Номер 2(27) - февраль 2012
Нина Воронель

Нина Воронель Юлик и Андрей

 

Редакция сердечно поздравляет нашего верного  автора с отмечаемым в феврале 2012 года славным юбилеем и желает дорогой Нине Воронель здоровья и долгих лет активной творческой жизни - до 120!

***

Я спрашиваю себя - зачем я это пишу?

Андрея уже нет в живых. И Юлика тоже.

Они все дальше удаляются от нас, и человеческие их черты стираются, затуманиваются, бледнеют, превращаясь в некое обобщенное псевдогероическое лицо. Тем более что круг тех, кто их помнит, с каждым годом становится все уже. И скоро исчезнет вместе с памятью о них.

Нужно ли сохранять истинную правду о тех, кого уже нет с нами, - не о мифических фигурах, а о живых людях со всеми их достоинствами и пороками?

Не знаю.

Но какая-то сила заставляет меня ворошить прошлое, выкапывая оттуда несущественные мелочи, осколки событий, обрывки разговоров.

Сложить цельное полотно из этих мозаичных осколков оказалось довольно сложно. Ведь моя дружба с Даниэлями и Синявскими – не просто с Юликом и Андреем, но и с их женами, Ларкой и Майкой, как мы их привыкли называть в молодости, - охватывает несколько десятилетий.

Андрей Синявский, Нина Воронель и Юлий Даниэль

Поворачивая то так, то этак многогранную картину своих запутанных переживаний, я обнаружила, что она не плоская, а объемная, и не поддается примитивно-линейному изложению. Поэтому я построила это изложение так объемно, как это возможно на бумаге. Будь это в интернете, я бы скомпоновала из этой картины нечто вроде «сада разбегающихся тропок», но здесь мне пришлось ограничиться разбивкой своего рассказа на четыре различные версии, иногда дополняющие одна другую, а иногда одна другую исключающие:

ВЕРСИЯ ФАКТИЧЕСКАЯ

ВЕРСИЯ МИСТИЧЕСКАЯ

ВЕРСИЯ СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ

ВЕРСИЯ ЖЕНСКАЯ

ВЕРСИЯ МИСТИЧЕСКАЯ

Все началось с кошки. Я понимаю, что люди рационально мыслящие мне не поверят и, скорей всего, будут правы. И все же я настаиваю – для меня все началось с кошки. В кошке этой не было ничего из ряда вон выходящего, - обыкновенная кошка, серо-черная, беспородная, немолодая и не очень красивая. И даже имя у нее было самое обычное - Мурка. Совсем как в известной одесской песне: «жила в том доме кошка, звали ее Мурка».

Вот только дом был не совсем обычный для Советской России тех лет - это был даже не дом, а нарядная двухэтажная вилла под красной черепичной крышей, щедро украшенная всевозможными архитектурными излишествами – лоджиями, портиками, террасами, балконами и балюстрадами. Стояла эта вилла на берегу Волги на опушке прелестной сосновой рощи на окраине не менее прелестного, абсолютно не российского, городка Дубна, несущего в себе, как раковина драгоценную жемчужину, Международный институт ОИЯИ – Объединенный Институт Ядерных Исследований. По вычурному фасаду виллы, в которой жила кошка Мурка, хорошо гармонирующему с фасадами соседних фешенебельных вилл, можно было с легкостью догадаться, с кем был объединен институт Ядерных Исследований. С кем-то достаточно иноземным, чтобы законно претендовать на хорошо налаженный буржуазный быт и нероссийский комфорт.

На уютных, окаймленных тополями и кленами, улицах институтского городка свободно и часто звучала разнообразная иностранная речь, не совсем, правда, буржуазная, а больше народно-демократическая, но все же иностранная – немецкая, венгерская, чешская, польская, а в добрые старые времена даже и китайская. Мы этих добрых старых времен уже не застали – к моменту нашего переезда в Дубну от них осталась только легенда о том, как в одно прекрасное утро все китайские ученые, числом до пятисот, одновременно вышли из своих нарядных домов, споро построились в колонну по четыре и с громкой песней двинулись на вокзал. Там они, не переставая петь, организованно погрузились в специально поданный для них поезд, и с тех пор никто их больше не видел.

Поскольку ни кошка Мурка, ни ее хозяева, С-Ф-Ш, к великому переселению китайцев никакого отношения не имели, то в момент нашего появления в соседней с ними вилле они продолжали спокойно наслаждаться своим комфортабельным бытом. Хозяева Мурки были милейшие люди: он – крупный ученый, директор одной из четырех лабораторий, составляющих основу ОИЯИ, она – редактор какого-то престижного физического издательства, - которых их благополучная жизнь сделала еще милее и добрее. И наш быт, продлись он какое-то время, мог бы сделать нас не менее благополучными и добрыми, - хоть досталась нам всего лишь четверть такой виллы, как у С-Ф-Ш, но нам и эта четверть казалась немыслимой роскошью. Мы сгрузили свои пожитки и начали осторожно врастать в новую, почти фантастическую не только для нас, но и для всего нашего босяцко-интеллигентского круга, обстановку: просторно расставили мебель, кое-что даже прикупив, посадили вдоль террасы нарциссы и тюльпаны и записали сына в теннисный клуб.

Работа у Саши была прекрасная, я только-только получила премию Всероссийского конкурса на лучшую пьесу для кукольного театра, - и казалось, что мы уже преодолели взлетную полосу и вот-вот взмоем в небо. Вполне возможно, что все так бы и случилось, если бы кошке Мурке не вздумалось завести котят. Котят было штук пять – похожих на мать, серо-черных и ничем не примечательных. Я не знаю, куда девались четверо из них, но пятого, менее серого и более черного, по имени Котофей, пылко полюбила тринадцатилетняя дочь С-Ф-Ш, Ася, и из-за этой любви все и произошло.

Ася, девочка взбалмошная и балованная, считалась в семье трудным ребенком, - в отличие от своего старшего брата Бори, студента Физтеха или Физмата, точно не помню. Своими капризами она держала родителей в постоянном напряжении – иногда не ела, иногда отказывалась ходить в школу, а время от времени демонстративно складывала какие-то вещички в школьный ранец и объявляла, что уходит из этого дома, где ее никто не понимает.

С появлением Котофея ее словно подменили – к восторгу папы и мамы она вдруг превратилась в пай-девочку: начала охотно есть, регулярно делать уроки и совершенно перестала угрожать уходом из дому. Все свободное время она проводила с котенком, сосредоточенно играя с ним в «дочки-матери» - она его пеленала, кормила молоком из бутылочки и, напевая колыбельные песни, часами возила под деревьями в кукольной коляске. Единственным отрицательным явлением, сопровождавшим Асину новую горячую любовь, стала ее неукротимая ненависть к несчастной Мурке, не желающей отказываться от своих родительских прав.

Окрыленные неожиданным преображением дочери, С-Ф-Ш готовы были на все, лишь бы эта благодать продлилась. И потому они без раздумий согласились устранить недавно еще любимую кошку, хоть при доме был сарай и огромный участок, так что места было достаточно и для матери, и для сына. Они взялись за дело с большим рвением - им и в голову не приходило поостеречься, поскольку оба были воспитанниками рационального материализма и не верили ни в какую нечистую силу.

Несчастную Мурку пытались выжить из дому всеми доступными способами – домработница увозила ее в автобусе за Волгу, сам Ф-Ш увозил ее в служебной машине на другой конец Дубны и выпускал из корзинки на территории института. Однако ничего не помогало – пусть через день, пусть через два, умная кошка всегда возвращалась домой. Отчаявшиеся С-Ф-Ш умоляли Асю смириться с присутствием кошки, но та и слышать об этом не хотела. «Выбирайте, или я, или кошка!» - объявила она. Наши милые соседи, конечно, выбрали дочь, и обратились за помощью к нам. Так как у нас была машина, на которой мы регулярно ездили в Москву, они попросили нас завезти кошку подальше от Дубны, например, в Димитров, и высадить ее там.

Сейчас я не могу понять, как я согласилась выполнить их просьбу. Конечно, С-Ф-Ш были наши друзья и благодетели, и мы были им многим обязаны, но все-таки какая мерзость – увезти из чьего-то дома кошку, которая там выросла и не хочет уходить! Сегодня я ни за что бы этого не сделала, - за прошедшие с тех пор годы я поняла, что не все так просто, как видится, и не стоить рвать тайные нити, натянутые над нами и вокруг нас.

Но тогда мы доверчиво подъехали к усадьбе С-Ф-Ш и распахнули дверцу машины в ожидании кошки. Вся семья собралась у ворот, Ася – с Котофеем в коляске, С-Ш - с Муркой на руках. Однако Мурка, наученная печальным опытом прошедших недель, вовсе не торопилась к нам присоединиться. Напротив, при виде распахнутой дверцы автомобиля она вывернулась из рук своей любимой хозяйки и бросилась наутек. Правда, убежала она недалеко, а спряталась за лестницей, ведущей на террасу, – странно, почему бы ей было не удрать в лес, где никто не смог бы ее догнать? Наверно, она еще не окончательно разуверилась в своих хозяевах, которые вырастили ее из крохотного котеночка и кормили всю жизнь.

После чего начался получасовый спектакль, состоящий из нежных уговоров и неудачных погонь. Ничего не помогало – Мурка меняла место, пряталась так, чтобы не терять нас из виду, но упорно отказывалась подойти к машине. И тогда на сцену выступил до сих пор молчавший студент-Боря. Борю Мурка любила больше, чем других членов семьи, - он возился с нею в ее, кошкином, детстве с той же преданностью, с какой Ася возилась с Котофеем, а главное, его не было в Дубне в те ужасные недели, когда все близкие и родные стремились изгнать ее и лишить крова.

Боря сделал несколько шагов к кустам, окаймляющим террасу, и ласково-ласково позвал: «Кис-кис-кис!». Мурка попятилась, но не убежала. Тогда Боря подошел ближе и протянул руку:

«Иди ко мне, глупышка. Это же я, Боря».

Кошка, не мигая, смотрела Боре в глаза огромными зелеными глазами, как бы проверяя, обманывает он ее или нет. И он ответил ей честным прямым взглядом, не подозревая, что подписывает себе смертный приговор. Он, воспитанный рационалистичными реалистами, твердо знал, что материя первична, и не верил ни в чох, ни в сглаз.

«Иди ко мне, Мурочка, не бойся. Это же я, Боря».

И Мурочка к нему пошла. Она нерешительно вышла из-за куста, за которым пряталась, и остановилась, как бы выжидая, что будет. Тогда Боря наклонился, взял ее на руки и понес к машине.

