Номер 5(74)  май 2016 года
mobile >>>
Виктор Гопман

Виктор Гопман Мы писали, мы писали…

 

       

Кто же не помнит этого школьного стишка. "Мы писали, мы писали, // Наши пальчики устали…" – повторял весь класс, хором, за учительницей. И при этом, подняв обе руки, мы сжимали и разжимали эти самые уставшие пальчики, после чего с оптимизмом завершали заклинание: "Раз-два-три-четыре-пять, // Будем дальше мы писать!" И вновь ухватывали отложенные было ручки тремя натруженными пальчиками – большим, указательным и средним. Как ни смешно звучит на первый взгляд, а ведь это был явно выраженный элемент гигиены труда – быть может, и странноватое для послевоенной советской школы западное (точнее говоря, и вовсе американское) начинание. А сжимание-разжимание пальчиков (некоторые малосознательные учащиеся при этом еще и ухитрялись по-быстрому складывать фиги – впрочем, ни в чей-либо конкретный адрес, а так, в пространство, как бы мировому злу) – это была, по сути дела, производственная гимнастика. То есть, дело весьма небесполезное.

За такими партами мое поколение получало среднее образование

 Что касается ручек, отложенных на время гимнастики, то они представляли собой так называемые перьевые ручки: круглая палочка, длиной в стандартный карандаш и такого же диаметра, с металлическим наконечником, в который вставлялось перо. В стародавние времена такая ручка называлась "вставочкой". Вспомним, как девочка с голубыми волосами преподает Буратино урок письма: "Не держите вставочку судорожно и слишком близко к перу, иначе вы испачкаете пальцы в чернилах, – сказала Мальвина…" Что же касается перьев, то они бывали разные. Школьникам класса вроде бы до третьего разрешалось пользоваться только пресловутым "№ 86" – якобы с целью неухудшения почерка. Потому что считалось, что такое перо позволяет писать с правильным нажимом. Смутно припоминаются такие слова, как "нажим", "волосяная линия" и прочие термины, используемые на уроках чистописания. Существовал ведь (ну, правда, только при царском режиме) и специальный учитель чистописания: "Буква “Б”. Большая. Пишется так. Круг, колесом, легко, не нажимая. Потом нажим, черта над буквой и опять пусти перо легко. Хвост кверху…" (Это – для справки – цитата из Власа Дорошевича). В природе вообще-то существовало множество других перьев – и в числе прочих легендарное "рондо". Никто толком не знал, для чего оно нужно и как выглядит, но имелось народное поверье, будто оно само собой гарантирует пишущему красоту почерка, и именно на этом основании (никаких "само собой", все должно достигаться тяжелым и систематическим трудом!) рондо было якобы официально запрещено для использования в школе.

Ручка и чернильница-непроливайка

Существовала и такая вещь, как перочистка: четыре-пять кружочков плотной материи, диаметром сантиметров пять, сшитые воедино посредине. Использовалась она, как и подсказывает название, для чистки перьев, а точнее, для их обтирания. Справедливости ради скажу, что в мужской школе этот высокотехнологическое устройство как-то не использовалось, и даже учителя не принуждали нас к этому. Но вот в шестом классе обучение стало смешанным, и тогда мы впервые увидели, как вновь обретенные одноклассницы  ловко пользуются этими странными приспособлениями. Не исключаю, что такая странность, в числе многих других, способствовала упрочению в нашем мужском – пусть тогда еще и мальчиковом – сознании загадочного образа женщины, чьи поступки непостижимы. Как по большому счету, так и в повседневных мелочах.

 Но оставим женщин в покое и вернемся к ручкам, отложенных на время производственной гимнастики. Куда же мы их клали? Да очень просто: по верхнему краю парты имелись такие желобки, специально для ручек предназначенные – чтобы те не скатывались на пол. А посредине парты – круглое отверстие, в которое помещалась чернильница. Интересно, что в первом классе чернильница и, соответственно, чернила в ней, были казенными. Но первый класс я кончал в подмосковном городке, у дедушки с бабушкой – по той простой причине, что к первому сентября мне еще не исполнилось семь лет, и в Москве взять меня в школу отказывались категорически; терять же целый год по прихоти школьной администрации было бы глупо. А во втором классе, уже московской средней школы № 212, чернила надо было иметь свои – естественно, вместе с чернильницей, которая также приносилась из дома. Непроливайка – чернильница из толстого фаянса, этакой хитрой конструкции, что при переворачивании даже вверх ногами чернила из нее не выливались. Носили ее обычно в специальном мешочке, причем не в портфеле, а снаружи. Привязывали к портфелю – как сейчас привязывают к ранцам и рюкзачкам разных покемонов и прочих зверюшек. А к началу учебного года покупался, в числе прочих школьно-письменных принадлежностей, пакетик чернильного порошка, который впоследствии и разводился до кондиции. Этот водный раствор держали в бутылочке и по мере необходимости подливали в чернильницу.

