Номер 4(5) - апрель 2010
Моисей Борода

Свадебный марш

29 июля 1877 года в Байротском театре царило оживлёние. Шла генеральная репетиция «Лоэнгрина». Через два дня должен был состояться спектакль, на котором ожидалось присутствие нескольких коронованных особ, что придавало генеральной репетиции особую торжественность – впрочем, не нарушающую общей строгой деловитости атмосферы.

Дирижировал, как обычно, Герман Леви[1].

Вагнер сидел в пустом зале близко к сцене за небольшим, покрытым красным бархатом, столом. Перед ним лежала партитура, но он в неё не заглядывал – да в этом и не было нужды. Всё было как нельзя лучше: и певцы, и оркестр были на высоте, звучание его удовлетворяло, и он вполне мог отдаться своим мыслям, краем уха всё же прислушиваясь к тому, что происходило на сцене, а время от времени и активно в это вслушиваясь.

…Да, всё идёт действительно хорошо, он может себе позволить и ненадолго отвлечься – почему бы нет? Нет, ну просто на удивление хорошо всё сегодня идёт, без запинки, ему не хочется совершенно ничего менять – а ведь уже почти конец второго акта. Ну, пожалуй, вот здесь не помешало бы немного больше пафоса – впрочем, нет, нет, лучше не трогать.

...Нет, этот самый Леви, что там ни говори, знает своё дело, чертовски хорошо знает! Правильно он, Вагнер, делает, что держится за Леви, пусть он и… – ну да, тут уж ничего не поделаешь. Вот и Косима ему постоянно говорит, что от Леви – да будь он хоть трижды еврей – ни в коем случае отказываться нельзя.

А эти ничтожества, это его так называемое патриотическое окружение, которое ему, Вагнеру, смеет ещё советы давать, кто его операми дирижировать может, а кто нет, да ещё при этом ему о его труде «Еврейство в музыке» напоминать, о том, что он там написал! Пусть тогда сами встанут и продирижируют – небось кишка тонка!

Нет, он, Вагнер, сам может определять, кто еврей, а кто нет. Он, чёрт возьми, может себе это позволить! Да, может. И не только это. Он – на вершине славы! После Бетховена он и только он – никто другой – может о себе сказать с обоснованной гордостью, что он – истинно немецкий композитор. …Впрочем, почему, собственно, «после»? Не «после», а наравне – именно! Да, наравне!

Кто, как не он, Вагнер, сумел раскрыть душу этого народа, его романтичность, его мистическую возвышенность, неизбывную тоску по Граалю, его готовность жертвовать собой ради высоких идеалов, его ненависть к низменному, к деньгам, золоту, к презренным гешефтам! Он – король немецкой музыки, музыкальный пророк своего народа! Как это сказал Гаусс: «Я не король математиков, я – король математики». Хорошо сказал! То же самое может сказать о себе и он, Вагнер. Он, Вагнер, король музыки! И мир чувствует это!

Да, чувствует! Кого ещё принимали с таким почётом коронованные особы? Или, может быть, Бисмарк, по горло занятый государственными делами, не его, Вагнера, пригласил к себе и беседовал с ним, не глядя на часы?..

Да, коронованные особы. А как он начинал, сколько нужды ему пришлось испытать! Эти ничтожные кредиторы, от которых ему пришлось спасаться в Риге! Да и потом...

…Вот и с «Лоэнгрином»: не суждено было ему присутствовать на премьере! Скрываться вынужден был он – за участие в революции его объявили в розыск, и попадись он к ним тогда в лапы, его посадили бы в тюрьму. Он, Вагнер, просидел бы свои лучшие годы в тюрьме! В тюрьме! В то время как мейерберы, мендельсоны и иже с ними завоёвывали бы одну позицию за другой! Но судьба распорядилась по-иному...

Да, судьба распорядилась по-иному. Ибо ему, Вагнеру, предстояло выполнить высшее предназначение, стать пророком своего народа на долгие десятилетия, может быть, на века – да, да, да! – предстояло открыть этому народу глаза на его величие, на его героику. И – он, Вагнер, сделал это! Он...