Как она взвыла, осознав, что он ее предал! Как рванулась из его рук, извиваясь всем телом и пытаясь его укусить! Но это ей, конечно, не помогло – Боря держал ее крепко, бедный-бедный Боря! Такой славный, такой интеллигентный, с таким прелестным чувством юмора, ему бы жить и жить! Он просунул голову в заднюю дверцу нашей машины и бросил Мурку под сиденье, она черной молнией метнулась в проем, но Боря оказался быстрей и стремительно захлопнул дверь. «Езжайте быстрей!» - крикнул он, и мы тронулись с места. Пока машина набирала скорость, Мурка с остервенением всем телом билась о стекло и кричала Боре почти внятным человеческим голосом:

«Сдохнешь! Сдохнешь! Сдохнешь!»

Через месяц Боря поехал с экспедицией в сибирскую тайгу, там его укусил энцефалитный клещ и он умер страшной медленной смертью, постепенно теряя речь, зрение, слух, способность двигаться и дышать. Но Мурка не удовлетворилась проклятиями Боре – она прыгнула на заднее окно, распласталась по стеклу и выкрикнула свою ненависть кучке остальных предателей, растерянно глядящих нам вслед.

Вскоре у Ф-Ш обнаружили опухоль мозга, и он тоже умер. С-Ш она почему-то пощадила, - возможно, считала, что мучительная смерть мужа и сына должна служить той достаточным наказанием, а Асю оставила жить – наверно, в награду за ее любовь к Котофею.

Покончив с семьей С-Ф-Ш, кошка принялась за нас. Она стала метаться через наши головы между сиденьями машины и окнами, то и дело ударяясь о двери и стекла и ни на миг не прекращая свой выразительный ненавистный монолог, на этот раз адресованный нам. Меня начала бить дрожь - мне редко приходилось видеть зрелище, страшнее полыхающих глаз этой разъяренной тигрицы. Наконец я сказала Саше:

«Я больше не могу. Останови машину и пусть она убирается ко всем чертям».

Саша тоже устал от нескончаемых волн кошачьей ярости. Он остановил машину среди леса и открыл дверцу, но кошка и не подумала выходить. Правда, она замолчала и улеглась на заднем сиденье, всем своим видом показывая, что покидать нас не собирается. Когда Саша попытался к ней прикоснуться, она так страшно зарычала и засверкала глазищами, что он тут же отдернул руку, и мы решили ехать дальше. Мы как бы заключили с нею негласный договор – мы оставляем ее в покое, при условии, что она тоже оставит нас в покое.

В полном молчании доехали мы до Димитрова – между собой мы тоже не разговаривали, подавленные ее тягостным присутствием. Ощущение было такое, словно через весь салон автомобиля натянуто напряженное силовое поле, враждебно направленное на нас. В Димитрове мы остановились возле булочной – из-за всех этих передряг с кошкой мы сильно задержались и опасались не успеть в Москву до закрытия Гастрономов. Саша выскочил из машины, чтобы купить хлеба, оставив дверь приоткрытой, а я как бы задремала, опустошенная пережитым эмоциональным взрывом.

Когда Саша вернулся с батоном и бутылкой кефира, кошки в машине уже не было – я даже не заметила, как она оттуда выскользнула. Мы было вздохнули с облегчением, и напрасно: буквально со следующего дня у нас началась бесконечная полоса бед и несчастий, продолжавшаяся несколько лет подряд.

Сначала внезапно тяжело заболела моя мама, и мне срочно пришлось умчаться в Харьков, чтобы сидеть у ее постели после операции, от которой мама так и не оправилась и к концу года умерла. А через пару дней после того, как я уехала в Харьков, арестовали Андрея и Юлика, и начался мучительный период следствия по их делу. В день их ареста за Сашей в Дубну приехала машина со следователями КГБ и увезла его в Москву на допрос, после чего стало совершенно ясно, что пришел конец нашему едва начавшему расцветать дубненскому благополучию.

Сашу даже не уволили, а просто не возобновили заключенный с ним незадолго до этого временный контракт, что означало немедленное выселение из только что любовно обставленной четвертушки виллы нашей мечты. На Сашу никто не донес, он сам счел себя обязанным рассказать о случившемся Ф.-Ш., директору лаборатории и бывшему хозяину мстительной Мурки. Однако можно не сомневаться, что того уже ввели в курс дела другие, более авторитетные, инстанции – ведь приехавший за Сашей следователь пригласил его для предварительной беседы в кабинет начальника отдела кадров ОИЯИ, с которым, как видно, перед тем тоже провел надлежащую беседу.

С сентября 1965 года наша жизнь превратилась в кошмар – вдобавок к маминой болезни и нервотрепке все ширящегося следствия, тяжело заболел наш сын Володя. У него неожиданно началось обострение сахарного диабета, и после неудачной попытки лечения в московской больнице мы вынуждены были положить его в больницу в Донецке, где детским отделением заведовал наш друг, выдающийся педиатр Эмиль Любошиц. Тиски времени и обстоятельств смыкались у нас на горле - ведь мы не могли надолго оставить без своего присутствия ни умирающую маму в Харькове, ни больного ребенка в Донецке, ни неустойчивую оппозицию властям, которую в значительной степени возглавлял в Москве Саша.

В течение полугода мы непрестанно совершали челночные поездки – я из Донецка в Харьков, Саша – из Москвы в Донецк, - и соответственно обратно. И ни разу не вспомнили о проклятиях разъяренной кошки Мурки, пока, наконец, черные тучи, клубившиеся в нашем небе, не выпали черным градом – правда, Володю Эмиль все же умудрился вырвать из лап смерти, но маму мы похоронили, а Юлика и Андрея оплакали возле здания суда на площади Восстания.

Люди рациональные, твердо знающие, что материя первична, могут спросить: при чем тут обиды кошки Мурки? И привести полдюжины разумных объяснений для бедствий, обрушившихся на головы всех участников предательского вывоза несчастной кошки в далекий чужой город, где ей скорей всего суждено было погибнуть. Я не могу с ними спорить - им трудно возразить разумно, а неразумных возражений они все равно не примут.

Я и сама, поставив себя на их место, могла бы насчитать несколько хоть и противоречащих одна другой, но зато вполне реалистических, версий, приведших к нашумевшему процессу Синявского-Даниэля без всякого участия кошки Мурки. Попробую перечислить некоторые из них.

1. ОЧЕВИДНАЯ - и потому сомнительная.

Советские власти, и впрямь обеспокоенные появлением в зарубежной печати хулиганских произведений Абрама Терца и Николая Аржака, пригласили лучших экспертов-литературоведов для выяснения личностей этих злостных «клеветников». Характер работы подобных экспертов, не жалеющих сил ради выявления истины, отлично описан в романе А. Солженицына «В круге первом». И потому неудивительно, что кто-то из них, возможно даже по фамилии Рубин, нашел-таки ключик к хитроумному ларчику и отправился в секретный фонд Ленинской библиотеки. Там, тщательно просмотрев список всех, кто брал цитируемые злокозненным Абрамом книги, - благо, их было не так уж много, - он методом исключения отмел благонадежных и выявил истинное лицо двуличного сотрудника института Мировой Литературы Андрея Синявского. А дальше все уже было проще простого – в квартирах всех подозреваемых поставили подслушивающие устройства, ниточка потянулась к Юлику, и двери тюрьмы захлопнулись с громким лязгом.

2. БЫТОВАЯ – и потому весьма вероятная.

Никто никого не искал, а если и искал, то неумело. Но Юлик, брошенный Ларкой, с горя отчаянно загулял, чтобы доказать самому себе, что есть еще порох в пороховницах. О том, как Юлика бросила Ларка, я еще расскажу в обещанной истории про вторую кошку, а о том, что вытворял сам Юлик, могу рассказать уже сейчас. Одному из наших общих друзей, неплохому харьковскому поэту К., вздумалось зачем-то – я надеюсь, не по заданию, а по собственной инициативе, - стать эротической тенью Юлика, то есть заводить романы со всеми его женщинами, которым не было числа.

К чести этих бессчетных дам выяснилось, что не только Юлику, но и харьковскому поэту К. удавалось соблазнить их без особого труда. И все они, как одна, нежась в постели с любознательным К., признавались, что неверный, но обожаемый Даниэль каждой из них – каждой, без исключения! – читал свои опубликованные «за бугром» повести. Нетрудно предположить, что кто-то из участников этого спектакля, - возможно даже не один или не одна, - сообщали обо всем куда надо, а дальше все уже было проще простого: в квартирах всех подозреваемых поставили подслушивающие устройства, ниточка потянулась к Андрею, и двери тюрьмы захлопнулись с громким лязгом.

3. ДРАМАТИЧЕСКАЯ – вполне вероятная.

Ни для кого из современников процесса не секрет, что первая волна пошла по московским салонам после того, как где-то в конце 1963 года Сергей Хмельницкий потерял власть над собой за чайным столом Елены Михайловны Закс. Саша Воронель так хорошо описал этот небольшой эксцесс в 48 номере журнала «22» (см. также "Заметки по еврейской истории", № 44 от 19 июля 2004 г.), предваряя напечатанную там исповедь С.Х. «В чреве китовом», что мне не остается ничего другого, как его процитировать:

«Гости съезжались на дачу. Поздоровавшись с Еленой Михайловной и скинув шубы, проходили к столу, где янтарного цвета чай, заваренный в лучшей манере, разлитый в тонкие стаканы с подстаканниками, напоминал о старинном московском гостеприимстве, дореволюционной интеллигентности и сегодняшнем неустройстве. Впрочем, к чаю были коржики, скромные, но изысканные.

Гость, ворвавшийся позже других, с мороза раскрасневшись, не мог сдержать возбуждения. Торопливо выкрикнув: «Что я сейчас слышал! Что слышал…» - и обеспечив себе таким образом всеобщее внимание, он жадно уткнулся в горячий чай. Переведя дыхание, сообщил: «Только что… По автомобильному приемнику…Радио «Свобода»…Потрясающая повесть… «День открытых убийств»… Какой-то Николай Аржак… Невероятно …Невообразимо талантливо …Вся наша жизнь…»

Увлечены были все. Но с одним гостем определенно творилось что-то неладное. Сергей Хмельницкий краснел, бледнел, задыхался и, наконец, вскочил и заорал: «Да это ведь Юлька! Я – я сам – подарил ему этот сюжет. Больше никто не знал. Больше никто и не мог. Конечно, это Юлька…»

Я не знаю, …сколько стукачей присутствовало среди гостей, спустя сколько времени они доложили об этом случае и как подробно…»

Было много пересудов насчет мотивов Сережиного эмоционального взрыва. Находились и такие, которые утверждали, что он закричал нарочно, чтобы, когда Юлика посадят, отвести подозрение в доносе от себя и распределить его между всеми присутствующими. Сам же Сережа, даже спустя много лет, настаивает на том, что закричал просто сдуру, потрясенный услышанным – ведь он и вправду подарил Юлику этот сюжет. Хорошо зная его несдержанную манеру, мы склонны в это верить, особенно потому, что потрясен он был не случайно – ведь он абсолютно ничего не знал о кознях своих закадычных друзей.