 На уровне моего четвертого класса жить в стране стало лучше и веселей (как справедливо отметил товарищ Сталин, вскоре – в середине третьей четверти этого учебного года – избавивший нас от своего присутствия), и повышение жизненного уровня народа нашло отражение, в частности, в том, что школьная администрация взяла на себя заботу и расходы, связанные с обеспечением нас чернилами. А там не за горами были и последующие эпохальные перемены – начатые 20 съездом партии, осудившим культ личности Сталина. К числу перемен можно отнести и постепенную отмену запрета на использование авторучек, которые как-то исподволь стали внедряться в быт советского человека. Кое-кто, быть может, усмехнется при таком сопоставлении – а вот и напрасно. Авторучка была в свое время таким же символом (впрочем, одновременно и жупелом) буржуазного образа жизни, как пестрые галстуки, ботинки на толстой подошве и прочие органически чуждые нам мерзости. За сочинение или контрольную работу, написанные авторучкой, автоматически ставилась "двойка". И правильно: не выпендривайся. То есть, кончай это наглое, нахальное, пижонское поведение, не пускай пыль в глаза. В смысле, не выдрючивайся и не выеживайся.   

  

  Ручка-вставочка и перья к ней

 В народе авторучка звалась "самопиской", а высокопарно и торжественно именовалась "вечное перо". Суть, разумеется, была одна и та же: приспособление для письма, которое время от времени следовало наполнять чернилами. Отвернешь колпачок сверху, а там такая пипеточка, с помощью которой ты и накачиваешь себе чернила в резервуар авторучки. Ничего вечного в ней не было – чернильного запаса хватало обычно на неделю (впрочем, это зависело от объема писанины). Что до автоматического элемента конструкции, так это имелось в виду, что чернила как бы автоматически подаются на кончик пера, причем понемножку, не бурным потоком.

 В начале 60-х появились китайские авторучки, с вроде бы позолоченным пером, которые писали – ничего не скажешь – мягко и изящно, хотя и стоили при этом раза в два-три дороже советских, производства ленинградской фабрики "Союз". Есть мнение, что с этим китайским товаром связана популярная в народе классификация журналистов: "золотое перо" и далее, по нисходящей – серебряное и проч. Заметим в скобках, что тогда понятие "китайский товар" было весьма комплиментарным, означая добротность, функциональность и высокое качество при умеренной цене. И еще кстати, хотя и по другому поводу: покупать чернила для авторучки считалось дурным тоном – на Центральном телеграфе стояли чернильницы общественного пользования, вот там и заправлялись. Ну, это, разумеется, в студенческие годы, когда от факультета до телеграфа было десять минут ходьбы. А ко времени окончания Университета в быт окончательно вошли шариковые ручки.

Самописка, она же вечное перо

 Поначалу это была всем редкостям редкость, ибо заполучить ее можно было одним единственным путем: в дар от иностранного гражданина. Или подданного, что не слаще – в смысле, хрен редьки… Шариковые ручки были, как помнится, двух видов: разовые, то есть, совсем дешевые, типа "исписал – выбросил", и разборные, развинчивающиеся, куда можно было вставить новый стрежень. Или заново заправленный старый. Существовала сеть заправочных киосков, разбросанных по всему городу, на манер табачных. Впрочем, их было, разумеется, меньше, поскольку никотиновый яд пользовался у народа значительно большим спросом, нежели чернильный. Паста для заправки была разного сорта – в смысле, разного качества, и потому следовало пользоваться услугами приличных заправщиков. Которые, как правило, свивали себе гнезда в приличных местах. Одно из таким самых пристойных было в Ленинке – что и естественно для главного национального книгохранилища. Как войдешь в вестибюль – справа стояла такая будочка. И у мужика, сидящего там, имелась паста всех цветов – то есть, синяя, фиолетовая, черная, красная и зеленая. Существовали ведь и соответствующие многоцветные ручки – в металлическом корпусе, толстые, солидно выглядящие. 