На этом месте мысли Вагнера внезапно прервались, лицо его потемнело от гнева, и он услышал свой задыхающийся от ярости крик: «Стойте! Остановитесь немедленно, негодяи! Мерзавцы! Что вы играете?»

Оркестр ещё продолжал по инерции играть несколько секунд – слова маэстро не сразу дошли до оркестровой ямы и с головой ушедшего в партитуру Леви. Потом на момент прозвучало соло одинокой скрипки, как видно не сразу воспринявшей жест дирижёра, потом и она стыдливо смолкла.

Певцы остановились там, где их застал возглас Вагнера, и какое-то время оставались в тех же позах, потом, медленно, но оставаясь на своих местах, приняли вольную позицию и обратили свой взор на сидящего маэстро.

Наконец всё смолкло, и в этой тишине раздался ледяной голос Вагнера: «Леви! Подойдите немедленно ко мне!»

Из ямы послышался шорох отодвигаемых в полутьме инструментов и нотных пультов – оркестранты очевидно обеспечивали дирижёру проход – и через минуту Леви стоял перед Вагнером.

– Леви, – обратился к нему маэстро, стараясь придать своему голосу мирный тон. – Что Вы играете, Леви?

Совершенно озадаченный этим вопросом Леви не знал, что ответить, и промолчал.

– Ах, вот как! – голос Вагнера задрожал от возмущения. – Вы, значит, предпочитаете молчать? Или, может быть, всё-таки скажете что-нибудь?

Леви, несколько оправившись от потрясения, но всё ещё не понимающий, что от него хотят, сказал неуверенно: Может быть. Вам не понравился темп? Да, я в самом деле взял сейчас несколько более быстрый темп, и в этом темпе духовые, возможно… – но тут он был решительно прерван.

– О каком к дьяволу темпе вы мне тут лепечете, Леви, о каких духовых? Вы что, с ума сошли, Леви? Или, или Вы хотите опозорить меня на премьере?

– Я всё же не понимаю Вас, господин Вагнер, – произнёс бледный как полотно Леви, стараясь придать своему голосу спокойное выражение.

– Ах, Вы не понимаете? Вот как! Я спрашиваю Вас в последний раз, Леви: что Вы только сейчас играли? – спросил Вагнер с еле сдерживаемым бешенством в голосе.

– Что я сейчас играл? Вашу музыку, маэстро. Вашего Лоэнгрина. Начало третьего акта, если Вам будет угодно, – ответил Леви подчёркнуто холодным тоном. Этот допрос начал его всё более раздражать.

– Свадебную цере… – но тут Вагнер так грохнул по столу кулаком, что стол двинулся вперёд.

Свадебную! – закричал он, уже не сдерживая своего бешенства. – Свадебную! Церемонию! И вдруг, понизив голос до свистящего шёпота, добавил: «Под свадебный марш» Мендельсона! Мендельсона, Леви!!... Вы осмелились опоганить моего божественного Лоэнгрина музыкой этого… этого… – Вагнер задыхался, может быть оттого, что ему было трудно сочетать бешенство со свистящим шёпотом, а может быть потому, что не мог подобрать для Мендельсона соответствующего моменту эпитета.

– И не смотрите на меня так, Леви, – продолжил Вагнер уже обычным и более спокойным голосом. – Не смотрите на меня так, как будто бы то, что я говорю, Вам совершенно непонятно. Или Вы думаете, что я… что я сошёл с ума? Или у меня в мои шестьдесят четыре года так ослаб слух, что я уже не могу отличить мою музыку от музыки какого-то Мендельсона? Или… у меня начались галлюцинации?

– Я не понимаю Вас, господин Вагнер, – произнес Леви, совершенно ошарашенный таким поворотом дела. – Я могу только повторить, что мы начали сейчас третий акт «Лоэнгрина», свадебное...