Как бы то ни было – один ли из гостей Елены Михайловны сообщил кому надо имя предполагаемого автора крамольной повести или сам Сережа, испуганный происшедшим, поспешил об этом сообщить, неважно. Важно, сообщил ли кто-нибудь? В случае положительного ответа все уже было просто. В квартирах всех подозреваемых поставили подслушивающие устройства, ниточка потянулась к Андрею, и двери тюрьмы захлопнулись с громким лязгом.

4. ОФИЦИАЛЬНАЯ (опубликованная через много лет в «Литературке») – и потому совершенно неправдоподобная.

Е. Евтушенко поведал миру, как один американский писатель, будучи у него в гостях, украдкой вывел его в ванную комнату, открыл краны на полную мощность, - чтобы перехитрить встроенные в стены микрофоны, - и поделился с ним добытыми откуда-то сведениями о том, что ЦРУ раскрыло КГБ настоящие имена Абрама Терца и Николая Аржака. Дальше все уже было проще простого, и даже подслушивающих устройств не потребовалось, чтобы двери тюрьмы захлопнулись с громким лязгом.

Но хоть сама Марья Синявская, по утверждению «Литературки», с готовностью подтвердила рассказ Евтушенко (а может быть, именно поэтому), версия эта слишком пестрит несовместимостями, чтобы можно было в нее поверить. Зачем, к примеру, было запираться в ванной комнате, чтобы рассказать историю, известную и ЦРУ, и КГБ, да еще немедленно после рассказа опубликованную в советской газете? А если ЦРУ и впрямь зачем-то выдало КГБ провинившихся писателей, как об этом стало известно таинственному гостю Евтушенко? Они что, сами ему об этом сообщили? И откуда Марья узнала, что все случилось именно по вине ЦРУ, - неужто они перед нею покаялись? И вообще…

5. ПОЧТИ НЕПРАВДОПОДОБНАЯ - и потому соблазнительная.

А что, если на миг предположить, будто весь этот непостижимо громогласный судебный процесс был задуман и затеян советскими властями специально для того, чтобы помочь Андрею стать в будущем крупномасштабным агентом влияния? Не простым скромным журналистом, в нужную минуту попискивающим из угловой колонки своей либеральной лондонской или парижской газеты в пользу тех или иных действий Советской власти, а настоящей международно-признанной фигурой, к мнению которой прислушивается даже американский президент? Потому что именно такой фигурой Андрей Синявский стал после процесса 1966 года.

Естественно, что такие идеи приходят не в каждую голову, а именно в мою – сюжето-слагающую, но материала для их подкормки можно набрать больше, чем достаточно. Материал этот я кропотливо собирала по крохам в течение двадцати лет жизни за пределами России и просуммировала его, руководствуясь пушкинским «Кто жил и мысли, тот не может, в душе не презирать людей». И хочу на этих страницах подвести черту

Начнем с самой идеи агента влияния. Разговоры о том, что такие агенты существуют, всегда бродили по интеллигентским салонам, особенно по зарубежным, но мне пришлось вживе встретиться и даже подружиться с сыном одного из них, архитектором Осей Чураковым. Само это знакомство началось при сомнительных обстоятельствах, в период отчуждения, когда после подачи заявления на выезд Саша затеял одновременно самиздатский журнал и неофициальный научный семинар, в результате чего мы оказались в неком специфическом вакууме. Кажущуюся цельность этого вакуума то и дело нарушали разные непредвиденные, жаждущие общения, нонконформисты, среди которых непросто было отделить зерна от плевел, то есть понять, кто из них рвется к нам по заданию, а кто по собственной инициативе.

Проникнув к нам летом 1973 года при помощи одной весьма подозрительной богемной дамы неопределенной профессии, которая тут же исчезла с горизонта, Ося Ч. продержался в нашем кругу несколько месяцев, чтобы в один январский день 74-го покинуть нас внезапно и навсегда. Можно было подумать, что его «бросили» на новый объект, заменив кем- то другим. В Зазеркалье он еще пару раз «выходил на нас», словно призрак из прошлого, но об этих встречах я расскажу потом.

В любом случае, чтобы, раз к нам ворвавшись, надолго при нас задержаться, необходимо было вызвать у нас интерес к продолжению знакомства. Нужно признать, что Ося Чураков справился с этой задачей блестяще. Он заинтриговал нас не только своим живым умом и богатой эрудицией, но и подробностями своей биографии. Выявив перед нами свое совершенное знание английского языка, он, не скрываясь, признался, что получил образование в частной школе в Кройдоне, поскольку его папа много лет подвизался в Англии в должности политического комментатора одной из ведущих английских газет. Ося даже называл папино английской имя, что-то вроде Эрнста Генри, но не в точности, - которое папа после выхода на пенсию и поспешного отъезда в Советский Союз гордо сменил на вполне заурядное имя генерала-лейтенанта КГБ Чуракова. Осино отчество и соответственно папино подлинное – а впрочем, кто его знает? - имя, к сожалению, испарилось из моей перегруженной памяти.

Но идея агента влияния застряла там прочно, помогая мне время от времени находить ответы на затруднительные вопросы, которые ставила передо мной жизнь. Например – зачем Советским властям понадобилось поднимать такой шум вокруг, вообще-то говоря, незначительных прегрешений Аржака и Терца? Кому было выгодно привлечь к ним внимание всей мировой общественности? Кто бы заметил крохотные лодчонки их произведений, вышедших в необъятное море западной культурной жизни, переполненное литературными крейсерами и линкорами, не будь они взметены на гребень волны своим непропорционально шумным судебным процессом?

Можно, конечно, объяснить случившееся поразительной неуклюжестью и некомпетентностью советской системы. Но, насмотревшись за эти годы на действия других систем, я стала все больше и больше сомневаться в некомпетентности бывшей нашей. Я убедилась, что в некоторых областях международной жизни, особенно в пропагандистской войне, Советские власти проявили себя очень ловкими манипуляторами. Хитро используя иллюзию единства интересов мирового пролетариата, а позже лозунги антифашистского движения, они сумели создать многочисленные «боевые отряды» либеральной интеллигенции, которая не без их помощи прибрала к рукам многие контрольные вершины западного культурного мира.

Эти отряды, укомплектованные немногочисленной группой козлов-провокаторов и широкой массой не склонных к раздумьям идеалистов из студентов, профессоров и художников свободных профессий, хорошо сохранились и до наших дней. Они оказались на редкость жизнеспособными благодаря простой и мудрой системе недопущения инакомыслящих к контролируемому козлами-провокаторами интеллектуальному пирогу.

Хоть козлы-провокаторы обычно хорошо знают, с какой стороны хлеб намазан маслом, основная масса обычных членов их групп простодушно доверяет их умелой демагогии, много лет назад сформулированной в отделах дезинформации КГБ. Так, например, в начале восьмидесятых охарактеризовал покинутую нами «великую твердыню равенства и братства» один израильский актер, недовольный предложенной ему ролью диссидента в моем фильме: «Я не хочу разоблачать страну, где каждый гражданин может лечить зубы бесплатно». Играть роль диссидента он, правда, в конце концов, согласился – соблазн оказался выше убеждений.

Агенты влияния, несомненно, играли, а возможно и сейчас продолжают играть немалую роль в сохранении стройности боевых когорт прекраснодушных либералов. Я не знаю, кто их финансирует сегодня, но кто-то финансирует – тот, кому надо. Задача агентов – разрешать сомнения наивных и разоблачать «происки клеветников», а для этого им необходимы авторитет и доверие окружающих. Неправда ли недурно было придумано - создать грандиозную героическую фигуру преследуемого властями писателя, а потом выслать его на Запад для вящей убедительности того, что он скажет и напишет?

Внимательно вчитываясь в труды писателя А. Синявского, я невольно задалась вопросом: насколько его литературное наследие соответствует тому культовому образу, в который его превратил процесс Синявского–Даниэля?

И начала опрашивать встречных интеллигентов, как русскоязычных, так и западных, - читали ли они Синявского? Ответ я получила довольно однозначный: практически никто не читал, но все относились с почтением, - не как к личности, а как к мифу. Миф был создан умело и непререкаемо, культовая фигура была изваяна рукой скульптора-профессионала.

Мне могут возразить: не слишком ли высокая цена – целый судебный процесс ради такой малости? Но хороший агент влияния вовсе не малость, а крупная удача. Особенно если учесть, что к середине шестидесятых годов советским властям стало все трудней и трудней удерживать при себе капризных западных либералов. Так что имело смысл потратиться на судебный процесс. Как сказал по другому поводу Давид Самойлов после чудовищного землетрясения в Ашхабаде:

Господь, поскольку было надо,

не пожалел и Ашхабада.

А тут даже не Ашхабад - а всего лишь один зал суда, оплаченный из государственного кармана по безналичному расчету, и полтора десятка газетных статей, оплаченных тем же способом. При том нельзя отмахнуться от того факта, что это был первый политический процесс, о котором писали в советских газетах – зачем ИМ это понадобилось? И как получилось, что фотография наших друзей на скамье подсудимых, сделанная якобы исподтишка во время процесса и появившаяся сразу во многих западных газетах, оказалась по недосмотру фотографа снятой не из зала, а со стороны судебных заседателей? Неужели ее сделал сам судья? Или, может, даже прокурор?

А если да – то зачем?

Конечно, остаются еще вопросы, на которые нелегко ответить. Самый трудный из них – а как же Юлик? Его-то за что?

Ни при какой погоде не мог он быть посвящен в такой план, и ни при какой погоде не согласился бы в нем участвовать. Он не стал бы ничьим агентом, хоть сидел тяжело, в Европу на льготных условиях не уехал и на обед к президенту США приглашения не получал. Однако мировую известность за компанию с Андреем все же приобрел. Согласился ли бы он за мировую известность на пять лет отправиться в лагерь тяжелого режима? Похоже, согласился бы – уж я-то знаю, как он радовался каждой новой вышедшей книге: мы по этому поводу всякий раз устраивали небольшой выпивон в узком кругу. Тем более что он, как и любой нормальный человек, бессознательно надеялся на удачу – авось, его псевдонимное авторство сойдет ему с рук? Но что бы он сказал, если бы знал наверняка, что пять лет ему обеспечены?