 Кажется мне, причем не без основания, что у меня не было ни одной самостоятельно купленной шариковой ручки. Либо я получал их на работе, в качестве орудий труда, наряду с карандашами, ластиками, бумагой и т.д., либо это были дары тех иностранцев, с которыми доводилось работать. Дареная ручка могла практически ничем не отличаться от самой дешевой советской, которая за 35 коп. – кроме одного: на ней была оттиснута эмблема организации, к которой принадлежал даритель. В этом плане самыми, пожалуй, ценными (в моральном плане и с точки зрения похвальбы перед коллегами) были скромные белые ручки с голубым знаком ООН и соответствующей надписью на основных официальных языках данной почтенной организации, включая русский и китайский. Были также шикарные американские, достойные английские, изящные японские, добротные немецкие, никакие французские, топорные индийские… В основном (хотя и не всегда) это была разовая дешевка – но все равно: щеголяя в галстуке с эмблемой английского профсоюза, делать записи (во время перевода) ручкой с такой же эмблемой было куда как престижно. Постепенно в среднем ящике письменного стола накопилась приличная – не то, чтобы коллекция, а так, собрание – различных исписанных ручек. Жена все пилила: "Да выброси ты эту дрянь!" – а я как-то не соглашался: "Пусть лежат – места не пролежат…" Пришлось, конечно, выбросить – в смысле, не выбросить, а оставить при отъезде, в том же ящике того же стола. Который точно также никому не был нужен – ни на продажу, ни даже просто так.

Пишущая машинка. Та самая Эрика, которая, по словам Галича, берет четыре копии...

 Пишущей машинкой я овладел примерно в то же время, как и перешел исключительно на шариковые ручки. К сожалению, я – самоучка, и потому печатаю не всеми десятью пальцами, хотя и практически вслепую. В основном, разумеется, я печатал на работе, но потребность в собственной машинке со временем становилась все более и более настоятельной. В Москве тогда существовал один-единственный магазин "Пишущие машины" (на Пушкинской улице), где надо было оставить открытку и ждать больше года, чтобы получить право на приобретение агрегата системы "Оптима", производства ГДР. Надобно сказать, что прагматичные немцы отлично представляли себе разницу между двумя категориями потребителей: "Оптима" с кириллицей выпускалась для СССР, Болгарии и Монголии, тогда как "Оптима" с латиницей – для всего остального мира. На работе у нас было четыре машинки, все "Оптимы", три с кириллицей, одна с латиницей. Последняя была просто сказочной – удобная, приятная в эксплуатации, с мягкой печатью. Из трех с кириллицей более пристойной была та, что постарше, механическая; две остальные, электрические, с полуторной кареткой, сравнительно недавнего года выпуска, были просто безобразными. Так что разницу мы все ощущали всеми своими пальцами – кто двумя, кто пятью, кто почти десятью. Поэтому когда я приобрел машинку в личное пользование, то немедленно пригласил Николая Ивановича, нашего учрежденческого мастера, который и довел мне ее до ума. А печатать приходилось много, поскольку работы (помимо той, что за зарплату) было, слава Богу, выше крыши. 

 Разумеется, навыки машинописи отчасти способствовали и овладению компьютером. Это, равно как и знание английского, позволявшее залезать в HELP и тем самым не зависеть от надменных специалистов, которых в те времена было вообще считанное количество – особенно в неспециализированных организациях.  

 Люди, связанные с вычислительными машинами, составляли особую касту. Они прилагали максимум усилий к тому, чтобы никто из посторонних не смог проникнуть в мистическую и эзотерическую тайну их занятий. Они гордо говорили: "Завтра я весь день на машине!" – и уходили в Вычислительный центр, где занимались своей непостижимой для простого человека работой. И все смотрели на них с невольным почтением. Главная идея была: утвердиться в своей исключительности и не подпускать близко непосвященных.

А потом – потом в нашем НИИ появились две (счетом!) персональные ЭВМ, предназначенные исключительно для элиты. Меня, впрочем, подпускали к одной из них, чтобы я набирал на ней тексты переводов, которые делались для высшего начальства. Сидел я за клавиатурой как мартышка, ничегошеньки не понимая, и рядом со мной дежурил специалист, задача которого была помогать мне в затруднительных положениях, а также следить за мной, чтобы я, не дай Бог, не нажал на какую-нибудь "не ту" кнопочку. Интересно, что даже в процессе этих мартышечьих действий я стал потихоньку осознавать: ничего такого сверхъестественного в этом компьютерном деле нет.