– Ни слова больше, Леви! – вскричал Вагнер. – Ни слова больше! И я – я, наивный, утверждал вопреки всем, что Вы преданы мне! Я утверждал всем, что Вы – мой друг, и один раз даже обнял и расцеловал Вас, Леви! Расцеловал! Вас! И Вы платите мне за всё такой чёрной неблагодарностью, – сказал Вагнер голосом, в котором ясно звучала патетическая печаль. – Ни слова больше, Леви! Кто у Вас в оркестре сидит первой скрипкой?

– Рихард Штрайх, – господин Вагнер, – ответил Леви.

– Штрайх? Отлично! Рихард – ещё лучше. Этот не подведёт. Умеет он дирижировать?

– Да, – ответил Леви сухо.

– Хорошо. Поставьте его к пульту, и пусть он начинает третий акт. Прямо с начала. И соблаговолите потом остаться здесь со мной, чтобы я точно знал, что за пультом будет Штрайх, а не Вы.

– Я понял Вас, – ответил Леви, подошёл к оркестровой яме, сказал коротко: «Штрайх, становитесь за дирижёрский пульт и начинайте третий акт», вернулся и остановился рядом со столом, за которым сидел Вагнер.

Начали третий акт. Но не прошло и минуты, как побледневший Вагнер закричал: «Стойте! Остановитесь немедленно! Остановитесь сию же секунду!» Потом он обернулся к стоящему рядом Леви и спросил шёпотом: Леви, Вы слышите, Леви? Вы слышите, что они играют? Они опять играют этого проклятого Мендельсона!

Потом он помолчал и добавил, испытующе глядя на Леви: А Ваш Штрайх, ...он случайно не… – Вагнер замялся.

Леви ничего не ответил.

– Ага, – произнёс Вагнер с несколько зловещей интонацией, – теперь я понимаю. Теперь я, кажется, понимаю всё. Что ж – сейчас я сам стану за пульт, и тогда мы посмотрим!

Он встал, со стуком задвинул за собой стул и быстрыми шагами двинулся к оркестровой яме, откуда ещё доносились разрозненные звуки: кто-то, почуяв возможный перерыв, упражнялся в гаммах, другие настраивали инструмент. Через несколько мгновений всё стихло, и в этой тишине прозвучал чёткий командный голос Вагнера: «Третий акт». Но не прошло и десяти секунд, как музыка смолкла, и в тишине стал явственно слышен шелест перелистываемых нот. Потом раздался грохот и через несколько мгновений в зал выбежал Вагнер, в ярости размахивающий партитурой и кричащий: «Негодяи! Мерзавцы! Подлецы!»

Он подбежал к столу, что было сил, грохнул по нему партитурой, со стуком выдвинул стул, сел и, обхватив голову руками, спросил стоящего неподвижно, как соляной столб, Леви: Кто переписывал партии?

– Агентство Зильберман & Ко, – ответил Леви и продолжил: – И всё же я позволю себе заметить...

– Агентство Зильберман & Ко., – медленно, тихо, со зловещей интонацией произнёс Вагнер. – Теперь мне всё понятно.

Потом он медленно, как бы с усилием опустил руки, обернулся к Леви и сказал: Вызовите негодяя Зильбермана!

– Но в такой час, господин Вагнер! – в замешательстве произнёс Леви.

– Час? – возмущённо прервал его Вагнер. – Час? О каком часе Вы мне тут говорите, Леви? Если послезавтра на премьере случится такое, тогда пробьёт Ваш час, Леви! Ваш час! Понимаете, Ваш! – Он помолчал и добавил с трагическим пафосом: И мой, может быть, тоже!..

– В общем, через полчаса Зильберман должен быть здесь. Живой или мёртвый, – сказал он сухо. – Впрочем, – тут он впервые позволил себе улыбнуться, – нет, конечно, живой. Мёртвый он мне не нужен.

Не прошло и получаса, как вырванный из своего вечернего покоя Зильберман стоял перед Вагнером.

– Скажите, Зильберман, сколько Вам за это, – Вагнер, скривившись, указал на лежащую на столе несколько пострадавшую от удара партитуру, – сколько Вам за это заплатили?