А сам Андрей? Уж он-то, если поверить этой соблазнительной версии, не сомневался, что его ждут тюрьма и лагерь. Неужели его тщеславие было так велико, что он готов был смириться со всеми лишениями лишения свободы?

Во-первых, зная своих собратьев по перу, я склонна и на этот вопрос ответить положительно. Но писательское тщеславие - всего лишь верхушка айсберга. Там, в глубине, скрытые мощной толщей воды, хранятся более сложные тайны. Вряд ли нам когда-нибудь удастся узнать, что могло бы заставить Андрея принять предложение властей стать агентом влияния такой дорогой ценой, разве что Марья выдаст под занавес какой-нибудь свой вариант.

Остаются только догадки. Ради какой непонятной миссии возили Синявского в 1952 году в Вену на военном бомбардировщике для свидания с дочерью французского военного атташе Эллен Замойской, как он сам туманно описывает в автобиографическом романе «Спокойной ночи»? Ведь он этого не объясняет и даже завесу тайны не приподнимает ни на миллиметр. Почему бы не предположить, что миссия состояла именно в соглашении о том, каким образом задуманная Андреем крамольная повесть «Суд идет» по написании будет передана Замойской и издана ею во Франции ко всеобщему удовлетворению? Причем вовсе не обязательно, что Замойскую посвятили во все тонкости хитроумного плана вездесущих органов, ей, небось, предложили какое-нибудь не слишком правдоподобное объяснение, которое она вынуждена была принять. Или притвориться, что принимает. Тем более что скорей всего ни у нее, ни у Андрея не было большого выбора – я ясно представляю себе, как во время этих переговоров они печально склоняют друг к другу головы, зажатые большими ржавыми тисками, чтобы не вздумали своевольничать. Они и не вздумали, а то бы им век свободы не видать! Как Раулю Валленбергу, например, который наверняка не понял, с кем он имеет дело.

А кто из нас бросит камень в того, кто в подобных обстоятельствах сдался бы на милость всесильного? Уж во всяком случае, не я – откуда я знаю, как бы повела себя в подобном случае я сама? Вряд ли бы стала своевольничать, но мне просто повезло, и никто мне голову ржавыми тисками не зажимал.

А что до лагерных мук, то надо еще выяснить, как велики были муки Андрея в лагере. Если верить слухам, Андрей свои шесть лет сидел на весьма сносных условиях, и на работу его гоняли не слишком усердно. Во всяком случае, не на такую тяжелую, как беднягу-Юлика, который шил варежки, до умопомрачения выполняя норму, так что у него обострился оставшийся от фронтового ранения остеомиелит, и кость предплечья начала расслаиваться, вонзаясь в мясо сгнившими осколками.

Впрочем, можно ли верить слухам? Злопыхателей и завистников на свете много, так что лучше всего полагаться на собственные наблюдения. Основываясь на собственных наблюдениях, я могу сказать наверняка - Андрею в лагере никто не мешал и не запрещал писать. Я своими глазами прочла великое множество законно присланных им Марье из лагеря писем – это были готовые главы из «Прогулок с Пушкиным» и из «Голоса из хора». Это означает, что у него была бумага и ручка, было время и силы писать, и возможность отправлять написанное по почте.

И невольно хочется сравнить все эти блага с судьбой другой книги, написанной в тех же Мордовских лагерях, - с «Мордовским марафоном» главного героя «Самолетного процесса», Эдуарда Кузнецова, в расшифровке и издании которой мне пришлось принимать непосредственное участие.

Когда уже в Израиле нам предложили заняться тайно переправленной из СССР рукописью этой книги, мы открыли коричневый бумажный пакет, вытряхнули его содержимое на стол и обомлели – на столе высилась небольшая кучка крошечных (2,5 см. на 4 см максимум) листочков какой-то странной, тонкой, как кисея, особенной бумаги. Каждый листочек был густо исписан с двух сторон мельчайшим бисерным почерком, так что невооруженным глазом невозможно было прочесть ни слова.

Что можно было с этим сделать? Мы нашли единственный выход – сфотографировать каждый листочек с большим увеличением. Эта работа оказалась очень дорогой, своих денег у нашего скромного культурного фонда на нее не было, и, я помню, мы долго торговались с заинтересованной в рукописи Кузнецова конторой о том, какую часть они оплатят. Полученный после проявления и увеличения результат требовал огромной работы по расшифровке, потому что каждый отпечаток был покрыт плохо проступившими слипшимися строчками. Расшифровкой рукописи занялась Наталья Рубинштейн, бывшая специалистка по расшифровке рукописей из ленинградского музея Пушкина, которая воистину героически довела ее до читабельного вида.

Но не в расшифровке листочков Кузнецова состояла главная трудность создания книги «Мордовский марафон». Главную трудность должен был до того преодолеть сам автор, чтобы ее написать и переправить из лагеря на волю. Э. Кузнецову было запрещено не только писать, но даже просто иметь ручку и бумагу, причем за каждое мельчайшее нарушение запрета его сажали в карцер. И все же книга была написана, переправлена в Израиль и издана нашим фондом «Москва-Иерусалим».

Как же Кузнецов сумел это сделать? Проще всего обстояло дело с ручкой. Ее в виде шарикового стержня умудрялась передать ему при свидании тогдашняя его жена Сильва Залмансон, а он этот стержень – благо маленький, - прятал на день в каком-то тайнике. Ночью, когда сотоварищи по бараку – и друзья, и стукачи, - засыпали, Эдуард, отвоевавший себе место на верхних нарах, пристраивался у слепого окошка и писал свой роман мельчайшим почерком при свете мигающего неподалеку сторожевого фонаря.

На чем же он его писал? Откуда брал эти крохотные листочки? Это были обрывки промасленных бумажных прокладок для конденсаторов, которые он тайком уносил из своего рабочего цеха. Их нужно было долго варить в кипятке, чтобы превратить в писчую бумагу. Поскольку передавать тайком такие листочки было очень трудно, Кузнецов писал на них самым убористым почерком, на какой был способен, выгадывая каждый квадратный миллиметр. После чего нужно было хорошенько спрятать исписанный листочек, чтобы его, не дай Бог, не нашли при шмоне. А главное – нужно было потом тщательно упаковать пачечку исписанных листочков в расчете на долгое хранение для последующей транспортировки на волю.

На упаковку шла верхняя оболочка разрешенной в лагере стограммовой пачки чая, сделанная из тонкой свинцовой фольги. Кузнецов сворачивал пачку листков рукописи в тугой свиток, заворачивал его в фольгу и обжигал полученный цилиндрик на горящей спичке, чтобы он запаялся. Когда наступало время трехдневного свидания с Сильвой, он перед уходом на свидание проглатывал цилиндрик вместе с большой дозой слабительного. В комнате для свиданий супруги Кузнецовы дожидались благополучного выхода цилиндрика из кишечника Эдуарда, после чего его тщательно мыли, и теперь уже Сильва проглатывала его перед уходом. Не знаю точно, сколько таких сдвоенных «заглатываний» понадобилось на передачу всей рукописи «Мордовского марафона», но я была среди первых, кто видел эти листки своими глазами. Они нисколько не напоминали красивые, белые, свободно заполненные крупным почерком Андрея листы рукописи «Прогулок с Пушкиным».

Кроме несоответствия ситуации с пересылкой текстов из лагеря я могла бы назвать еще несколько смущающих мою душу историй. Ну, как объяснить письмо-донос в ЦРУ на парижскую эмигрантскую газету «Русская мысль», не теряя при этом благорасположения к его авторам? Письмо, обстоятельное, на многих страницах, было написано где-то в начале 80-х. Оно обвиняло газету в самых чудовищных грехах:

В недостаточном знании и понимании поэтики А.С. Пушкина.

В недостаточном понимании событий, происходящих в СССР, в особенности в диссидентском движении.

В излишнем потакательстве православной церкви, тогда как интеллигенция СССР в массе своей состоит из атеистов.

За эти грехи предлагалось «Русскую мысль» поскорей закрыть, а положенное ей скромное финансирование передать авторам письма, гораздо глубже понимающим Пушкина, дабы они смогли издавать другую, лишенную указанных недостатков газету. Письмо подписали три богатыря: А. Синявский, Член Баварской Академии Искусств, Е. Эткинд, профессор-литературовед, специалист по современной французской литературе, и К. Любарский, главный редактор журнала «Страна и мир».

Не в силах противостоять богатырскому натиску именитых авторов письма, ЦРУ поступило тем проверенным гнусным образом, к какому склонны многие бюрократические образования, - оно переслало письмо в «Русскую мысль», предлагая, чтобы они сами разобрались с доносчиками. «Русская мысль» прореагировала стремительно – она немедленно опубликовала письмо-донос на своей первой полосе.

То-то шуму было! Ведь авторы письма все это время продолжали изображать из себя лучших друзей редакторов самой старой и престижной газеты российского эмигрантского сообщества. Они дружили как с Ириной Иловайской-Альберти, так и с Ариной Гинзбург, регулярно перезванивались и ходили друг к другу в гости, обмениваясь при встрече нежными поцелуями.

Я понимаю, что главная вина падает на коварное ЦРУ – ну зачем им понадобилось пересылать письмо в «Русскую мысль»? Только, чтобы посеять рознь и недоверие в эмигрантской среде. А не то, там бы и по сей день царили взаимная любовь и благолепие, которые Ф. Достоевский когда-то очень верно охарактеризовал словами - «стакан, полный мухоедства».

И все же, понимая пагубную роль адресата письма, хочется заглянуть  и в личные дела его авторов. Трудно представить себе, что Андрей стремился издавать газету – он ведь терпеть не мог ни многолюдья, ни спешки, ни житейской суеты. Конечно, захватить в свои руки газету могла возжаждать Марья, обнаружившая, что издание «Синтаксиса» не приводит к так точно сформулированному ею желанному результату - «чтобы ее боялись». Газета этой цели, несомненно, могла бы служить лучше. Но стал ли бы Андрей пачкать руки доносом ради пустого Марьиного каприза?