 Но вот наступила перестройка, кончилась моя рабская жизнь старшего научного сотрудника, и оказался я волей судеб в совместном предприятии. Были тогда такие популярные структуры, создаваемые советскими гражданами из числа наиболее шустрых и продвинутых в разных смыслах, с привлечением к сотрудничеству иностранных граждан и подданных не менее шустрого характера, движимых честолюбивыми намерениями увеличить, причем без особого труда, свой стартовый капитал. Взят туда я был через посредство друзей-приятелей, на нехилую должность начальника международного отдела; дали нам, с моим замом, кабинет на два стола, и на моем столе была установлена уж точно персональная ЭВМ – в смысле, персонально мне предназначенная. Для ведения всей международной документации. Изначально это была самая элементарная двести восемьдесят шестая машина (черно-белый экран, примитивный "Лексикон"); обучили меня простейшим операциям, и я стал работать с нею – постоянно спрашивая себя: "Ну, и что тут такого сложного? Чего же мне голову морочили бывшие коллеги по научно-исследовательской работе?" А месяца через три наше СП закупило десяток более пристойных машин: и экран уже цветной, и редактор, именуемый иностранным словом Chi-Writer. Тот же "Лексикон" по сути своей, но вроде бы почище. А главное – там был Help, и я стал им пользоваться, ни в чем себе не отказывая. И через пару недель я испытал несказанное торжество. Рассказываю по порядку. Наше СП было вполне обычным Совместным предприятием тех дней, организованным группой молодых и весьма крутых докторов физматнаук, а генеральным директором был бывший доцент какого-то электронного института – то есть, специалист по этой самой вычислительной технике. И вот приходит он как-то ко мне, письмо писать иностранному партнеру. Сидим – я за клавиатурой, он рядышком, обсуждаем текст и пишем. И по ходу дела я, уже вполне автоматически, нажимаю какие-то hot keys. Этот доцент вытаращивает глаза: "Ну-ка, ну-ка, что это ты делаешь?" Объясняю ему. "А откуда ты такое узнал?" Объясняю и это: "F-1, говорю. Help, говорю".  Он балдеет: "Ну-ка, научи меня…" И вот тут-то я – не то, чтобы возгордился, отнюдь. А просто понял, что все на свете постижимо. Продолжу похвальбу. Когда настало время покидать коммерческую деятельность и переползать в более безопасные сферы, оказался я в правозащитной организации. Где из всей техники был старенький Macintosh, подаренный американцами. И этот самый Mac я вынужден был осваивать практически самостоятельно, время от времени консультируясь по телефону с его прежней владелицей. Делать нечего – освоил и даже коллектив обучил. А тут на человечество свалились Windows. Пришлось и с Биллом Гейтсом разбираться – никуда же не денешься. Самое смешное, что чем дальше заходил прогресс в своем безудержном развитии, тем понятнее становились его плоды. Нет, вру: не понятнее, разумеется, а проще  для повседневного использования.

 Что же касается любимого детища Билла Гейтса, то как вам понравится прекрасная цитата из книги "Персональные ЭВМ в инженерной практике" (М.: Радио и связь, 1989 г.):     

"...Одним из примеров громоздкой и, по мнению авторов, бесполезной надстройки является интегрированная система WINDOWS фирмы Microsoft. Эта система занимает почти 1 Мбайт дисковой памяти и рассчитана на преимущественное использование совместно с устройством типа "мышь"...

…Таким образом, читатель уже понял, что среди надстроек над ДОС бывают довольно бесполезные системы, которые только выглядят красиво, а на самом деле отнимают время пользователя, память на дисках и оперативную память ЭВМ.

…Обманчивая красота таких систем, однако, сильно воздействует на неискушенных пользователей, которые не имели практики работы на машине. Инерция мышления бывает столь сильна, что авторам приходилось наблюдать, как люди, начавшие работать с подобной настройкой, впоследствии с трудом заставляют себя изучать команды ДОС. Хочется предостеречь от этой ошибки читателей..."

Так вот, я лично никаких таких "команд ДОС" сроду не изучал, а просто пользовался предоставляющимися возможностями и допользовался до того, что приобрел право именовать себя "квалифицированным пользователем". Что же касается вышеприведенной замечательной цитаты, то я ее, разумеется, не вычитал из вышеупомянутой книги, а выудил сравнительно недавно из какой-то рассылки анекдотов о компьютерах. Книги вышеназванного издательства (именовавшегося на определенном этапе исторического развития "Советское радио") мне, будем называть вещи своими именами, были не по зубам. Впрочем – как не смешно это звучит – но разок и мне довелось поучаствовать в интеллектуальном пиршестве этой, прямо скажем, весьма эксклюзивной организации, выпустив там книгу – ну, разумеется, переводную. Как мне это удалось – разговор отдельный. Карты легли и звезды сложились благоприятным образом – такой ответ вас устраивает?

Но как бы то ни было, а вышла у меня там книжка американских супругов Уилсон "Управление и творчество при проектировании систем"; давно это было, в 1976 году.