– Заплатили? – переспросил Зильберман удивлённо. – Мне ещё ничего не заплатили, и я бы хотел воспользоваться случаем, чтобы напом…

– Момент, Зильберман! Воспользуетесь потом! Значит, Вы утверждаете, что Вам за это, – Вагнер с жестом отвращения показал на партитуру, – что Вам за эту пачкотню не заплатили ничего?

Зильберман ошарашено посмотрел на Вагнера.

– Вы… называете Вашу музыку… пачкотнёй, маэстро? Я не ослы… – начал он, но Вагнер прервал его вновь.

– Не притворяйтесь дурачком, Зильберман! Я знаю, что это сделали Вы! Лично Вы! Потому что это – квалифицированная работа. Да, да, это сделали Вы! И конечно, по сговору с Мендельсоном! По сговору с Мендельсоном, Зильберман!

– Я совершенно не понимаю Вас, господин Вагнер, о каком сговоре Вы говорите. Да и потом: Мендельсон умер двадцать лет тому назад, – произнёс вконец озадаченный Зильберман.

– Не ловите меня на слове, Зильберман, – отпарировал Вагнер. – Я не хуже Вас знаю, когда умер Мендельсон. И не пытайтесь уйти от ответа.

– От какого ответа? – спросил глухо Зильберман.

– От такого. Вы – признайтесь, Зильберман, что это были именно Вы! – расписывая оркестровые голоса моего «Лоэнгрина», вписали в третий акт вместо моей музыки Свадебный Марш Мендельсона. Мендельсона!.. А потом изменили под это и партитуру...

...Ну, так как, Зильберман, было это или нет? И не смотрите на меня так, будто бы я не знаю, что говорю. Вот наш уважаемый господин Леви тоже так на меня смотрел, да и, кажется, теперь ещё смотрит. Убедитесь сами! – и Вагнер раскрыл перед изумлённым Зильберманом партитуру.

Леви не подошёл к партитуре, продолжая оставаться там же, где стоял, когда Зильберман вошёл.

– Ну, что Вы теперь скажете, Зильберман? – спросил Вагнер тихо.

– Господин Вагнер, – произнёс Зильберман еле слышным шёпотом. – Господин Вагнер, но здесь нет никакого марша Мендельсона. Всё, что здесь есть – это Ваша музыка, господин Вагнер. И я хотел бы только добавить, что честь моего агентства, моей фирмы… – но тут Леви сделал ему знак рукой, означавший, что он хотел бы остаться с Вагнером один на один, и Зильберман, не окончив, тихо удалился.

Вагнер непонимающе посмотрел ему вслед и хотел уже было что-то сказать, как внезапно услышал рядом с собой тихий голос: «Рихард, ты переутомился, ты устал. Тебе необходимо отдохнуть. Это просто необходимо».

Он в недоумении оглянулся на Леви.

Неужели он, Вагнер, дожил уже до того, что Леви говорит ему «ты»?

Но тот начал как-то постепенно исчезать, как бы растаивая в воздухе, и на месте Леви вдруг оказалась Козима, на месте театра – его любимая комната с роялем, а сам он сидел у стола над своим вновь изданным эссе Еврейство в музыке, над которым он, похоже, и задремал.

Он посмотрел на часы: был час ночи.

– Послушай, – обратился он к Козиме, – а генеральная репетиция «Лоэнгрина» – она что, уже кончилась?

– Генеральная репетиция? Но ведь генеральная была вчера, – ответила Козима спокойно, – и причём тут Лоэнгрин, репетировали ведь «Кольцо Нибелунга». Всё прошло блестяще – да ведь мы же были там вместе.

– Да, – произнёс Вагнер задумчиво, – да, да, ты, конечно, права. А я сейчас, кажется, задремал. И представляешь, что мне приснилось? – И он рассказал жене свой сон.

– Что ж, в этом что-то есть, что-то символическое, – сказала медленно Козима. – Что-то, что ещё раз говорит мне: ты был с этим, – она указала на лежащую на столе брошюру, – абсолютно прав. И я знаю: Поколение за поколением будет тебе благодарно не только за твою музыку, но и за это. – Она помолчала и добавила: Это останется навсегда! – и с любовью посмотрела на мужа.

Может быть, – ответил он задумчиво. – Может быть[2].