А что насчет следующего «подписанта» - профессора Ефима Эткинда? Я не могу о нем написать ничего, - ни хорошего, ни плохого, - поскольку видела его всего один раз в жизни. Но не могу не пересказать любопытную историю, рассказанную лично нам с Сашей бывшим атташе французского посольства в СССР, Степаном Татищевым.

Началась она еще в те незапамятные времена, когда чтение и хранение произведений А. Солженицына каралось в Стране Советов тюремным заключением. Среди моих друзей есть, по крайней мере, трое, получивших изрядные сроки за чтение «Архипелага ГУЛАГ».

Опасаясь за сохранность своих рукописей, А. Солженицын отозвался на серию дружеских писем одной из своих почитательниц, жены Эткинда – Кати, и тайно передал ей эти рукописи в Ленинград на хранение.

Когда над головой А. Солженицына собрались грозовые тучи и его арестовали, Эткинд с женой, естественно, испугались – ну кто бросил бы в них за это камень? И решили от рукописей избавиться. Но как люди интеллигентные, они не хотели уничтожать такую ценность и выбрали другой путь. Эткинд лично упаковал рукописи в большую хозяйственную сумку и повез их в Москву. Там, он положил их в локер при камере хранения на вокзале и запер ящик секретным кодом. Потом подошел к ближайшему телефону-автомату и набрал номер культурного атташе французского посольства, с которым до того имел дела как специалист по современной французской литературе.

Забыв почему-то, что все посольские телефоны прослушиваются, он четко продиктовал С. Татищеву номер локера и секретный код. Естественно, что когда Татищев приехал на Ленинградский вокзал, открыл локер и вынул оттуда сумку с крамольными рукописями, на плечо ему легла тяжелая рука майора Пронина, и он обнаружил, что окружен группой людей в штатском. В результате рукописи Солженицына были конфискованы, а Татищев и Эткинд почти одновременно отбыли во Францию – Эткинд, снабженный разрешением на постоянное жительство за границей, а Татищев, лишенный дипломатической неприкосновенности за попытку переправить за рубеж литературу, подрывающую существующий строй.

На чей-то вопрос, почему он вызвал Татищева по посольскому телефону без всяких предосторожностей, Эткинд ответил, что мысль о подслушивающих устройствах ему даже в голову не пришла. В этой точке своего рассказа Татищев, рожденный в аристократической семье в Париже, вдруг позабыл весь свой аристократизм и перешел на обыкновенный русский мат, выученный им за годы его дипломатического пребывания в Москве.

«Ему, трам-та-ра-рам, эта мысль в голову не пришла! – завопил он, трясясь от бешенства. – Хотел бы я увидеть, трам-та-ра-рам, такого советского интеллигента, у которого эта мысль хотя бы на миг в его трам-та-ра-рамной башке перестала гвоздить!» Надеюсь, никому не нужно объяснять, на что этот аристократ намекал.

Ничего не скажешь, в хорошем обществе оказался Андрей со своим письмом, предлагающем закрыть старейшую газету российской эмиграции! Правда, о покойном Крониде Любарском я ничего компрометирующего сказать не могу, - и потому думаю, что его взяли в компанию именно, как ничем себя не запятнавшего, – для камуфляжа.

Я понимаю, что все приведенные мной соображения – всего лишь косвенные свидетельства в пользу версии об агенте влияния, и вполне могут оказаться случайным набором разрозненных фактов. Но если в этой версии есть хоть доля правды, мне немного жаль Андрея-авантюриста. Ведь, садясь в тюрьму, - пусть хорошую, пусть милосердную, но все же тюрьму, - он вырвался из рядов и стал первым писателем земли Русской. Это немало, за это можно и пострадать! Но когда он вышел, он обнаружил, что место первого писателя земли Русской занято другим – за эти годы высоко взошла звезда Александра Солженицына.

И Андрею пришлось признать первенство Солженицына. Он, конечно, сделал это по-своему, по-Синявски, двулико и лукаво. Он сказал нам:

«Солженицын – писатель большой, он может позволить себе писать плохо. А я – писатель маленький, я должен писать только хорошо!»

Похвалил он Солженицына или обругал? Понимай, как знаешь.

***

Версий у меня получилось слишком много, и каждая грешит несовершенством. И поэтому ни одна не может конкурировать с цельным образом кошки Мурки, изрыгающей проклятия в наглухо закрытой машине. Я не говорю о Юлике и Андрее – у них были свои дела и свои отношения с властями, я всего лишь настаиваю, что для нас все началось с кошки.


К началу страницы К оглавлению номера
Всего понравилось:0
Всего посещений: 111




Convert this page - http://7iskusstv.com/2012/Nomer2/NVoronel1.php - to PDF file

Комментарии:

Незваный
Германия - at 2012-03-28 12:44:24 EDT
Всем.

Статья о Синявском в Википедии

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B8%D0%BD%D1%8F%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%90%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%B5%D0%B9_%D0%94%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

существенно изменена 14.03.2012.

В частности, исчезли сведения о родителях.
Имеется раздел "Слухи о связях Синявского с КГБ".

V-A
- at 2012-03-27 17:44:32 EDT
Скажите, Евгений Майбурд, Вы верите пумажке, ловко
состряпанной в недрах ГБ, поскольку она коррелирует с вашей
позицией? Или по заданию (шутка) ?

Е. Майбурд
- at 2012-03-27 16:18:41 EDT
Вчера Борис Дынин дал ссылку: беседа на российском телеканале. В числе прочего, о записке Андропова про Синявского. Если верить рассказанному со слов разных участников событий, картина вырисовывается следующая.

Работала комиссия по рессекречиванию документов КГБ.
1. Попалась им записка Андропова о Синявском. Из записки следовало, что (1) Синявский не работал на органы, (2) органы распустили слух, что он стукач, (3) он человек непредсказуемый и может создать новые проблемы, (4)рекомендация отправить его на Запад, чтобы он опять не стал "жертвой репрессий КГБ" в СССР. Решили записку не расскречивать.

2. Буковский интересовался документами о диссидентах. Ему давали рассекреченные. Как попала к нему записка Андропова, они не знают.

3. Буковский рассказал, что ему по ошибке выдали папку с запиской Андропова, каковую он отсканировал для себя.

4. Опубликованный текст записки - это сокращенная версия. Притом купированы как раз те абзацы, откуда следует непричастность Синявского. Кто это сделал, непонятно.
Буковский отказывается. Он передал текст Эд. Кузнецову в "Вести". Тот сообщил, что записка не версталась в полосу, и он указал верстальщику сократить ее. И надо же - тот выбросил как раз самое главное!

Только представьте себе. Публикуется сенсационный материал - исторический документ. Не каждый день, наверное, "Вестям" обламывалась записка Андропова о Синявском. Ну. не влезает в верстку, это бывает. Видать, в том номере и на той полосе было что-то еще более сенсационное и более историческое, чем записка Андропова, что-то такое, что невозможно было сократить, так что пожертвовать решили именно этим текстом. Допустим. Далее: редактор отдает сокращение на усмотрение верстальщика... И, немаловажно: газета не сообщает, что текст сокращен.
Темная история, как раз о нравах среди диссидентов.
Но все это уже вопрос побочный.

А в целом, картина правдоподобная, на мой взгляд, и можно считать, что на вопрос о Синявском получен достаточно надежный ответ.
Воронелям, наверное, пристало бы отреагировать (и может даже, боюсь сказать... извиниться?)

Лурье Люба
Хайфа, Израиль - at 2012-03-27 14:55:40 EDT
Возможно,"версии грешат несовершенством", но лит.ературный текст соблазнительно безукоризненный. Желаю автору вдохновенья.
Александр Избицер
- at 2012-03-27 08:04:32 EDT
Мои встречи с Синявским и Розановой были мимолётными, но достаточными для создания впечатления – разумеется, очень субъективного. Оно могло быть ошибочным, а могло и не быть таковым. Однако оно получило подтверждение, когда я узнал некоторые красноречивые детали об их бытие в Париже от людей, хорошо знавших эту пару. Критерии «плюс – минус», «за – против», «виновны – не виновны» в их случае не годятся из-за, как ни странно, своей однобокости - настолько непростые и крупные это люди.

Тем более, не об этом, по моему убеждению, говорит Н. Воронель, не суда ищет, не судилища требует от читателя.
Как верно отметил Виктор Каган, Нина (скажу другим словом) вопрошает. И её признание – «Но какая-то сила заставляет меня ворошить прошлое…» – столь же точно сформулировано, сколь и искренне. И меня сразило то, что силу эту Нина чувствует интуитивно, но настолько её интуиция пронзительна и, на мой взгляд, верна, что она сама, убеждён, не подозревает сколь драгоценен для её рассказа, сколь важен для него эпизод с Муркой – эпизод, показавшийся кое-кому лисьим зигзагом автора, некоей лишней, заметающей следы приправой, добавленной в «сосуд клеветника». Вот как случается нередко: то, что как бы очевидно, по сути своей далеко не столь очевидно.

Между тем, как мне представляется, в этой истории с кошкой – ключ к постижению внутреннего мира Синявских - именно то, что Нина Воронель не поняла, не увидела, но ощутила кожей с пугающей проницательностью . Парадокс же – в том, что, с одной стороны, без разъяснений мои слова кажутся бредом, искусственно напущенным туманом, однако, с другой – всё это и нельзя ни в коем случае разъяснять, и, кроме того, разъяснить невозможно. Поэтому квинтэссенцию этой работы Нины Воронель я, не задумываясь, формулирую словами Гамлета: «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио».

PS. Я знал хорошо не столько самого Эмиля Любошица, сколько жену его Симу Давидовну и их двух чудесных девочек. Сама по себе дружба с Любошицем, о которой упомянула Н. Воронель, дорогого стоит и многое говорит о самой Нине, поскольку Любошиц в те времена был человеком труднодоступным, скрытым, предельно осторожным и проницательным - по-видимому, именно таким и мог быть убеждённый сионист в тех обстоятельствах. И мне радостно, что этот замечательный врач и человек упомянут здесь с теплотой и благодарностью.

Щ-ский
Salem, ma, usa - at 2012-03-27 00:47:44 EDT
И возвращается ветер.
Много лет назад в этих же прИделах, мой друг и коллега высказал совершенно определенное и глубоко обоснованное сомнение в объективности супругов В. Но следствию даже не нужны знатоки: ничем не запятнанные, достойные люди никогда не дадут добро на большое плаванье кораблю "Дмитрий Хмельницкий".

