/ и самому убедиться в его достоинствах.


[1] Статья была впервые опубликована в журнале «Музыкальная академия» 2008, № 4, стр. 123-126. Настоящая публикация дана в новой редакции автора.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 13




Convert this page - http://7iskusstv.com/2010/Nomer12/Ostrovsky1.php - to PDF file

Комментарии:

Наум Зайдель
Maale Adumim, Israel - at 2010-12-28 14:25:46 EDT
В репертуаре пианиста Александра Бахчиева моё внимание привлекала одна характерная черта - он играл редко исполняемые и незаслуженно забытые сочинения. Это совпало с моей идеей, создать камерный ансамбль, состав которого менялся бы в зависимости от требования партитуры. Первый мой выбор остановился на Концерте Пауля Хиндемита - Kammermusik Nr. 2 op. 36 Nr. 1 (1924) für obligates Klavier und 12 Solo-Instrumente (Klavierkonzert). В середине 60ых П. Хиндемит уже не был запрещённым композитором-модернистом. Я обратился к Бахчиеву, идейному единомышленнику как я полагал, подготовить и сыграть Klavierkonzert. Он без долгих размышлений согласился, мы записали его на Радио, играли в концертах. Так началось моё творческое общение с выдающимся пианистом и музыкантом. Началось, и продолжилось. К счастью, в Праге я купил карманную партитуру Каприччио (1926) чешского композитора Леоша Яначека для фортепиано (левая рука), и камерного ансамбля - флейта, две трубы, три тромбона и теноровая туба (или валторна), изданную впервые в 1959 году. Александр Бахчиев согласился, нет, загорелся играть Каприччио первым в Советском Союзе. Мы записали Каприччио и "Мелодия" выпустила пластинку с двумя сочинениями Леоша Яначека - Симфониетта и Каприччио. И ещё одно сочинение, которое мы играли вместе - Хореографический концерт для фортепиано и 18 инструментов Франсиса Пуленка. Всего три сочинения, как мало мне довелось общаться с такой светлой личностью. Бахчиевым записано свыше ста граммпластинок и компакт-дисков.

Тридцать лет Бахчиев был солистом Москонцерта. За гордыми словами "солист Москонцерта" скрываются долгие поездки с концертами, далеко не самые комфортабельные гостиницы и прочие бытовые трудности. Но вечером артист должен быть в надлежащей форме, в хорошем настроении. Несомненно, Бахчиев совершил трудовой подвиг.

Пронеслись пара десятков лет, а может быть больше, мне стало известно, что Александр Бахчиев и его жена Елена Геннадьевна Сорокина приехали в Иерусалим и находятся в гостинице YMCA, в 5-7 минутах езды на машине от меня. Приехав в отель, это было в середине дня, я не нашёл их в номере. Мне очень хотелось с ними встретиться, и вечером снова приехал в гостиницу. И опять их нет. Около полуночи я снова появился в гостинице, поднялся на нужный этаж, постучал в дверь и услышал голос:- "Кто там?" Оказалось, что Александр и Елена весь день провели, посещая достопримечательные места Иерусалима, и вернулись 20 минут назад. Взволнованный встречей, я предложил им совершить поездку по ночному Иерусалиму и они, уже очень уставшие, с радостью согласились. Я покатал их 30-40 минут и возвратил в отель. Рано утром они улетели обратно в Москву.

Печальное известие о кончине профессора Александра Георгиевича Бахчиева я прочитал в интернете, и произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Бомба взорвалась очень близко, совсем рядом. Представил себе написанное чёрными буквами сообщение при входе в консерваторию. Вспомнил игру пианиста-виртуоза Бахчиева, а сегодня он недвижим, не дышит, нет пульса, нет ритма. Мы потеряли его навсегда, но он оставил богатое наследство - многочисленных учеников, последователей и искусство музыканта-мыслителя, зафиксированное на пластинках и CD.

Георгий Кантор
Беер Шева, Израиль - at 2010-12-25 14:02:58 EDT
Исключительно тонкая, Блестяще организованная статья. Как хорошо, что высоко одаренный музыкант, о которм так мало писали в превосходных тонах, получил адекватное его сущности литературное отражение. Разумеется, о Бахчиеве очень трудно сказать словами, но в этом очерке-воспоминании о нем есть подинная честность. Я бы добавил, что Бахчиев был чистым незамутненным родником срели грандиозных звуковых рек его великих современников-пианистов. Но все Большие реки несут много ила и песка, а родник - ч и с т ы й, его водой утоляются.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//