Суть, вообще-то, не в том, что мне удалось записать на свой творческий счет солидной издание в твердом переплете, да и не в полученных при этом деньгах (впрочем, весьма неплохих по тем временам), а в том, что я познакомился с очень интересным человеком – Гелием Николаевичем Поваровым, который, в частности, перевел на русский "Кибернетику" Норберта Винера (вышедшую, разумеется, в том же издательстве). Гелий Николаевич был внутренним рецензентом моей первой книги, и по его подначке я подготовил еще одну книжечку, сборник компьютерного юмора (для которой я придумал словечко, которым тайно гордился: "компьюмор"). Книжка состояла в основном из статей, публиковавшихся серьезными американскими журналами (типа Computers and People, Datamation и проч.) в своих несерьезных апрельских выпусках; Гелий Николаевич написал очень благожелательную внутреннюю рецензию и готов был выступить в качестве титульного редактора. Книжка прошла редсовет, но потом была резко приторможена в Комитете по печати, "по причине или причинам, неизвестным следствию", как любят говаривать английские сыщики в детективах с криминальным уклоном. Возможно, потому что эту компьютерную книгу я печатал все-таки на пишущей машинке – и это не дело, согласен. А возможно (как мне намекнули доброжелатели) по причине того, что слишком уж во многих ипостасях я возжелал выступить, написав на титульном листе: "Составление и перевод с английского В. Гопмана, с предисловием составителя и примечаниями переводчика". Скромнее надо быть – и с этим я тоже согласен.  


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:2
Всего посещений: 495




Convert this page - http://7iskusstv.com/2016/Nomer5/Gopman1.php - to PDF file

Комментарии:

Тартаковский.
- at 2016-05-17 19:01:30 EDT
Абсолютно чуждо написанное автором и подхваченное комментаторами. Вроде бы почти современники - но насколько же различный масштаб и уровень впечатлений и воспоминаний...
Право же, ничто не совпадает с моими впечатлениями - словно бы на разных планетах.

Инна Ослон
- at 2016-05-17 18:46:00 EDT
Хотя я училась позже, в начальной школе авторучки считались прямой дорогой к плохому почерку, без "нажима-тоненько", - а также средством испортить ребенка. Авторучками нам разрешили пользоваться только в пятом классе, и эти новые престижные игрушки поначалу нас очень радовали. К авторучкам полагались чернила. В один год разрешалось пользоваться только фиолетовыми, на следующий год из каких-то запретительных соображений ортодоксальными становились синие.
На каждой парте было по два углубления для непроливаек. Только унас они были проливайками. При правильном обращении чернила еще как разбрызгивались. Кажется, ими надо было размахивать.

А. Лейзерович
Маунтин Вью, Ка, США - at 2016-05-17 17:41:38 EDT
(3) Писали, действительно, деревянными или пластмассовыми ручками-«вставками», используя чаще всего перья «№ 86». Но ещё были разновидности «86-го»: со «звёздочкой», с трефовым тузом... Вторым по распространённости было перо «уточка», но оно не давало тонких, «волосяных» линий и потому для школьников, особенно – младших классов, не рекомендовалось. «Рондо» использовалось только для специальных шрифтов, наряду с «плакатными», например, для оформления стенгазеты. Перьевыми авторучками, или «самописками», разрешалось пользоваться только начиная с какого-то класса и то – в качестве поощрения, но запрет этот даже большинством учителей воспринимался как условный – авторучка, «вечное перо» было как бы символом прогресса. Это был премет гордости для счастливых обладателей и предмет вожделения для остальных. Грубо говоря, перьевые авторучки были двух основных типов: поршневые и пипеточные. Первые были классом повыше, обычно подороже, но если уж ломались, то ремонту, как правило, не подлежали. Пипеточные самописки через какое-то время начинали подтекать, иногда с этим удавалось справиться, заменив пипетку на обычную аптечную, примотав её суровой ниткой к корпусу и провощив. Ну а моя любимая авторучка Parker «с закрытым пером», подаренная на пятидесятилетие, и капсулы чернил для неё и сейчас ждут, готовые к использованию, в ящике моего письменного стола, да вот беда – никак не находится повода достать. Что же касается надёжных шариковых авторучек, то они появились много позже и поначалу одноразовых вообще не было (даже и в мыслях!) – любая шариковая авторучка предполагалась подлежащей многократному использованию путём перезаполнения или замены «стержня» - капсулы с пастой. По мне, лучше всего делали это в магазине «Авторучка» на Арбате.
Обращаясь к теме «Мы писали...», нельзя не сказать хоть пару слов о тетрадках, в которых писали в школе (когда тетрадки уже появились после войны, а то ведь писали и на обороте каких-то официальных бумаг, и даже на полях газет). В тетрадку обычно вкладывался лист промокательной бумаги - «промокашка», розовая или сиренево-сизая. Кроме прямого предназначения – промокать чернила, промокашкой ещё плевались (впочем, какое из предназначение было основным, сказать трудно). Я, вот, забыл ещё упомянуть, что ручки для письма часто делались в виде металлической трубки с двумя «патрончиками» по торцам: в один вставлялся короткий карандаш (остаток использованного), во второй – перо для письма. Если вынуть оба патрончика, ручка превращалась в «духовое ружьё», то есть, трубку для плевания. Кусок промокашки разжёвывается, трубка подносится ко рту, воздух набирается в рот и в лёгкие... и заряд летит довольно далеко – хоть на другой конец класса...
Школьные тетрадки были «тонкие» (в 12 страниц) и «толстые» (в 24 страницы). С тонкими было дело иметь приятнее – они быстрее кончались, и можно было думать о новой, чистой тетради, в которой уже не будет ни клякс, ни ошибок, ни попыток их исправить, протирая бумагу до дыр. Были ещё совсем толстые тетради (до 96 страниц) – наверно, для студентов; они назывались «общими», так и было написано на обложке: «Обшая тетрадь», поэтому в школу приносить такую было опасно – могли отобрать «на законном основании» - «она не твоя, а общая, как написано!» Ещё тетрадки делились на «по письму» (в линеечку) и «по арифметике» (в клеточку). В свою очередь, тетрадки «по письму» были: в три линейки с частыми наклонными линиями для тех, кто только начинал учиться чистописанию, в две линейки (без линейки посреди строки) с частыми и редкими наклонными линиями и, наконец, обычные, в одну линейку – по-видимому, те самые, о которых много позже писал Рэй Бредбери: «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперёк...»
Но это уже о другом – чему нас учили, чему мы учились, что писали...