Виктор Каган
- at 2012-03-26 16:23:04 EDT
Если сама статья вызывает вопросы (собственно, Автор её с вопроса начинает и вопросами продолжает), то дискуссия здесь и в Гостевой в значительной своей части иллюстрирует живучесть отложенных Драконом яиц.
Буквоед - Берлаге
- at 2012-03-26 14:47:34 EDT
Берлага
- at 2012-03-26 04:07:59 EDT
Так что не спешите клеймить Воронель, если она сложив доступную ей информацию толкует ее так как она ее толкует


А как с "презумпцией невиновности", за которую те же диссиденты боролись?

Берлага
- at 2012-03-26 04:07:59 EDT
Домыслы, догадки и версии о Синявском и не только о Синявском будут продолжаться пока в России не будет принят закон о люстрации, как например было сделано в Польше.
А что делать? Синявский был публичной фигурой, обстоятельства его отъезда знает только КГБ и остается только гадать о его роли за границей - был он просто агентом, агентом влияния или ничего подобного не было.
КГБ настолько густо пропитало агентами советское общество, что удивляться чему-нибудь трудно.
Я например никак не мог предполагать, что Михаила Казакова завербовали и в качестве задания поручили вступить в связь с какой-то американкой.
http://www.liveinternet.ru/users/dayfed/post162939351/
Как-то Казаков и агент КГБ, что-то не складывается. Про него и не подумаешь. А ведь было.
КГБ умело ломать людей и навязывать свою волю. Помню сколько видных диссидентов публично каялось.
А ведь это были герои. Так что не спешите клеймить Воронель, если она сложив доступную ей информацию толкует ее так как она ее толкует. Может совсем закрыть тему и объявить мораторий на предположения, был или не был тот или иной человек агентом КГБ. Ждать люстрации. Но в России подобного закона принято никогда не будет.

Б.Тененбаум-Буквоеду
- at 2012-03-25 23:42:12 EDT
"... То, что пост фактум начинаются "разборки" между бывшими диссидентами, меня уже не удивляет ...´
Наверное, это стандартное дело во всякой политической эмиграции ? Помните, какие свары были среди белоэмигрантов ? Вплоть до убийств ...

Буквоед
- at 2012-03-25 23:22:28 EDT
То, что пост фактум начинаются "разборки" между бывшими диссидентами, меня уже не удивляет: красная оспа поразила всех. Но не могу продолжать удивляться тому, как лихо тех или иных записывают в сексоты. Дорогие мои! Ни одна спецслужба мира, даже островов Тонга, не выдает своих агентов и не ведет себя так, чтобы на них попало подозрение. И ни тем, кто раскручивал "дело Кипниса", и ни г-же Воронель не известно и не может быть известно, кто кем был. Ибо, если бы было известно, то после доведения ими этого факта до сведения "широкой общественности", у них возникли бы такие проблемы, что врагу не пожелаешь. Но, увы, нет предела ни человеческой глупости, ни человеческой непорядочности.
moriarti
- at 2012-03-15 11:11:24 EDT
Спасибо!
Марк Фукс
Израиль - at 2012-03-05 05:22:42 EDT
«Все ясно ревности – а доказательств нет». М. Лермонтов

Я долго собирался со своей реакцией на воспоминания Нины Воронель.
Уже в первом предложении своего рассказа автор задается вопросом: «Я спрашиваю себя - зачем я это пишу?»
И далее продолжает:
«Нужно ли сохранять истинную правду о тех, кого уже нет с нами, - не о мифических фигурах, а о живых людях со всеми их достоинствами и пороками?
Не знаю.
Но какая-то сила заставляет меня ворошить прошлое, выкапывая оттуда несущественные мелочи, осколки событий, обрывки разговоров.»

Я бы отметил для себя полную уверенность Нины Воронель в том, что она является носителем и хранителем «истинной правды».
Движет ли автором чувство мести?
Имеем ли мы дело просто со скверным характером, и ревизией отношений, своего восприятия событий.
Быть может, это желание восстановить справедливость, передать нам свои сомнения или их отсутствие в деле, где личное переплелось с общественным, где столько игроков на сцене, столько интриг и вопросов.
Да что там Даниэль и Синявский в теперь уже далеком прошлом, если действия моих современников и сограждан, действующих сейчас политиков, писателей и журналистов заставляют меня рыться в толковых словарях и уточнять значение понятия «агент влияния».
Вот и меня подмывает порой бросить свои обвинения в тот или иной адрес.
Дело опасное.
Некий приличный врач и известный литератор (из наших, русскоязычных) собрал множество разоблачительного материала об одной из фигур израильской политики, выпустил книгу под интригующим названием, попал в судебное разбирательство, проиграл процесс и по приговору суда выплачивает огромные деньги истцу.
Держащие руку на пульсе израильской действительности знают, о ком и о чем идет речь.
Я написал в начале слова «полная уверенность Нины Воронель», но затем обнаружил, что ее, полной уверенности у нее нет, она сама замечает:
«Версий у меня получилось слишком много, и каждая грешит несовершенством.»

P.S.
(Не имеет отношения к данному посту, но содержит убедительную просьбу.)
Господин Суходольский, я был бы Вам благодарен, если бы не удостаивали меня своим вниманием. Я в свою очередь обязуюсь не обращать внимания на Вас. Достали Вы меня своей душевной простотой.
М.Ф.



Либерал
- at 2012-03-04 10:17:33 EDT

Г-жа Воронель пишет, что её супруг, Александр Воронель, работал в Объединённом Институте Ядерных Исследований. Можно предположить, что все сотрудники этого института по причине непосредственного участия института в разработках ядерного оружия имели высокий допуск к секретным материалам.

Чета Воронель подала заявление на выезд в Израиль в 1972 году и получили разрешение на выезд в 1974 году.

Если Александр Воронель действительно имел высокий допуск к секретности, то интересно было бы узнать от госпожи Воронель, каким образом им удалось получить разрешение на выезд в такой сравнительно короткий срок. Обладателей допусков держали долгими годами в отказе!

Кстати, Нина Воронель могла бы использовать этот сюжет для развёрнутого описания какой-нибудь версии о собственном супруге по аналогии с её версией об «агенте» Синявском, созданной ею на основе её довольно аналогичных рассмотрений.

Борис Дынин
- at 2012-03-04 03:10:50 EDT
Из текста Нины Воронель:

1. Нужно ли сохранять истинную правду о тех, кого уже нет с нами, - не о мифических фигурах, а о живых людях со всеми их достоинствами и пороками?

2.А что, если на миг предположить, будто весь этот непостижимо громогласный судебный процесс был задуман и затеян советскими властями специально для того, чтобы помочь Андрею стать в будущем крупномасштабным агентом влияния?

3. А сам Андрей? Уж он-то, если поверить этой соблазнительной версии, не сомневался, что его ждут тюрьма и лагерь. Неужели его тщеславие было так велико, что он готов был смириться со всеми лишениями лишения свободы?...Вряд ли нам когда-нибудь удастся узнать, что могло бы заставить Андрея принять предложение властей стать агентом влияния такой дорогой ценой, разве что Марья выдаст под занавес какой-нибудь свой вариант.

Третье замечание, как кажется, сводит на нет первое об «истиной правде». Нина Воронель сама отмечает, что версий получилось много. Но мне кажется, она сама склона принять последнюю, «истинная правда» которой не сохранена, а реконструирована ею. Как к этому отнестись?

Я присоединяюсь к Игреку: «Мне кажется, Нина Воронель, в отличие от нас, отзывающихся на ее статьи и версии, жила и, слава Богу, еще живет в этой конкретной проблеме последние 50 с лишним лет. И ее не может не волновать, что там случилось на самом деле, потому хотя бы уже, что случись подобное на пяток лет раньше, то ни ее, ни ее мужа уже давно не было бы в живых. И у нее, в отличие от нас, есть моральное право разобраться наконец в том, кто заварил всю эту бучу».

Но это во многом значит, что «героем» публикации являются не только «Юлик и Андрей» (и, позволю себе сказать, не столько), но и (а, скорее всего, прежде всего) сама Нина Воронель. Тогда ее слова об «истиной правде» становятся понятными – это ее переживание опять и опять событий ее жизни, ее смыслов и трагедий. И я кланяюсь ей, даже с сомнениями в отношении последней версии. Она несколько раз подчеркнула, как важно быть осторожным в осуждении людей, не будучи уверенным, как поступил бы сам на их месте (а как большинство из нас может быть уверенным в таком вопросе?). Так и я хочу спросить, кто с легкостью может быть судьей ее по-пыток восстановить «истинную правду» тех событий, оставивших столь много нравственных вопросов. Можно сказать ей: «Нет архивных доказательств, молчи», но она не молчала, когда говорить было опасно. Отсюда ценность ее воспоминаний, ее сомнений, ее поисков истинной правды. Многие из нас тоже из той жизни. Есть что вспомнить, есть над чем задуматься.

И в связи с этим я также прошу Самуила поместить его постинг в Гостевой от 03 Mar 2012 06:49:29. Он заслуживает не быть затерянным в архивах Гостевой.

Виктор Каган
- at 2012-03-03 10:51:50 EDT
Либерал
- at 2012-03-03 09:58:44 EDT
Вопрос, зачем Нина Воронель выдаёт эту писанину? Может стоит спросить на этот счёт ВЕКа?

Не знаю, кто Вы, но при таких вопросах обычно достаточно осмотра спрашивающего.

М. Аврутин
- at 2012-03-03 10:32:34 EDT
Игрек
- at 2012-03-03 00:28:54 EDT

«Я, например, не могу себе представить любого Генерального конструктора без клички в КГБ». – А как же без этого, ведь многие прошли ГУЛАГ (и Королев, и Туполев, и Глушко, и т.д.). У каждого Генерального, кроме того, был зам. по режиму – гебист, как правило, из проштрафившихся.
«Поэтому, если когда-нибудь появятся доказательства, что, к примеру, Сахаров сотрудничал с органами…». – Конечно, сотрудничал. Вспомните, кто курировал создание ракетно-ядерного щита. Вот только сотрудничество этих людей нельзя сравнивать с сотрудничеством ваших сокурсников или того же Солженицына с Синявским.

Какой бы опер посмел вербовать Королева, Глушко, Сахарова, др. такого же ранга? Они ходили в «кабинеты», доказывали, убеждали, наконец, даже требовали чего-то.