***

Ну и история! И этому надо верить?! Этому?! Когда ни в одной биографии композитора Вагнера – ну, ни в одной же, даже в самой что ни на есть подробной – не то, что слова, а даже и намёка на такое происшествие нет! Чтобы Вагнеру вдруг Мендельсон приснился – да такого не только что в сон в летнюю ночь, а и в страшном сне себе представить нельзя. Ну, а про то, как в его, Вагнера, музыку этот самый Мендельсон проник – тут уж совсем «стоп, машина!»

Нет, чушь вся история, сплошная чушь, и больше ничего! Быть такого не могло!

...А впрочем – кто его там знает?

 Примечания

 


[1] Германн Леви (Hermann Levi, 1839-1900). С 1872 по 1896 – главный дирижёр и художественный руководитель королевского придворного и национального театра) в Мюнхене, один из выдающихся немецких дирижёров старшего поколения. Леви, руководивший как дирижёр премьерой вагнеровского «Парсифаля», был и после смерти Вагнера, вплоть до 1894 года, одним из руководителей Байройтских фестивалей. Значительной заслугой Леви, помимо его вклада в немецкую музыкальную культуру в качестве дирижёра, явились его переводы на немецкий язык либретто трёх моцартовских опер: Le nozze di Figaro, Don Giovanni и Così fan tutte.

[2] Описанная история может быть лучше понята, если напомнить читателю об одной из сторон творческой деятельности Вагнера, о которой нечасто говорится в полный голос – а именно о его вполне укладывающемся в рамки будущего «тысячелетнего райха» антисемитском памфлете Das Judentum in der Musik, написанном в 1850 году, изданном тогда же в Цюрихе, затем (под псевдонимом K. Freigedank) в Германии и переизданном в 1869 г. Чтение этого пронизанного болезненным юдофобством памфлета оставляет тягостное впечатление. Трудно сказать, что могло его породить – может быть, просто желание включиться в общий антисемитский хор и стать в нём всеми слышным солистом, тем более что хор этот быстро набирал силу, и пребывание в нём становилось всё почётнее. Знаменитое высказывание Die Juden sind unser Unglück («Евреи – наше несчастье») всегермански известного профессора истории Генриха фон Трайтшке (Heinrich von Treitschke), сделанное им печатно в 1879 г. и быстро ставшее с энтузиазмом подхваченным лозунгом, довольно точно передаёт атмосферу того времени, наполненного почти витальным страхом перед интеллектуальной мощью, лившейся из открытых ворот гетто в немецкие университеты, и прочие до того закрытые для евреев области.

Будучи, однако, человеком весьма прагматичным, когда дело касалось его музыки, Вагнер не внял голосам своего окружения, возмущённого тем, что премьерой «Парсифаля» должен был дирижировать еврей Германн Леви.

 


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 135




Convert this page - http://7iskusstv.com/2010/Nomer4/Boroda1.php - to PDF file

Комментарии:

Michael_1812
Bethesda, MD, US - at 2010-09-12 20:02:40 EDT
Рассказ неплохой. Автору - спасибо.

Одна вещь, правда, остаётся для меня непонятой: почему люди вообще слушают Вагнера? Будучи отмеченной незаурядным талантом, вагнеровская музыка представляется мне кристаллизованным образцом дурновкусия. Идиотская помпезность, потуги на героизм, надменная выспренность - есть ли ещё что-то в музыке Вагнера? Эта музыка должна ласкать неразвитый слух прыщавых юнцов, вообразивших себя древними героями в рогатых шлемах и с палицами. Не случайно круг Вагнера стал той раковой опухолью, от которой пошли метастазы по всему немецкому национальному сознанию, и от которых в недоброй памяти 1933-м году немецкой душе настал конец.