А. Лейзерович
Маунтин Вью, Ка, США - at 2016-05-17 17:40:29 EDT
(2) Всё правда - эти чернильницы-непроливайки благодаря простой, но очень остроумной форме, действительно, соответствовали названию – не выливали своё содержимое, даже если их переворачивали вверх дном или роняли на пол, но на такие кульбиты, такие ускорения, как во время драки, они явно не были рассчитаны, и мешочки были расцвечены огромными фиолетовыми пятнами. Писать в школе разрешалось только фиолетовыми чернилами. Красные и чёрные – были для учителей, а использование всяких там синих-зелёных категорически пресекалось. Фиолетовыми же чернилами писали, ежели понадобится, и взрослые дома. У кого-то дома на столе стоял «письменный прибор» с чернильницей (одной или, чаще, двумя), специальным «стаканом» для ручек и карандашей, стоечкой для конвертов и листочков бумаги и обязательным «пресс-папье», чтобы «промокать» чернила. Но практически в каждом доме была и просто бутылочка с чернилами, заткнутая туго скрученной бумажной пробкой. Если же чернила дома «кончались», их разводили из наструганного грифеля «чернильного карандаша» - вот уж тот-то был дома обязательно. Чтобы писать им, надо было его как следует послюнявить, после чего весь рот становился ярко-фиолетовым. Я всё это к тому, что, убей бог! не помню, чтобы кто-нибудь пользовался специальным магазинным порошком для разведения чернил, как пишет автор.
Так или иначе, но качество чернил, особенно самодельных, было отвратительным, вечно там попадались какие-то комочки, дохлые мухи, волоконца бумаги и прочий мусор, так что перочистки были не роскошью, а предметом первой необходимости не только в «женских» школах, но и у мальчишек. Можно было, конечно, обтереть перо и о спину сидящего спереди, и порой так и делалось, но сознательно портить одежду другому считалось как бы «западло» - и так у большинства одежда была перешита-перелицована-заштопана-заплатана...
В набор письменых принадлежностей входил ещё обязательный ластик, даже обычно два: серый, мягкий, лучше – «со слоном», чтобы стирать написанное карандашом, и красный, жёсткий, чаще – иностранный, лучше – «колесом», чтобы стирать чернила. Впрочем, само слово «ластик» использовалось не так уж часто, а во многих местах было и вовсе незнакомо. Чаще говорили «стёрка» или попросту «резинка». (Продолжение следует)