До какой степени нужно быть «свиханутым», чтобы поставить рядом Сахарова и Солженицына. Когда Твардовский по согласованию с Хрущевым вытянул Солженицына с его рассказиками, Сахаров успел сделать «оглушительную» карьеру. Будучи намного моложе всех других руководителей на объекте, который в ЦК называли Арзамазской синагогой, он мог бы стать неформальным руководителем всей отрасли, роль которого выполнял уже тяжело больной Курчатов. И он от всего отказался, осознав опасность, которую представлял разработанный им заряд в руках той банды.
Я писал об этом: http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer20/Avrutin1.php

Либерал
- at 2012-03-03 09:58:44 EDT
Е. Майбурд
- Fri, 02 Mar 2012 22:05:58(CET)

Дочитал с трудом, от брезгливости.
Гнусно.

——————————————————————————————————
Элиэзер М. Рабинович
- Fri, 02 Mar 2012 23:32:26(CET)

Евгений Майбурд сказал всё одним словом. Я не понимаю, как можно читать эту политическую графоманию. Г-жа Воронель зациклена на обвинениях Синявского и других в сотрудничесте. И, извинте, Самуил, история о кошке - сивокобыльный бред с целью придать налёт художественности гнусным сплетням о людях, которые уже не могут оспорить их в суде.

///////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Господа Майбурд и Рабинович!

Полностью согласен. Вопрос, зачем Нина Воронель выдаёт эту писанину? Может стоит спросить на этот счёт ВЕКа?

Соплеменник
- at 2012-03-03 05:19:36 EDT
Aschkusa - Националкосмополиту
- at 2012-03-02 21:04:57 EDT
Дорогой Националкосмополит,
побойтесь Б-га. Примаков командовал внешней разведкой - ГРУ.
====================================================================
Неверно. ГРУ (военная разведка) - одно из Управлений Генштаба. К нему Примаков не имел прямого отношения.
Он был сотрудник КГБ и, позже, одно время, действительно был директором СВР (якобы отделённой от ФСБ).
Сейчас директор СВР - некто Фрадков.

Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2012-03-03 02:04:51 EDT
В художественном отношении написано замечательно. В цитате Пушкина надо бы восстановить Л в "мыслил"
«Кто жил и мыслиЛ, тот не может, в душе не презирать людей». Нужна ли запятая после "может"?

С другой стороны круг диссидентов всегда отличался cвоей паранойей, где каждый подозревал каждого - да ещё и ГБ инсинуировала всякие слухи. Так что абсолютную правду мы узнаем когда будут, наконец, открыты все архивы КГБ.
Обвинение Нины Воронель очень серьёзное, аргументация и цепочка доказательства - так себе. Поэтому изложенное автором очевидно всё-таки не самая абсолютная истина.

Виктор Каган
- at 2012-03-03 00:44:05 EDT
Игрек
- at 2012-03-03 00:28:54 EDT
Мне кажется, Нина Воронель, в отличие от нас, отзывающихся на ее статьи и версии, жила и, слава Богу, еще живет в этой конкретной проблеме последние 50 с лишним лет. И ее не может не волновать, что там случилось на самом деле, потому хотя бы уже, что случись подобное на пяток лет раньше, то ни ее, ни ее мужа уже давно не было бы в живых. И у нее, в отличие от нас, есть моральное право разобраться наконец в том, кто заварил всю эту бучу. А то, что кто-то заварил - это однозначно. И вопросов процесс и все последующее время задали слишком много. Выносить ли это на всеобщее обозрение - вопрос другой.


Никаких обид. Не возражу ни словом, ни полсловом. Но именно в этом другом вопросе и весь вопрос. Только об этом и сказал.

Игрек
- at 2012-03-03 00:28:54 EDT
Мне кажется, Нина Воронель, в отличие от нас, отзывающихся на ее статьи и версии, жила и, слава Богу, еще живет в этой конкретной проблеме последние 50 с лишним лет. И ее не может не волновать, что там случилось на самом деле, потому хотя бы уже, что случись подобное на пяток лет раньше, то ни ее, ни ее мужа уже давно не было бы в живых. И у нее, в отличие от нас, есть моральное право разобраться наконец в том, кто заварил всю эту бучу. А то, что кто-то заварил - это однозначно. И вопросов процесс и все последующее время задали слишком много. Выносить ли это на всеобщее обозрение - вопрос другой. Но тоже не такой уж и сложный. Почему-то существует странное мнение, что десталинизация и открытие архивов КГБ - дело хорошее. А когда дело касается конкретных людей, особенно с хорошей репутацией, то - это дело плохое. Или даже гнусное. Хотя и пьяному ежику понятно, что система засасывала не только негодяеев.
Иногда легче поверить, что виновата кошка, чем кто-то, долго бывший символом или иконой. Когда-то и Владимир Ильич был иконой. И не все сотрудничающие с КГБ были одинаковыми сволочами. Мой можно сказать товарищ по группе в институте был завербован на первом курсе в результате специально спланированной провокации, чему я был случайным свидетелем, хотя ничего тогда не понял. О чем близкие друзья узнали с самого начала. Ни в чем его за пять с половиной лет учебы обвинить не могу. Как он там выкручивался - не мое дело. А мой самый близкий товарищ по институту уже через пару лет после института рассказывал как его долго вербовали и как он сумел с трудом выкрутиться. И стоило это несотрудничество ему - не дай бог никому. А поскольку все же в последствие он стал одним из крупнейших советских конструкторов в очень военной тематике, то думаю, что на сотрудничество пришлось пойти. Иначе, как мне кажется, в той системе не могло быть. Я, например, не могу себе представить любого Генерального конструктора без клички в КГБ. Поэтому, если когда-нибудь появятся доказательства, что, к примеру, Сахаров сотрудничал с органами в чем-то, то эту информацию надо переваривать не как саму по себе, а только в соотношении со всей его жизнью и с тем, что он в жизни сделал.
Я так думаю. Извините, если кого-то обидел.

Виктор Каган
- at 2012-03-03 00:12:27 EDT
Читал и ёжился от вопроса: "Зачем?!"/ Если речь идёт о восстановлении исторической справедливости, то делать это нужно с неоспоримыми фактами в руках. А так ... комбинация дел Ходорковского и Магнитского. Одним словом, Басманный суд. Жаль.
Элиэзер М. Рабинович
- at 2012-03-02 23:32:26 EDT
Евгений Майбурд сказал всё одним словом. Я не понимаю, как можно читать эту политическую графоманию. Г-жа Воронель зациклена на обвинениях Синявского и других в сотрудничесте. И, извинте, Самуил, история о кошке - сивокобыльный бред с целью придать налёт художественности гнусным сплетням о людях, которые уже не могут оспорить их в суде.
Е. Майбурд
- at 2012-03-02 22:05:58 EDT
Дочитал с трудом, от брезгливости.
Гнусно.

Aschkusa - Националкосмополиту
- at 2012-03-02 21:04:57 EDT
Дорогой Националкосмополит,

побойтесь Б-га. Примаков командовал внешней разведкой - ГРУ.

Националкосмополит
Израиль - at 2012-03-02 13:55:46 EDT
Все диссиденты первого уровня: Сахаров, Солженицын, Щеранский, Якир, Красин, Синявский, Даниэль, Аксенонв, Зиновьев, Гинзбург являлись агентами КГБ либо «в светлую», либо в тнмную (хотелось бы так думать о Сахарове).
Их использовало КГБ для того, что бы контролировать и выявлять врагов режима более мелкого уровня, входящего в их круг.
Тогда в час икс можно произвести нейтрализацию врагов Советской Власти.
Кроме того по этим каналам можно засылать своих агентов в иммигрантскую среду на запад.
Система эта работает даже не с 1917 года, а видимо еще со времен Французской революции.
Все, кто был осужден по так называемым «антисоветским статьям» и сидел в специальных логерях для антисоветчиков под контролем международных правозащитных организаций были агенты влияния КГБ, причем на 99% в светлую, а не в темную.

Только антисоветчики, сидящие по уголовным статьям : взяточничество, спекуляция, хранение наркотиков и оружия, попытки убегания на Запад с приминением террористических методов были процентов на 50% чисты от вербовки КГБ.

Кто точно знает практически всех завербованных диссидентов, так это Евгений Примаков; но он молчит, и не хочет исповедоваться перед Богом и людьми.

Самуил
- at 2012-03-02 07:55:49 EDT
Вдогонку к сказанному: касательно поведения Эткинда как улики против него. Я ничего, разумеется, не могу (и не хочу) утверждать pro et contra. Просто приведу пример.

Был у меня хороший приятель-сотрудник. Добрый, порядочный, разумный, исключительно эрудированный, талантливый человек. Но, увы, страдал эдакими «приступами временного идиотизма». Достаточно ему было слегка выпить или даже без выпивки, просто возбудиться от шумной компании, веселого разговора, дружелюбных (как ему в тот момент казалось) лиц. О беде этой близкие знали и старались предупредить, но... не всегда получалось. Вот к примеру, идем в гости (мы жили по соседству и часто ходили вместе). Супруга всю дорогу его инструктирует: «ты ж смотри, там будет Маша N» — (которая, бедняжка, долгие годы не могла забеременеть, лечилась, наконец, вроде бы получилось и... не смогла выносить) — «так ты смотри у меня, не ляпни там ничего. Чтоб на темы акушерско-гинекологические ни слова!» Я был знаком с приятелем лет двадцать и никогда он этих тем не касался, да и с какой стати. Так вот, о чем он без удержу говорил в этот вечер? Именно: о вычитанных где-то сведениях касательно лечения бесплодия и предотвращения выкидышей. И заткнуть рот было невозможно, так что в конце концов с несчастной Машей случилась истерика... Или вот: возвращаемся из командировки. В купе еще двое. Один — развеселый, общительный молодой человек — тут же извлекает бутылочку коньячка, разливает, заводит задушевные беседы. Сперва о погоде, о футболе. Затем анекдотцы про Василия Иваныча, потом про еврея-парикмахера — «так чего вы начали с моей парикмахерской?» Дальше больше. Я с ужасом вижу, что товарищ мой входит в этот свой раж — появляется идиотический блеск в глазах. Давлю его ногу. «Чего ты мне наступаешь на ногу? Тут же все свои, друзья!» Обращаясь к компании: «а вот я тоже расскажу анекдот... Андропов от сети, Черненко — на батарейках... Нет, наоборот... Ха-ха-ха!» Обращаясь ко мне: «Алик Такойтоштейн его мне рассказывал... Ну, помнишь? Который из ГПИ-6, он еще «Чонкина» отъэрил, давал почитать... Умора!» Выволакиваю наконец поганца в коридор: «ты совсем о#уел? Ты ж только что Алика посадил на десять лет! И нас за компанию. Убить тебя мало!» Вижу как блеск в глазах сменяется ужасом, человек хватается за голову... Несколько раз такое случалось, я уж думал, что «приплыли», но... Бог миловал!..