Я не раз и не два спрашивал себя, не тенденциозен ли я. Отчего при звуках вагнеровской музыки меня разбирает смех напополам с раздражением? Не умея подобрать правильных слов, я неожиданно обнаружил их в чудесном эссе философа-марксиста Михаила Лифшица "Почему я не модернист": http://www.gutov.ru/lifshitz/texts/krizis/krizis-5.htm

Вагнер - это наверное ещё не модерн, да и я не марксист. Тем не менее, слова, сказанные марксистом Лифшицем о модерне оказались удивительно консонантны той брезгловости, какую я ощущаю, заслышав Вагнера. Вот характерный отрывок из Михаила Лифшица:

"...в моих глазах, модернизм связан с самыми мрачными психологическими фактами нашего времени. К ним относится — культ силы, радость уничтожения, любовь к жестокости, жажда бездумной жизни, слепого повиновения.

.....................................

Мне кажется, что модернизм есть величайшая измена служителей духовного ведомства, мандаринов культуры — la trahison des clercs, по известному выражению одного французского писателя. Обывательское приспособление профессоров и литераторов к реакционной политике империалистических государств — это мелочь по сравнению с евангелием нового варварства, заключенным в самых искренних и невинных исканиях модернистов. Ибо первое есть как бы официальная церковь, основанная на соблюдении традиционных обрядов, второе же — это общественное движение, добровольное мракобесие, современная мистика. Не может быть двух мнений о том, что опаснее для людей."

Заменим слово "модернизм" на "музыка Вагнера", и всё сойдётся. Прочитав эти строки, я наконец сформулировал свой вердикт: Вагнер зовёт нас обратно в каменный век, к косматым нибелунгам и викингам. В рассказе Моисея Бороды мне понравился правдоподобный эпизод, вполне правдоподобный эпизод, в котором Вагнер возомнил себя ровней Бетховену. Состояние вагнеровского рассудка действительно позволяло ему это вообразить.

Мне рассказывали, будто в израильских музыкальных кругах долго дебатировался вопрос о том, допустимо ли в Израиле исполнять Вагнера. В итоге решили сыграть. Мне же это решение представляется неверным - но не в силу политических коннотаций, а просто из соображений вкуса. Впрочем, тут перед нами встаёт новый вопрос: можно ли эти два аспекта всегда разделить. Кажется писателю Даниэлю принадлежат слова, что с Советской Властью у него разногласия стилистические. Но это я уже забрёл совсем далеко.

Ещё раз спасибо Моисею Бороде за интересный рассказ.

Lali Petzold
Deutschland - at 2010-06-19 14:36:56 EDT
Прочла с большим интересом, отличный рассказ! Поздравляю!
Mark E. Perel´man
Jerusalem, - at 2010-05-07 17:59:44 EDT
Прекрасный рассказ. Мои поздравления.
Яков
Реховот, Израиль. - at 2010-05-07 07:40:14 EDT
Блестящий рассказ! Получил большое удовольствие. А если эта история, следуя комментарию Е.Майбурда, действительно могла иметь место в действительности, то рассказ делается еще интереснее. Спасибо.
Илья
Москва, - at 2010-04-27 15:14:56 EDT
Замечательный рассказ. Великолепно выдержан стиль. Ну а про идею и говорить нечего. И вчера и сегодня, увы, увы, пока такие произведения актуальны.

Спасибо Вам.

Моисей Борода
- at 2010-04-27 05:33:27 EDT
Милый г-н Майбурд,

Спасибо Вам за добрые слова о "Свадебном марше" - и за сообщение! Вагнеру снится Мендельсон (и на "ты"). А в следующем году - Мейербер. Тут уж поневоле вспомнишь Фрейда. А также - пусть уж Вагнер на меня не обижается - Хворобьёва из "Золотого телёнка" (правда, с переменой минуса на плюс).

Всего Вам доброго. Ваш Моисей Борода

Е.Майбурд
- at 2010-04-26 01:07:22 EDT
Вы знаете, Моисей, что произошло? В дневниках Козимы есть запись о том, что Вагнеру однажды (в 1879 г) действительно приснился Мендельсон (дружеская беседа, М. обращался к нему на "ты")! А в следующем году приснился Мейербер. И в этом сне настрой был добрым (Вагнер извинялся перед старшим маэстро, а тот отшутился). Вот что значит не читать... Майбурда. А рассказ ваш мне определенно понравился. И написано замечательно.

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//