А. Лейзерович
Маунтин Вью, Ка, США - at 2016-05-17 17:38:09 EDT
(1) Прелестная история! И, главное, - сразу возбуждающая бурный поток собственных воспоминаний, которые, правда, кое в чём расходятся с тем, что вспомнилось автору. Может быть, тут всё дело в некотором временн?м (а, может, и в пространственном) сдвиге. Как несложно подсчитать, автор родился в конце 1942 года и пошёл в школу в 1949-м. Я старше его на четыре года, но в школу пошёл в 46-м. Три-четыре года для того возраста и тех лет – разница весьма заметная! Поэтому, наверно, вспоминая, стоит очень чётко обозначить и время, и место действия.
Первые 25 лет моей жизни прошли в доме на углу Арбатской площади, Нижнего Кисловского переулка и улицы Коминтерна (потом улица Калинина, потом проспект Калинина, потом и теперь, как и изначально, - Воздвиженка). В те времена после войны даже в чуть ли не в самом центре Москвы ещё сохранялись «начальные» школы – до 4-го класса включительно. Вот в такую, ближайшую к дому – 106-ю школу, в Хлебном переулке меня и записали. И впрямь – от дома рукой подать: пересечь Никитский бульвар, с его трамвайными путями по обе стороны, и через проходной двор дома, где умер Гоголь и куда (во двор) потом перетащили «андреевский» памятник Гоголю, вытесненный с Гоголевского бульвара истуканом Томского, и через ворота, а нет – так через забор – уже на Мерзляковском, и тут же – Хлебный. Потом наш 4 «Б» класс чуть ли не целиком перевели как пятый «Д» в 103-ю школу на Большой Молчановке, за её пересечением с Борисоглебским и выходом на Собачью площадку. Потом, когда ввели совместное обучение (после нашего восьмого класса), нас перевели в «девчачью» школу № 92 в Большом Кисловском переулке, переименованном в улицу Семашко, но так и оставшемся для всех Большим Кисловским. Но это уже другое время, с другими приметами и предметами...
Так вот, в первом классе мы выкрикивали «речёвку» (правда, сл?ва такого тогда ещё не было): «Мы пис?ли, мы пис?ли, Наши пальчики устали...» - с продолжением, отличным от того, что приводит автор, а именно: «А теперь мы отдохнём И опять писать начнём!» И парты у нас были не совсем такие, как на приведенной фотографии, а с двумя дырками – гнёздами под чернильницы-непроливайки. На части парт чернильницы размещались под правую руку сидящего за партой, на части – по концам верхней горизонтальной поверхности парты, что создавало некоторые неудобства и препирательства – кому где (на какого типа парте и справа или слева) сидеть. Очень недолгое время мы тоже, как и автор, должны были носить ежедневно из дома собственную чернильницу в специальном матерчатом мешочке на завязках. Потом это требование отменили – может быть, из-за того что эти самые мешочки с чернильницами после школы превращались в довольно грозное оружие на манер библейской пращи – только не в индивидуальных «стычках» один-на-один, а в групповых драках. Конечно, для этого можно использовать и мешок с галошами («сменной обувью») или физкультурными тапками, но – согласитесь, что это совсем не то!
(Продолжение следует)

Ефим Левертов
Петербург, Россия - at 2016-05-17 12:46:24 EDT
Да, многое Вы всколыхнули, Виктор. Спасибо!
В моей школе чернильницы были вмонтированы в парты. Чернила в чернильницы, по обязанности, наливали уборщицы.
86-ым перышком мы писали только в младших классах, а потом сами перешли на "уточки", что запрещалось, но, впрочем, не очень активно.
Эпоху шариковых ручек я встретил не очень активно и некоторое время сопротивлялся. Но зато, когда сдался, то энергично стал писать многоцветными "шариками", обычно итальянскими, причем чем более многоцветными, тем более было почетно. Число цветов доходило иногда до 12-ти, но стоили такие ручки довольно дорого.
С пишущей машинкой тоже была история. Я привез ее ("Башкирию") из Минска. Это была довольно тяжелая и большая машина. Мне некуда было ее положить, и я привязал ее сзади к рюкзаку. Когда теща увидела меня в окно, она спросила дочку, мою жену: "Смотри! У него какой-то хвост привязан?". Но мои мучения были напрасны, я сразу отдал ее в ремонт, искали запчасти, но не нашли. Так она и осталась невостребованная на ремонтном предприятии. Затем, когда учился в ОУИ, купил портативную "Москву", которая прослужила мне до компьютерной эры.
Компьютер я осваивал на работе. Причем, работая в общекабэшном подразделении, я имел возможность в рабочее время переезжать с одной площадки на другую. В процессе этого переезда я забегал на компьютерные курсы. Однажды, когда я сидел у компьютера с раскрытой книгой Макаровой "Основы компьютерной грамотности", ко мне подсела симпатичная дамочка, которая представилась автором книги. Она спросила об успехах и "есть ли замечания?". "Есть ли замечания?" - чудачка, я готов был целовать следы пола, по которому ходила эта компьютерная гуру. На работе я вел компьютерный журнал отказов оборудования. В этом мне помогали профессиональные программисты, работавшие на малых ЭВМ. Когда я уволился, а затем снова вернулся, малые ЭВМ уже были сданы в металлолом, и вся прежняя база данных пошла "коту под хвост".
В начале 90-х годов я по настоящему начал осваивать персоналки. Сначала это были 286-ые и 386-ые IBM с Нортон-коммандером и списочным содержанием. К Windows я поначалу почему-то относился настороженно. Сейчас об этом даже неудобно вспоминать.
Кстати, о книге Виннера "Кибернетика", там помнится были два редактора, забыл фамилию второго.