Самуил
- at 2012-03-02 07:45:31 EDT
После прочтения осталось вот так, по отдельности: вкусовое ощущение (послевкусие) от художественного текста и некие логические выводы от полученной информации. Что до ощущений, они — прекрасны. Прозу Нины Воронель люблю (книжки — покупаю). И... можно не продолжать, все сказано. Что же до выводов, они таковы. Рассказ содержит две рассказа: один о бедствиях, обрушившихся на семью Ш. и на семью рассказчицы; другой о долгих, мучительных размышлениях и выводах автора касательно роли Андрея Синявского как агента влияния. Один из рассказов совершенно фантастический, я бы сказал даже, — мистическое фэнтэзи, другой — абсолютно реалистический, документальный. Естественно, второй безоговорочно убедителен, а первый не то что неубедителен, он просто вне сферы хоть какой-то убедительности, как рассказы про Санта Клауса для читателей старше десяти лет.

Думаю, не стоит уточнять, что документально и безоговорочно убедительной для меня является история про кошку (это какими надо было быть идиотами этим взрослым, вроде бы далеко не глупым людям, чтобы пойти на такой безумный риск: навлекать на себя проклятие кошки!.. ну и получили полной мерой). Рассуждения же про агента влияния — чистая фантастика. Даже не научная. Судите сами: 1952-й год. 26-летнего младшего сотрудника ИМЛИ, недавнего студента, загружают на бомбардировщик и везут в Вену «для свидания с дочерью французского военного атташе». Кто мог санкционировать такое «свидание»? Думаю, что и всесильный министр госбезопасности Игнатьев самостоятельно не мог. Только с санкции товарища Сталина. И для чего же это было проделано? А для того, что Синявский, он пока ни строчки не написал, но через несколько лет обнаружит литературные дарования, начнет сочинять антисоветские произведения, задумается, как же их передавать на Запад, и вспомнит про свидание с Эллен Замойской, которое ему за десять лет до того сам Иосиф Виссарионович предусмотрительно устроил. Для чего? Как это «для чего»? Мы потом его (с будущим подельником) разоблачим, устроим громкий политический процесс, он отсидит пяток лет, затем выпустим на Запад и будем там, через двадцать-тридцать лет иметь своего агента влияния, с репутацией диссидента и авторитетом в кругах западной интеллигенции... Да-а-а, много чего понаписано было про всесильное Кэй-Джи-Би, но такое... «крокодилы, пальмы, баобабы и жена французского посла». То есть, «дочь французского атташе»... Горизонт планирования — четверть века. Непонятно только, при эдаких-то сверхчеловеческих возможностях предвидеть ход событий и поступки людей, на кой ляд Кэй-Джи-Би сдался какой-то Синявский, когда власть над миром и так гарантирована...

Ну вот, может показаться, что отзыв негативный. Это не так! Если не нравится что-то, я не пишу отзывов вовсе (если нравится, то частенько тоже не пишу из-за банальной нехватки времени). Рассказ очень понравился, а из умозаключений не все показались заключениями ума (pluralitas non est ponenda sine necessitate).

Либерал
- at 2012-02-29 20:07:13 EDT
М. Аврутин
- Wed, 29 Feb 2012 18:21:54(CET)

А вот другая попытка опровержения, в которой о версии вообще ни слова, а только об авторе версии, что вразрез с действующими здесь правилами.

//////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

Г-н Аврутин!

В том-то и дело, что г-жа Воронель своими нелепыми инсинуациями о, якобы, «агенте» Синявском, претендует на предложение некой версии, в то время, как никакой версии нет. Г-жа Воронель и сама-то говорит, что нет у неё никаких доказательств. Но говорит она это с искусством опытной сплетницы.

Дескать, ничего не могу я, Нина Воронель, доказать, но непонятно, почему Синявскому так хорошо жилось шесть лет в лагере, а вот Эдуаду Кузнецову плохо жилось? Подозрительно это! И опять, ничего дурного конкретного я, Нина Воронель, не привожу, но подозрительно это, как Синявский себя в иммиграции вёл, хоть я и не говорю прямо, что он был агент, но всё равно мне, Нине Воронель, подозрительно и я таки не знаю агент он или не агент, но подозревать ведь можно! А вдруг таки агент!? Значит я, Нина Воронель, права.

Недурной, испытанный метод оклеветать человека!

Опус Нины Воронель это стряпня памфлетного, клеветнического характера, оскверняющая память известного литератора, пострадавшего за свою антикоммунистическую деятельность. Подобная стряпня идёт вразрез с элементарной этикой и я, полагаю также и с правилами на гостевой.

V-A
- at 2012-02-29 18:47:43 EDT
М. Аврутин
Ну, так покажите их. Не бойтесь оторвать уши - не ваши же.


Ну хотя бы вот:
зачем Советским властям понадобилось поднимать такой шум вокруг, вообще-то говоря, незначительных прегрешений Аржака и Терца? Кому было выгодно привлечь к ним внимание всей мировой общественности?

М. Аврутин
- at 2012-02-29 18:21:54 EDT
V-A
- at 2012-02-29 18:05:48 EDT
"Тем более, что некоторые из "доказателств" явно притянуты за
уши".

Ну, так покажите их. Не бойтесь оторвать уши - не ваши же.
--------------------------------------------------------------------------------
Либерал
- at 2012-02-29 18:01:40 EDT

"Следуя по тропе инсинуаций и домыслов... Описанная Вами Ваша мания преследования... То ли имеете Вы на Синявского застарелый, ноющий зуб...".

А вот другая попытка опровержения, в которой о версии вообще ни слова, а только об авторе версии, что вразрез с действующими здесь правилами.

V-A
- at 2012-02-29 18:05:48 EDT
По косвенным признакам, конечно, судить никак нельзя. Тем
более, что Синявский таки сидел и отнюдь не в курортных
уссловиях. УДО ему не дали. То есть никаких шкурных мотивов
для Андрея не просматривается.
Единственно, есть свидетельство однокашника и друга Сергея
Хмельницкого. Но таких друзей - за нос да в музей.

Мне кажется нет оснований утверждать что Синявский был
агентом КГБ. Впрочем, нет также оснований считать, что и
не был. Но, поскольку Андрей Донатович сам ответить не
может, то обвинения в его адрес не очень хорошо пахнут.
Тем более, что некоторые из "доказателств" явно притянуты за
уши.

Либерал
- at 2012-02-29 18:01:40 EDT
Г-жа Воронель!

Следуя по тропе инсинуаций и домыслов по поводу роли Андрей Синявского, проторенной Вашим супругом, А. Воронелем, Вы преподнесли читателя очередной опус, который можно многообразно охарактеризовать как «я-слышала-но-не-уверена», «я-думаю-но-доказательств-не-имею», «так-как-Синявский-что-то-непонятное-сделал-значит-агент», «жилось-Синявскому-в-лагере-легко-тем-более-агент» и т. п.

Описанная Вами Ваша мания преследования духом кошки служит простой цели: под покровом описания этой нелепости, достойной воображения Васисуалия Лоханкина, представить Вашу сплетню, Ваше обсцессивное стремление изобличить Синявского, как агента, в качестве некой версии, достойной рассмотрения.

Г-жа Воронель! Мне неясно, с чем связаны попытки четы Воронель очернить известного давно ушедшего писателя. То ли имеете Вы на Синявского застарелый, ноющий зуб, который не даёт Вам покоя и после его смерти, то ли гложет Вас зависть о том, что Ваш давний близкий знакомый, Синявский, сделавший крупный вклад в литературу, до сих пор знаменит и останется знаменитым на долгое время, а Вы вот поменьше знамениты? Но мне ещё менее ясно то, что Вы, занимаясь смехотворными домыслами в надежде бросить тень на мёртвого Синявского, не осознаёте, судя по всему, что Ваши инсинуации выставляют Вас самих, мягко говоря, не в лучшем свете, не нанося при этом никакого урона образу Синявского.

М. Аврутин
- at 2012-02-29 17:40:19 EDT
Ontario14
- at 2012-02-29 17:14:38 EDT

"Так можно нарыть кучу "косвенных доказательств", изобличающих "профессионалов" высшего класса - Сахарова, Гинзбург, Ковалева, Марченко, Буковского... да кого хотите".

Для начала хватит и этих. Копайте, излагайте, а мы с интересом будем читать.

Ontario14
- at 2012-02-29 17:14:38 EDT
М. Аврутин
- at 2012-02-29 08:45:12 EDT
А что можно противопоставить 20-летним размышлениям автора над судьбой Синявского? - Презумпцию невиновности? Отсутствие документальных подтверждений? Конечно, мы же не можем уподобляться...Но ведь профессионалы следов не оставляют, или почти не оставляют. Поэтому логически непротиворечивых косвенных доказательств для суда истории достаточно, а другого не будет.

*********
Так можно нарыть кучу "косвенных доказательств", изобличающих "профессионалов" высшего класса - Сахарова, Гинзбург, Ковалева, Марченко, Буковского... да кого хотите:-)

М. Аврутин
- at 2012-02-29 08:45:12 EDT
Но, как написано! Прочитал с большим интересом. А что можно противопоставить 20-летним размышлениям автора над судьбой Синявского? - Презумпцию невиновности? Отсутствие документальных подтверждений? Конечно, мы же не можем уподобляться...Но ведь профессионалы следов не оставляют, или почти не оставляют. Поэтому логически непротиворечивых косвенных доказательств для суда истории достаточно, а другого не будет.
Игрек
- at 2012-02-29 05:42:43 EDT
Совершенно блестяще написано. Женская интуиция, как обычно, сильнее даже происков кошки Мурки.
Соня Тучинская
Сан Франциско, - at 2012-02-29 04:55:11 EDT
Нина!

Ваши книги, пьесы, переводы - насладительное чтение для всех, кто "знает русский алфавит".
У меня в домашней библиотеке полка отдельная выделена для Воронелей - Нины и Саши.

Мы с Тютчевым присоединяемся к поздравлению Редактора:

Есть интернет за неименьем ног,
Неси он к вам мой стих полушальной.
Да сохранит вас милосердый бог
От всяких дрязг, волнений и тревог
И от бессонницы ночной.



Ontario14
- at 2012-02-28 18:12:34 EDT
Удовольствие от рассказа даже не было испорчено моим недоумением (по причине неинформированности, наверное) по поводу "любви" к Синявскому.
Мазаль тов автору !

_Ðåêëàìà_




Яндекс цитирования


//