Марк Фукс
Израиль, Хайфа - at 2016-05-17 08:09:33 EDT
Интересные свидетельства.
В первом классе, конечно перо №11 –"Звездочка".
Перо типа "Рондо" - в основном для переписки нот и текстов специального назначения (наградных документов, текстов стилизованных и т.п.).
На снимке перья "Redis". Ими пользовались при выполнении чертежей тушью и в оформительских работах, равно как и плакатными перьями.
Заправка авторучек специальными чернилами на спирту и вряд ли ими можно было разжиться в местах общественного пользования.
Авторучки перьевые, шариковые и игольчатые. Последние – довольно редкие изделия и на любителя.
Основные производители авторучек в СССР: "Союз" в Ленинграде, "Сакко и Ванцетти" в Москве, "Авторучка" в Харькове. Лучшими, по моему мнению, были московские.
По конструкции поршневые и пипеточные, позднее с капсулой типа "Пеликан".
Китайские, скопированные с "Паркеров"- сказка и до сих пор в моем арсенале.
Пишущие машинки. Мне известны по крайней мере два случая приобретения ГДР -овских "Эрик" в магазине на Пушкинской вне очереди.
Первый, это когда М.А. Светлов вечером одолжил свою машинку соседке машинистке, а утром, после гимнастики не мог вспомнить где она, пошел пешком на Пушкинскую, поговорил с заведующим и взял новую, причём в долг. В обед старую подарил соседке.
Второй произошел со мной, когда я зашел в магазин за тогдашней редкостью "Типпексом" и двухцветной лентой, а вышел с "Эрикой", приобретенной по случаю и по двойной цене.
Из портативных вполне приличной был также чешский "Консул", а из конторских – безусловный чемпион "Зоемтрон". Это исключая всякие извращения типа "Оливетти", доступные только избранным.
Ушедшая эпоха…
М.Ф.

Игорь Ю.
- at 2016-05-16 00:25:47 EDT
№86 - это для продвинутых. Вначале было перо * (звездочка). Во всяком случае - в моем втором классе. В первом, как помню, до третей четверти разрешали писать только карандашом.
И еще обязательным для детей обеспеченных родителей были пеналы, где было место карандашу, ручке и резинке-стерке. Стерки были двух видов - красные для чернил и белые - для карандаша. А как забыть особый шик, почет и уважение обладателей военной офицерской сумки на ремне через плечо вместо обывательского портфеля из кожезаменителя. Может быть, это все вместе и было "счастливым детством"?

Б.Тененбаум
- at 2016-05-16 00:05:41 EDT
Очень понравилось. Эх, и в самом деле, так и было: "... завтра я целый день на машине ...". Ну, не целый день, а полтора часа, и не днем, а ночью, и из выделенных полутора часов час уходил на перебивку перфокарт, потому что перфоратор, будь он неладен, был совсем уж отечественного производства - но тем не менее ...

По поводу приставленного специалиста, следящего за тем, чтобы не нажали не на ту кнопочку: позвольте, уважаемый автор, рассказать вам историю из жизни ?

Сижу я в родимой лаборатории на старом Арбате, и вдруг звонят из МГУ, с психфака, где имелась подработка: "Приезжай срочно, у нас проблема ..." - и кладут трубку.

Примчался, благо недалеко. Действительно - проблема. У них стояла скромная такая "Наири", предназначенная для обработки тестов: пользователь получал листок с вопросами, к каждому из которых прилагалось несколько ответов, и дальше он должен был нажать на клавишу с номером, который считал правильным.

"Наири" - простая машина, тихого нрава, никогда ничего не выкидывала. А тут приехала комиссия по проверке правильности использования вычислительной техники - и давай пробовать тест, тыкая в клавиши наугад.

И тут вдруг процесс прерывается, пишущая машинка берет контроль на себя, и начинает печатать текст, осыпающий пользователя отборной трехэтажной бранью. Eдинственное печатное слово там было, по-моему, "козел" ...

Комиcсия в недоумении смотрит на лаборанта. Тот - надо отдать ему должное - находчиво отвечает, что это заводской брак. Но вот сейчас подъедет специалист, и все выяснит ...

Специалист - это был я. И действительно - выяснил, хоть и не сразу. Оказалось, что программист, сочинявший программу, поставил в нее и реакцию на тот случай, если ни на один из вопросов не окажется правильного ответа. Комиссия же, естественно, предмета не знала, и как раз на эту мину и напоролась.

Дырка была закрыта. Вторая проба комиссии оказалась более успешной и дала результат: "К сожалению, ваши ответы оказались неверными".

Благодарный завлаб потом выписал мне 10 руб. премии с фоpмулировкой: "За устранение производственного брака"

Сэм
Израиль - at 2016-05-15 21:45:24 EDT
Прекрасно написано.
У меня была шариковая ручка 6 цветов.

Юлий Герцман
- at 2016-05-15 20:03:01 EDT
Очаровательно! Нахлынули воспоминания. Но об одном вы, дорогой Виктор, забыли упомянуть: о пружинках из тонкой проволоки, прицепленных к 86-му для удлинения межмакательного периода. Важное изобретение было!

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//